Прежде, чем начать разговор о наименее известной и лучшей по автооценке поэме Андрея Белого, я бы просил согласия у читателя договориться об одном важном, на мой взгляд, обстоятельстве.
Глоссолалия – ворожба, ритуальное выкрикивание, заговаривание, звукословие, как лучше всего определил сам автор. Но поэма Андрея Белого называется Глоссалолия. Издана в 1922 году, в Берлине, как сейчас вижу, издательство «Эпоха». Много лет была гордостью достаточно скромной библиотеки, любимая книга.
Ниже мне придётся вернуться к этому вопросу подробней, осветив общую проблему корректуры, необходимой в ряде случаев некритически изданного текста поэмы о звуке Белого. А я беру на себя смелость называть её Глоссалолией.
На фоне того огромного внимания, которым пользовалось творчество Андрея Белого за последние полвека (у западных славистов в первую очередь), вопиющую незамеченность этого произведения – лучшей из трёх поэм, написанных Белым, по крайней мере, по мнению автора, – можно списать, разве что, на шоковое состояние большинства исследователей, ими испытываемое вследствие длительного погружения в стихию и методичного анализа двух звёздных романов Поэта1 Но и в отечественном беловедении дела обстоят не лучшим образом. Глоссалолию практически не помнят. Хотя вроде бы тот факт, что автор в первую очередь поэт, пока не забывается. Некоторыми даже акцентируется. Философ В.Бибихин, в частности, сумел найти ёмкую формулу, давая некое общее определение творческому пути и установкам А.Б.: «Отход от литературных традиций был у Белого одновременно возвращением к прадревнему лирическому началу». Так оно вернее. Лучше не забывать о том, что перед нами поэт.
Хотя прогресс в отношении русских философов к А.Б., само по себе успех не малый на ниве отечественной словесности. Если слегка оглянуться, чего только не обнаружишь. Видный писатель Алексей Ремизов, автор презабавного лубка (и еще немногого — «Неуёмный бубен» это литература хорошая, но 19 века) назвал А.Б. «трескучей заратустрой» — все проглотили. Портреты-мнения Цветаевой и Ходасевича вроде бы живо заинтересовали – но не более. Мандельштам своим отзывом на «Записки чудака» А.Б. смутил умы, стихи его к последнему не скрашивали ситуации. К.Мочульский – продемонстрировал среднеэмигрантский взгляд на вещи, по неведомой причине он объявил крушением «стилистическую революцию» А.Б., рядом же так сильно оговариваясь относительно переворотного значения первых романов, что как это у него всё вместе получается — непонятно. Но вот пришёл Набоков, сказал то-то – все от Белого тут же без ума. В основном на Западе. В постсоветской России А.Б. постепенно вернули на книжные полки (казалось бы). Грех жаловаться, если б под ремизовскую дудку (а это ведь он написал «Пляшущий демон; Танец и слово»!) всегда плясали, — то и «Петербурга» не увидели бы. Тут я загнул, разумеется, роман не мог не выйти в свет, рано или поздно. Но тем не менее. Иванов понадобился Разумник, да Блок рядом, а не они – не вышел бы «Петербург» ещё до первой Мировой. А там поди знай, ситуация могла сложиться как угодно не в пользу.
Я склонен с опаской предполагать, что в определённых философских кругах тех времён, Андрея Белого не очень поняли-приняли в силу неумения не столько даже танцевать, сколько – оттянуться в танце. Тяжело себе представить Бердяева, танцующим фокстрот. Да, именно оттянуться. До самых острых озарений! А Белый, Борис Николаевич, ведь очень странное развитие мировидения, миропереживания включает в себя псевдоним Андрей Белый. Только по вехам пройтись – прозрачней картина сразу: Соловьев поначалу, а далее – Бёме, Ницше, Штейнер. Это же немыслимый букет! Ладно – русский, немцы – ужаленные Истиной! Белый переживал собственную озарённость, как небывалую мистерию. Мистическому мировоззрению он был предан до ногтей, до дыхания и колечек дыма, выпущенных изо рта вслед за лёгкой затяжкой. Встречу со Штейнером я бы рискнул отнести к разряду решающих совпадений, подарков судьбы. Белый обрёл более твёрдую почву своим «догадкам» из «эпохи зорь», благодаря этой встрече. И своему волхвованию тоже. Он обрёл то, что искал. Точнее, набрёл на свояси. Надо отдать должное его последовательности, не о каждом из литературных «подельников» той эпохи скажешь.
Его одержимость мистицизмом смущала и, возможно, по сей день смущает кого-то. Да и самому А.Б. одного мистического тумана, как любили выражаться Совки, явно казалось недостаточно. Ревностная апелляция А.Б. к точным и другим наукам была призвана увязать скорее, чем наоборот, современные научные данные с мистическим миропониманием: физическая картина мира должна быть вписана в атлас картографии духа в понимании поэта. Так мне видится сей предмет. Однако тот факт, что он докопался до языка, почему-то ускользнул из поля зрения литературоведов.2 Не до своего стиля, неподражаемого индивидуального письма – такая проблема решалась им каждый раз заново, начиная с «Симфоний», и решалась всегда однозначно: отливка неслыханной формы, относительно степени музыкальной щедрости неслыханной (хотя именно он произнёс в 1907-м: «Долой музыку!», признаваясь, тем не менее, в своём влечении к музыке в ходе полемики с Блоком). Я говорю о другом. Я говорю о Глоссалолии. Поэме о звуке. Время написания этой поэмы – кульминационный момент творческого обладания истиной автором «Котика Летаева», уже созданного, хотя ещё не увидевшего свет. Она построена и организованна ничуть не менее самобытно, чем его романы. Не походит ни на одну из поэм автора. Перекликается с чуть более ранним сочинением К.Бальмонта «Поэзия как волшебство», но куда головокружительней и, несомненно, жарче со-пережита автором. Главный герой и объект наблюдений – язык, а по большому счёту, пра-язык. Здесь Андрея Белого ожидает мир ошеломительных находок и прозрений!
Передача сокровенного знания через язык – что может быть очевидней для поэта. Тут поистине залежи. Как не окунуться в язык полностью, начиная с наблюдения над рождением звука (фонемы), тем самым, обращаясь к физиологии походя, описывая возникновение звука в ракурсе взгляда из глотки, и кончая изучением корневых гнёзд происхождения слов, сочетаний и смысла. Последнего, впрочем, слегка сторонясь. Как и образа. Ведь поэма о звуке. О его первичности и первобытности. О с трудом нащупываемой взаимосвязи человеческой мимики и звука. Автор поэмы не раз подчёркивает, что не претендует на научную ценность, обоснованность и т.д. Зря, на мой взгляд. Всё ему известное собрано с незаурядной проницательностью, несмотря на некоторые досадные огрехи в цитатах и транскрибировании, к чему мы ещё вернёмся, а выговорено им это почерпнутое в лучших авторских традициях – сгореть можно, настолько знойно! Антропософская прививка, если иметь под нею в виду ряд кивков и ссылок на Рудольфа Штейнера, ни в коей мере не умаляет великолепия пассажей Белого и качественности глубокого подхода в разработке темы. Поэма его ёмкая (75 глав, в оригинале заключительная пронумерована 74-й, а 46-х было две) и легко вбирает кое-какие положения Доктора, аккумулируя, обогащая и трансформируя их в синтезе вдохновенного постигания и переживания мира.3
С другой стороны, любые попытки зачислить Глоссалолию в класс «сочинённого в духе» и потому осмыслению не подлежащего, будут свидетельствовать лишь о бессилии. А.Б. вполне внятен, хотя и пылок по обычаю, наговаривает своё подробное «воспоминание о звуке» широко и, что важнее прочего, придерживаясь
строгой методологии. Соприкасаясь с этимологией и смежными областями, он опирается на тот или иной источник – таковы требования к себе поэта с учёной закваской. Бальмонт, скажем, не утруждал себя на этот счёт (не только на этот, впрочем.) В круг своих наблюдений (а тем самым, и невольных обобщений) А.Б. включил семитские языки, напрямую сопоставляя поднадзорные гнёзда, и известные санскритские корни (что не очень принято почему-то). Он зорок и наблюдает баснословные горизонты эпохи расщепления древнего языка ариев, прослеживает живую связь языков современных и менее, привлекает мифологический материал, Библию, а иногда даже посильные знания иврита (здесь мы ему поможем при случае).4 При этом, конечно же, отталкиваясь в первую очередь от звука, исходя из его «жестикуляции» и до-смысловой нагрузки, любовно и тщательно просеивая закономерности созвучий. Глоссалолия похоже самый экстремальный образец порождающей фонетики! И один из наиболее осмысленных «нашёптанных» Белым шедевров, в котором чётко, насколько то возможно, обнаруживается мистическая связь БОГ(И)→ЯЗЫК→ЧЕЛОВЕК. Отдельные опечатки в поэме, пускай вызывающие некоторое недоумение, объясняются, может быть, достаточно обыденными причинами – недосмотром наборщиков, например. Или отсутствием времени на редактуру в Берлине, где на авторе висел альманах, где он спешил вспомнить-написать-издать и опять издать-издать-издать и т.д., где он подверг обширной редактуре «Петербург», где дописал лучшую книгу стихов «После разлуки. Берлинский песенник» (критикой по сей день не оцененную, с пронзительными стихами, вослед цветаевской «Разлуке» названную) — всё это на космических скоростях! Написать предисловие не означает перечитать. А если вспомнить дату, завершающую произведение А.Б. – октябрь 1917, — то и общественным климатом в стране, бурлящей в предпереворотные дни. Ведь он был достаточно восприимчив и вероятно чувствовал, что сидит на вакуумной бомбе, готовой повергнуть эпоху в хаос, стремительно выплёскивая и фиксируя небывалые главы мистерии звука, этой своеобразной истории рождения сознания. Затем… Белый вернулся в Москву до «штурма» Зимнего, но в Москве, в отличие от Петербурга, большевикам пришлось действительно с боем взять власть в свои руки. Не до Глоссалолии вроде. Но я по своей извращённости представляю себе и озорной ход мыслей у автора Поэмы о звуке: надо же, стоило только довести, донести, наконец, чуть-чуть, самый краешек…, — мир незамедлительно ПРОВАЛИЛСЯ!
Умение прочитывать звук – только первый намёк на язык языков, — говорит нам автор Глоссалолии. Что за этим кроется? Посмотрим.
‹…› Звук я беру здесь, как жест, на поверхности жизни сознания, — жест утраченного содержания…, — вроде бы яснее не сказать. Загадочная ясность Белого; никто другой столь не озадачивает и не будоражит в равной степени, внезапными проговорками. Только Андрей Белый. Аc! Возможно поэтому, словно предугадывая и пытаясь предупредить искушение, уже в предисловии к поэме А.Б. отметает на корню любое теоретизирование по поводу. Странно. Неужели именно это остановило даже самых преданных творчеству Белого знатоков? Трудно поверить. Ведь такое предупреждение призвано провоцировать, по крайней мере, в наше время. Борис Николаевич! Нам знакомы подобные приёмы, история 20 века изобилует примерами. Поэма Ваша концептуальна насквозь, простите. Как раз потому, что Глоссалолия – поэма о звуке, теоретизирование тут неизбежно. Надеюсь, нам это поможет добраться до её сокровенного ядра.
Прежде явственных звуков в замкнувшейся сфере своей, как танцовщица, прыгал язык; все его положения, перегибы, прикосновения к нёбу и игры с воздушной струей (выдыхаемым внутренним жаром) сложили во времени звучные знаки ‹…› Игры танцовщицы с легкой воздушной струей, точно с газовым шарфом – теперь нам невнятны. О да! Пойди, опровергни! Но, несмотря на такое положение вещей, автор самозабвенно погружается в океан фонетики. С единственной мыслью: мыслью о целостности мира, отражённой современными языками, — пускай в осколочном виде отражённой, дела это не меняет. Пустимся вослед дерзкому аквалангисту.
Сведение макрокосма по принципу подобия к полости человеческого рта, где небо – нёбо, а бессильно жестикулирующее существо «где-то внизу» — беспокойный язык (неугомонная танцовщица), помогают автору проследить зарождение отдельно взятой фонемы и позволить сделать при этом далеко идущие выводы. Например, классифицировать принадлежность данного звука тому или иному царству: царству животных, царству растений или же третьему царству – царству кристаллов и аморфных земель. Каким же безумцем надо быть, чтобы заявлять подобное в эпоху фронтального натиска бычьего материализма!.. То лишь цветочки.
Тщательно иллюстрируя вводные главки поэмы, посвящённые «физике» процесса произнесения звука, А.Б. искусно добивается убедительности. В общей картине, титулованной автором мимикой звуков, постепенно проступают более чёткие очертания, дающие понять читателю о грандиозности задачи, поставленной поэтом перед собой. Как же он с нею справляется? Одной физиологией, как ни крути, не обойтись. Звук сам по себе ещё далёк от означающей нагрузки, что нам уже известно. Приглядеться – и впрямь смысл в эмбриональном состоянии проходит две стадии, первая: одинокий звук, вторая: созвучие. Самое что ни на есть естественное развитие языка, исходя из реальных, что называется – жизненных, предпосылок. Здесь, наверное, любая мать, любой минимально внимательный отец согласятся. К тому же, напомню, незадолго до начала работы над Глоссалолией (годом раньше) Белый закончил беспрецедентный, как не без оснований на то отмечает Вяч. Вс. Иванов, роман «Котик Летаев», в котором детальное погружение в собственное младенчество, успешно соперничает с описаниями психоделических экспериментов, появляющимися лишь во второй половине ХХ века. Переживающий себя шар (из первых авторских воспоминаний), — чем не трип!
Переживание – основа гносеологии Белого. Со-переживание – краеугольный камень этой эстетики. Для Белого-художника только через со-переживание возможно познание. И «прочтение» художника слова должно быть со-переживающим. Судя по всему, это касается литературы вообще, поэзии периода(-ов) взлёта индивидуализма особенно и Глоссалолии Белого — в первую очередь.
Начав разговор о созвучиях мы волей-неволей подбираемся к средостению поэмы. К жерлу вулкана. Созвучия – в языке это корни. Корни будущих слов и понятий. Белый с упоением и щедростью делиться своими (и не только своими, как сказано выше) наблюдениями за созвучиями, привлекая, главным образом, индоевропейское поле наречий, но также поминая на лету совсем неблизкий нам китайский, обращаясь даже к Каббале, между делом, что автоматически влечёт за собой привлечение иврита, не обошлось и без Библии, что и следовало ожидать… Здесь как раз уместней всего углубиться. Избегая резких движений. Недаром сказано: область звука – в заобразном, в корневом, в прародимом. Решающим фактором является сакральный дискурс поэмы, выраженный в упор.
‹…› Видеть есть в сущности ведать ……… ведун видит больше. Белый не просто перебирает бессмысленно слова, корневые созвучия, со знанием дела совершается действие. При этом, хочу подчеркнуть, им достаточно ясно осознаётся опасность, таящаяся в процессе, говоря например: ствол общий, иль корень, подпочвенен, темен и глух: его смысл – запорожен; пороги сознания шатки ………… слова, запорожцы, грозят грозным, темным наскоком ………… Стремление пересоздать смыслы слов очень часто – безумие (слово специально выделено Белым; мне кажется, кто-то хохотал на эту тему, весёлый сюжет). Словно предвосхищая реакцию некоторых из туповатых современников. Действо, которым завораживает автор, постановкой задачи сродни поэтам по определению, мнится мне. Страсти по языку, имя ему и название. Белый в данном случае выбирает огромное пространство для своих медитаций, богатое сюрпризами. А предложенный опыт глоссолалии, называемый им звукословием, он совершенно справедливо (и в своём уме) считает опытом реконструкции мироздания. Звук безобразен, беспонятен, но – осмыслен ………… мы могли б, проницая словесность, до дна проницать и себя ………… звукословие – опыт; восстановлено мироздание в нем.
В четвёртой главе своего труда «Материя стиха» Ефим Эткинд пишет следующее: «″Глоссолалия″ и в самом деле осталась собранием субъективных импровизаций, имевших значение отнюдь не для лингвистической науки, а для теории поэтической речи, да и для развития поэзии тоже». Ну да, очень субъективных, особенно, если мы обращаемся к цветовой азбуке, и тщетно пытаемся сравнивать Белого с Рембо, Бальмонтом, Бурлюком, не находя общего знаменателя. Это ошибочный подход. Живая речь есть непрерывная магия, говорил А.Б. задолго до. Знал, что к чему. Эткинд там же приводит слова Белого из Глоссалолии: область звука – в заобразном, в корневом, в прародимом. Вот здесь-то и надо копать. Глоссалолия именно космогония, как справедливо намекала Т.Хмельницкая, ей захотелось назвать сию космогонию «своеобразной», ну что ж, пусть так.
Глубокие тайны языка, коренящиеся в языке(-ах) же, являются чуть ли не единственным для нас свидетельством, уликой присутствия божественного Духа. И лишь язык откроет человеку Его присутствие, ведь следы контакта человека с Божеством обнаруживаются в самых древних слоях языковых отложений. Белый не случайно прибегает к Штейнеру, к Бёме – у них и телеология общая, и говорить о пагубном влиянии антропософии и Доктора на А.Б., как это было принято когда-то, означает решительно не понимать несущих основ мировоззрения и, в частности, поэтики Андрея Белого. Белый – мистического мироощущения поэт. Таковым показал себя изначально. Что ж тут удивительного, а тем более пагубного? Я даже полагаю, что разница между Белым 37 и 28-летнем куда ощутимее разницы между Белым 37 и 22-летнем в мировосприятии. Посмотрите, что происходит с поэтом Андреем Белым к концу первой декады девятисотых.
Ревностное внимание большинства ко второй и третьей книгам стихов А.Б., к «пеплу в урне», становится легко объяснимой, если принять в расчёт, что в них он попробовал сойти с намеченного им в «Симфониях» и первой книге стихов «Золото в лазури» новаторского пути. Решил вдруг обратиться к традиции, что, простите за банальность, всем «ближе» и «роднее». Сам А.Б. назвал «Пепел» книгой самосожжения и смерти. Прекрасно понимая, о чём говорит. Обе книги, особенно «Пепел», осознавались им как неудача, не случайно он позже отнёсся к этой теме достаточно красноречиво: пепел в урну – и забыли. Приблизительно так. Тот факт, что к этим книгам он возвращался и долго возился с ними для новых изданий, дела совершенно не меняет, а вернее наоборот – подтверждает высказанное здесь. Он расстался с «проходными» и заёмными поэтиками в «Урне», почерпнутыми на просторах русской словесности, снял при этом на выходе шляпу перед Толстым, удостоив косматого старца внушительного посвящения. Перечитайте. Великолепный жест!.. Стихи весны 1909 года, написанные вслед за быстрым выходом «Пепла» и «Урны» и параллельно работе над первым романом, позже оттеснённые автором на задний план книги «Королевна и рыцари» свидетельствуют о наступающем переломе в манере, в поэтическом письме. Что касается поэтики, им нарабатываемой в этот период (не забудем – Голубь вот-вот вылетит, если уже не!), то возникающая тут картина, освещена в разысканиях А.Лаврова: «это уже новое мифотворчество, с программными ретроспекциями из эпохи зорь, новая попытка ясного и убеждённого благословения миру и зиждительным духовным силам».5 Да, с программными ретроспекциями. Не менее существенным нам кажется ещё один момент. Белый по новому тянется к чистой тонике, и тянется значительно уверенней, нежели когда-то в «Золоте в лазури». Он прощупывает возможности тоники, тем самым, утверждая её принципы стихами, вошедшими в «Королевну», что отразилось позже и на «графике» стиха. 6 Но это уже вопрос из другой области. Главное, А.Б. вернулся, в жесте отказа от «Пепла» и «Урны» более именно возвращения к себе настоящему, он обретает себя заново, и как взалкавший истины и как писатель. Блок заговорил о кризисе символизма, но не Белый, который поддержал друга, чтобы тот не расстраивался особенно, и не более. А.Б. всегда одержимо искал новые горизонты и, как правило, находил. Что произошло с ним и на этот раз. Я имею в виду знакомство с антропософией.
Вернёмся и мы. К Глоссалолии. К поэме, в которой совершена попытка обнаружить следы живого Контакта, рассказывая нам дикую истину звука. Картины, Белым обрисованные – в замесе своём воспроизводящие конспекты лекций и «Очерка Тайноведения» Штейнера – весьма впечатляют. Реконструкция Творения средствами «звуковой активизации» — это ли не грандиозно!7 А непосредственно звук, фонема, зарождение их и метаморфозы, — Белым разработан этот круг вопросов настолько тщательно, что остаётся либо переписывать, либо пересказывать. К чему я вовсе не склонен. Закрепить за звуками образ, иль качество – значит внять им превратно, — очередной раз напоминает автор. Значение звука первостепенно, о да, он, повторяю, первичен. В пролегоменах к хрестоматии «Именования предмета» мне приходилось уделять звуку не малое внимание. Здесь же меня интересует больше язык. Как древний рентгеновский снимок, на котором зафиксированы ископаемые контуры смыслов.
Когда Белый распахивает створки языка, мастерски оперируя созвучиями, при этом, конечно же, не упуская возможностей сопоставлений на выбранном поле, становится ещё интересней. Скажем, створки созвучий org/erg несут в себе энергию, это не только орган или оргия, это ещё и восторг, — а также ураган, добавим беззлобно. И чем дальше в лес корней-созвучий – тем больше удаляемся мы вглубь веков, тем подробнее фрагменты панорамы, открывающейся взору.
Яркой чрезвычайности это увлекательное путешествие достигает на страницах, посвящённых солнечной (световой, в том числе) теме. Белый разворачивает широкий веер языковых аналогий, рассматривая гнёзда созвучий z-r, s-r, zir-zer-zar, sir-ser – прямо скажем, богато. Как уже говорилось, А.Б. иногда привлекает иврит, что согласитесь несколько неожиданно. Тот факт, что иврит древнее санскрита, я полагаю, известен. По меньшей мере, ничуть не младше. В иврите обнаруживаются немалое число будущих санскритских корней,8 оставивших позже неизгладимый оттиск в русском языке (и не только в русском, в греческом). «Zor» — это солнечный демон… Ядро солнечных действий (raz-zor) – это корень вселенной… «Swar» же – «солнце» (санскрит). Свер-кает в небе. Стоит проследить. Шквал о-зар-ений: зрение, зрак, взирать, зариться, заря-зарево, зоркость, zohar (сияние на иврите, это слово Белому было известно, у него зоар – блеск, но не отражённый, солнца, а не луны; сверкание, zohar → swar ); и в тех же светоносных створках з-р – созревание, зерно, от себя добавлю — zera (семя, иврит; зраим — семена), Озирис (Osiris) у А.Б. озирающий, но это может быть иначе: Озирис – оплодотворяющий. Прозерпина – из этой серии. А где Озирис, там и Заратустра распростертый лучами (рисунок; иллюстрации Белого к поэме крайне занятны, в них то и дело безрукий язык, отшельник в пещере рта, по-человечески взмахивает руками).
Созвучия ser-sir — ещё одна пара, обладающая гипнотическими чарами. «Siria» (Сирия) на языке языков означает: страна теплосвета… Rus – светлый, русый. «Rus» — Русь; она светень по звуку; и «rusios» — пламенный…9 «Sir» — «Siherach» (ассирийское восходящее солнце); «si» — си-яние… «Ser-as» — лето и жар… А, вот и Серапис появляется, пламенеющий, как водится, по примеру серафима. Серафим «пламенеющий» не потому, что пророк таким его описал, а наоборот – он назван, а стало быть, и описан таковым, исходя из семантики древнего корня: срифа на иврите означает пожар, Саруф – сожжённый. Чёрт возьми, как не повезло нацистам: и язык древнееврейский – арийский. Что же делать с ними? Теперь жалеть будем?
Я вынужден перескакивать, многое пропускать – условия игры не изменишь!.. По ходу поэмы Белый приводит свои стихи, Есенина, Гёте в оригинале (правда, строчку) и не скупится на Клюева; очень удачно — не проскочить, не заметив («Песнь Солнценосца», начало):
Три огненных дуба на пупе земном
От них мы три желудя солнца возьмём
Здесь опечатка в цитате (к сожалению, не первая; я помню о своём обещании), у Клюева (Берлин, «Скифы», 1920): «От них мы три желудя-солнца возьмём». Скорее всего, стихи цитировались на слух, первая их публикация датируется 1918 годом. Само вживание в сочетания фонем, их стремительное раскатывание на языке, прощупывание, затем классификация созвучий – никакого сумасшествия, простите, а мажорный тон выводов и метящие в разряд экстатических прорывы обобщений – гений Белого мог себе позволить такой способ экстремального выражения, а что здесь не так? Собственно говоря, оставаясь АРТИСТОМ при самых неподходящих обстоятельствах, Белый себе не изменил ничуть. Даже с виду настораживающая озабоченность созданием «теории» производственного романа, является тому подтверждением. Артистизм А.Б. требовал от поэта предельного вникания в описываемое, как выше уже говорилось, сопереживающего вникания. И только гениальный поэт готов настолько с головой погрузиться в язык, чтоб себя самого забыть и не слышать, чтоб возводить царственной красоты чертоги человеческой речи в преддверии фатального обвала эпохи, — лишь бы донести, любой ценой донести «до закоулков разум донесенья»!.. Всевышний Рок прощает боготворящих язык, говорил Оден. К сожалению, в истории русской литературы был замечен тот факт, что свои шедевры она обнаруживает часто с большим опозданием. Странная закономерность.
Андрей Белый в своей поэме Глоссалолия – оглашенный в незримом кругу созвучий. И вместе с тем, Поэма о звуке – результат переосмысления профанной традиции юродствования, в ней автор напрямую занят расшифровкой (как и всю жизнь, подспудно, будучи идеально чутким медиатором), в данном случае, расшифровкой мимики звука, определённо предшествующей образу, что Белым не раз подчёркивается. Им обретается новый для себя – жреческий статус. Он шаманит, он «припал к источнику» в стране Аэрии, его поэма образец припадания и заклинания в то же время. Говоря себе «ia», то есть — «я», звуком слова уже утверждаю двойную природу; «Я» — значит: «Во мне что-то высшее…», и не иначе, безусловно, ведь в созвучии «iea» отражено по А.Б. сошествие Духа, — полуденная благостность в его словах. Само же по себе наблюдение, как я всё это понимаю, на редкость верное – главная из «улик» Контакта, обнаруженный след, их в целом немало. Первый слог Имени на иврите (священном языке не только для евреев, это общее для христианских мистиков место) передаётся так: ia, и обозначает наличие будущего времени. Следующее за ia в Тетраграмматоне h (звук с придыханием, излюбленным А.Б.) — своего рода modus vivendi глагола «быть». Занятно, в связи с этим вспомнить, как на английском или немецком будет, например, да. «Ia» настолько жизнеутверждающий звук-фонема-слог (а в итоге даже слово), что мимо сего факта очень трудно проехать. Ай, инглиш, рашен, дойч, иврит, ай-йа-йай! You said yeah? I said yeah. Кто знает, может не случайно в повсеместно используемом, без балды интернациональном ныне языке, производные этого созвучия присутствуют в местоимениях первого и второго лица! Впрочем, тут следует совершить ещё один шаг (идём просёлочной, курим). Надо ли напоминать читателю о том, что «Я» не имеет образа? «Ты» — имеет образ, субъекта ли, читателя, Василия ли Пушкина. А «Я» не имеет. Не имеет его и Начало.
«Книга пишется как ответ, а читается как вопрос; читатель книги есть её гаруспик, который по обнажённости её ответа отгадывает скрытые судьбы смыслов, складывающихся в вопрос», — к этим словам К.А.Свасьяна трудно что-либо добавить, да и нужды нет. Мысль философа прозрачна и сформулирована чётко. И касается она Глоссалолии. Поэтому я ограничу здесь неистовый пробег по страницам поэмы, её читать надо: звук давно пепелится (средь кресел, вина, средь томов библиотеки и сигарного мнения); перенеси мы внимание ………… определенной культурой в себе бы мы вызвали лад, зажигающий кровь и сластящий дыхание.., а не пересказывать.
В привычном до абсурда слове ЖИЗНЬ непосредственно задано знание о животном начале жизни и необходимости осознания этого факта (в известной мере его преодолении, тем самым), иначе остаётся нам лишь туповато жевать, по образцу представителей фауны, и бессмысленно множиться. Пожалуй, стоит прислушаться, ведь это не просто очередная находка Андрея Белого.
Кое-какие историко-литературного порядка соображения в связи А.Б. и Поэмой о звуке, ещё до «технической» части этой статьи, хотелось бы зафиксировать в заключение.
В той же степени, в какой образ по отношению к началу (звуку) вторичен, вторичен имажинизм по отношению к Глоссалолии, если под нею подразумевать некий декларативный текст. Другое дело – вышла поэма А.Б. поздновато. Я полагаю, что если не сама Поэма о звуке, то, как минимум, её «идейный экстракт» был известен Клюеву и Есенину. Через Иванова-Разумника, — он просто мог «пересказать» им. Они печатались с А.Б. в «Скифах», которыми «заведовал» Иванов-Разумник. Есенин посвящал стихи Белому. А.Б. в свою очередь в финале Глоссалолии дал такое двустишие из Есенина, что представить себе полную непосвящённость Есенина в занятия Белого как-то не получается. Имажинисты бодали в первую очередь, как известно, футуризм. Но картину образного роения в корневом гнезде им, по-моему, подсказал волей-неволей Белый. Если не Шершеневичу с Мариенгофом, то Есенину наверняка. Имажинисты пытались пинать А.Б. с разных сторон, особенно, прыткий Вадим (главной претензией которого было недовольство уровнем мастерства А.Б.)10 Вместо того. чтоб сказать спасибо. Звук звуком, но чистого звука не бывает (мы ведь о речи разговор ведём), бывают созвучия. А это уже вотчина А.Б., как было показано выше, и здесь до корня-гнезда и «вылупления» из него образов не докопаться, разве что балбес не сможет. Кстати, сдвигология Кручёных гораздо ближе по своему существу к положениям Белого, чем «2×2=5» Шершеневича и «Буян остров» Мариенгофа. В бессмысленном слове, в не отягощённом «понятием» слове, в наборе звуков, так сказать, таится жест. Белый это прекрасно продемонстрировал. Но и Кручёных знал это досконально. Судя по воспоминаниям, Алексей Елисеевич шаманил на выступлениях, занимался ворожбой. Кручёных именно звукословил на сцене. О том, как выглядел А.Б. со стороны, говорилось немало – то ли дервиш, то ли кладезь… В контексте всего сказанного нельзя не упомянуть имя ещё одного шамана – Хлебникова. Всех троих, между прочим, роднит в каком-то смысле общее поле непрочитанности. Белый, конечно, в лучшем положении в сравнении с ними. Он изучен основательней. Тем не менее, лучшая из трёх поэм, а я смею утверждать – кульминационная, хотя и первая из трёх, прочитана куда небрежней, чем «Зангези» Хлебникова и учение о сдвиге Кручёных. И ещё интересный момент: кое-какие «постулаты» Игоря Терентьева, пускай и навеяны блестящим «зудесником», но подчас перекликаются с положениями А.Б. («слова схожие по звучанию — схожи по смыслу», например, чему есть, при всей парадоксальности ситуации, «нереальное» — в кавычках — название: сделать вывод из Поэмы о звуке). Что абсолютно естественно, на мой взгляд. Кручёных и Белый говорили об одном и том же, подбираясь к предмету с противоположных сторон. Причём, Белый посвятил себя поначалу ритмике, как никто в рамках традиции, лишь затем развернулся на фонике. Зато как! Именование – алхимический опыт соединения звуков… Кто-то сказал точнее? Звук – это неуловимая телесность, — он воплощает собою образец «тонкой» материи, тонкой во всех смыслах, в том числе эзотерическом. Это Андрей Белый первым нас вывел на и осветил пространство порождающей фонетики! А возвращаясь к паре Хлебников-Белый, приходится примириться с мыслью о творческой независимости друг от друга обоих первопроходцев: Глоссалолия и «Зангези» создавались чуть ли не параллельно. И вообще, какое это имеет значение, — «Поэзия как волшебство» К.Бальмонта, вещь не столь тотальная, сколь сладкая опубликована была уже в 16 году (а то и 15, не помню). Бальмонт мог подогреть идею младших и более даровитых. Хлебников и Белый – два материка русской словесности. Два светоча. Их невозможно сравнивать. Предпочитать одного другому – да, наверное, а сравнивать одного с другим – нет. По единственной причине: Андрей Белый был нацелен в зенит всю жизнь (спасибо антропософии и Штейнеру, которые успешно «подпитывали» его в полёте, что благотворно сказалось на Глоссалолии, в частности), а Хлебников надиром зачарован. Два странника, один небесный. И оба повидали свет.
P.S.
Не помню точно кто, но кто-то меткий, назвал А.Б. «вечным новатором». Т.е., Белый был не столько даже за- или вне-, сколько над-литературен. Постоянный эксперимент в литературе (и — над литературой!) на каком-то этапе просто исключает возможность любого соскальзывания в литературность. Занятно. Говорилось на Западе о том, что по сути дела, А.Б. «футуристичней» футуристов (Дж.Янечеку принадлежит подобное высказывание), недаром Белый очень любил хлебниковское слово «будетлянин» и часто к нему обращался.
Вопрос, которым мы займёмся ниже, звучит следующим образом: как печатать Глоссалолию? Дабы очертить зону проблемы более чётко, сформулируем вопрос иначе: в каком виде вышла Глоссалолия, и что можно сделать во избежание будущих недоразумений, публикуя поэму заново?
Выше, в первых абзацах, предваряющих статью, я уже говорил, почему беру на себя смелость называть Поэму о звуке Белого Глоссалолией. Пришло время расставить акценты. В переиздании поэмы инициаторы затеи не учли того факта, что Глоссалолия – название поэмы, и что А.Б. так же её именовал и в позже написанном предисловии. Исправили всё подряд. В том числе и то определение звукословию в 45 главке, которое даёт автор. Когда речь идёт об определении – согласен целиком: глоссолалия. Во всех остальных (само название и упоминания её в авторском предисловии) — правка неправомерна. Так я вижу это дело.
Едем дальше, нас ждут дрова. Много. В электронном варианте поэмы, помимо авторских опечаток (описок) и неточностей, добавлены ещё и неведомо чьи: то слова слиплись, то (гл. 46) появляются в глотке неведомые лотки: В «О» все области лотки…, то слово пропущено: эвритмия в уточненьи душевных – искусство… (наверное, душевных жестов следует читать, тут явная путаница), то вдруг художники слона выскакивают в 11 главе, в которой и без них нам вполне хватает авторских слов-запорожцев, и т.п. Но это ещё не самое досадное. Досаднее, что поэма была невнимательно перечитана. И весь шлейф нелепейших опечаток первого издания автоматически воспроизведён.
Смотрим:
Глава 11 – первая смутная цитата из Библии: есть твердь — и пуста, и безводна она; но дух Божий – над нею… Мало того, что здесь пересказ начала книги Бытия весьма приблизительный, с точностью до наоборот, — тут ведь и опечатка на поверхности лежит: не безводна, а безвидна! Причём, через пару строк, начиная следующую главу, А.Б. рассуждает о том, что нудит нас видеть, о видениях, там же о видимости; глагол видеть есть в сущности ведать немногим далее. Исправление опечатки напрашивается!
В главе 69 эта история всплывает опять, но разнообразия ради с неожиданной развязкой. <…> «пуста и безводна»: «твердь же была и пуста и безводна… и дух Божий носился над нею». Совсем не синодальный перевод и совсем не точный. Опять вода из заключительных слов (в цитате) перекочевала выше. Может быть, здесь Рудольф Штейнер спровоцировал опечатку собственными комментариями из курса лекций? Не знаю. Цитата, если быть буквальным, — ни в какие ворота! Как ни странно, в той же главе находим, наконец, подтверждение правоте моих слов: «пустота и безвидность» дня первого Библии <………> «безвидность» — безобразность и текучесть… О! Создаётся впечатление, что автор (наборщик?) в последнюю минуту спохватился, опомнился, а проверить предыдущие «проколы» уже времени не было. А жаль.
В той же главе 69 транскрипция ошибочная. Ивритское тоу-ва-воу («безвидна и пуста» в классическом переводе) по системе записи, которой придерживается А.Б., должно фиксироваться так: tou-wa-vou. Не все знают иврит, поэтому объясню: «бэт» пишется во втором слове, но после буквы (предлога) «вав» она читается как «вэт», но если «вав» мы обозначаем как «w», то «вет» — как «v». А уж совсем правильной транскрипцией этого выражения будет: tohu-wa-vohu – ивритская hэй в самом корне присутствует, хотя и едва прослушивается. То же самое относится к слову зоар (zohar, см. выше), hэй в нём корневое, на слух едва улавливается. В более ранней главе 15 у А.Б. возникает первое столкновение с проблемой транскрибирования. Затруднения Белого можно понять, ни тени критики. А вот внести правку, господа, по-моему, необходимо. Берешит бара Элогим эт хишамаим бэт харец. Это никуда не годится, давайте договоримся: Берешит бара Элохим эт хашамаим веэт хаарец, где русское «х» предпочтительней произносить как «h» английское (и не только произносить – писать тоже, хотя бы в этой фразе, для ясности). Ниже в главе 15 ивритскую букву шин автор называет шит. Тут достаточно спорная ситуация, А.Б. прямо говорит лишь о звуке шит. Но в предпоследнем абзаце он апеллирует именно к буквам, хотя и называет их звуками: вот три звука – Бэт, реш и шит… Здесь, конечно же, речь идёт о буквах: бэт (в современном написании чаще принято «бет», правильней «бейт»), реш (правильней «рейш») и шин. А походя, мы выудили в той же главе фразу: та высокая школа, которая древнею мудреца приводила… Это как понимать? Древнего?.. Глоссалолию в России не публиковали добрых 75 лет, а то и все 80, наконец, тиснули, «вышла в свет». Ну, нельзя же так! Чуть повнимательней, правда, лучше будет – все выиграют.
Глава 36. Опечатка в приведённом Белым двустишии Клюева (см. выше, «три желудя-солнца»). Немаловажен здесь контекст, вслед за двустишием А.Б. даёт некий комментарий в своём ключе, который идёт вразрез с цитированными строчками: свет – желудь на солнце. Но клюевский «желудь-солнце» — это заданная характеристика. У А.Б. в цитированной реплике «желудь» лишен этой характеристики, что слегка меняет картину. Поэтому в данном случае разумнее не исправлять опечатку, а внести её в примечании.
Глава 45. Читаем: <…>из древнего солнца: на зефиротах…………(зефиротами «Sepher Iezira» зовёт…). Здесь тройная ошибка. Во-первых, «сефирот» уже вернее. Не на много, правда. Со времён выхода в свет перевода Переферковича такое написание стало принятым почему-то. Точная транскрипция слова: sfirot (сфирот, если перескочить на родной, ед. число – сфира). А.Волохонский в своей насыщенной, к сожалению, не очень замеченной книге «Бытие и Апокалипсис; Комментарий к книгам Бытия, Творения и Откровения Иоанна» не рискнул на это указать. Пришло время разобраться. Тут я бы хотел помочь не знающему иврита читателю. Сфира – на иврите исчисление, счёт; в том же корневом гнезде: сефер (книга, sic!), сипур (повествование, рассказ) и другие. Сфира означает ещё и ранг (в смысле: уровень, ярус Творения), сфера, эон, как у гностиков, – все приведённые значения имеют мистический окрас. Строго говоря, в духовном плане под сфирой подразумевается «исчисление уровней» Книги (Торы). Ибо Творение (мир на бытовом языке, Ойкумена), в сущности, зашифровано в Книге книг. Т.е. сфира — это ещё и путь познания, опирающийся не на прямое, через Контакт полученное, откровение, а на откровение, данное в Книге (сефер). Сфирот – множественное число, о чём уже говорилось. Поэтому ни о «сефиротах», ни про «зефироты» речи грамотной быть не может, разве что, пренебрегая грамматикой. От слова сфира произошла русская (немецкая также) «цифра», сдаётся мне, что и греческий «шар» (sphaira) оттуда, с уже упомянутой «сферой». Как и в предыдущем случае с «желудем-солнцем» опечатки эти автоматически исправить не удастся, А.Б. играет со звуками «з-ф-р» в дальнейшем — от исправления русло поэмы в этой главке может пострадать. Но в примечании, мне кажется, поместить их нелишне.
В главе 50 снова встречается знакомое «harez» и оно же в русском написании «харец». Напоминаю: «haarez» и соответственно «hаарец».
В главе 60 привнесённая опечатка, мною ранее не замеченная: Становление – первое и последнее мыли… «Мысли», всё-таки.
Иерусалим, октябрь 2007
1 См. В.В.Бибихин («Орфей безумного века». Андрей Белый на Западе, обзор).
2 За редкими исключениями. Классик отечественного беловедения Вяч. Вс. Иванов всё же уделил поэме полстраницы веско, правда, давно прозвучавшей статьи, «О воздействии ″эстетического эксперимента″ Андрея Белого (В.Хлебников, В.Маяковский, М.Цветаева, Б.Пастернак)». Ефим Эткинд посвятил Поэме о звуке и того больше, о чём у нас будет отдельный разговор. Т.Хмельницкая поминала в Б-ке поэта 60-х, последняя, не соблазнившаяся изменить название поэмы. Вообще, с моей стороны было бы несправедливо обвинять в каком-либо невнимании А.В.Лаврова, Жоржа Ниву, Дж. Мальмстада или Дж. Янечека, «советского» ещё Долгополова и других учёных, однако, серьёзной подачи Глоссалолия всё-таки не сподобилась. Насколько мне известно. За что всем влетело от философа К.А.Свасьяна.
3 Антропософия, ведь, не наука дословно, а мудрость о человеке. Две большие разницы. Что и показало время. В Одессе. Т.е. в Париже.
4 Главка 17-я заканчивается, ни много — ни мало, следующей фразой: «Начало сошлося с Концом; юдаизм с христианством; картины и звуки иные: жест смысла – один».
5 Лавров А.В. Андрей Белый. Разыскания и этюды. М.,2007. с.86
6 Стоит только открыть «Королевну». А прочитать, проследить – чего тут только не найдёшь, вплоть до образчиков визуальной поэзии(!):
Скачет не в сказку – а быль:
На груди, на медных коленях,
На гребенчатом
Шлеме –
Пыль!..
Из стихотворения «Близкой». Поразительно, не правда ли. 1911 год. В таком виде (говоря о графическом оформлении) опубликовано в 1919-м. Это ещё не всё. Тогда же «лесенка» впервые промелькнула, никто не заметил. Маяковский вспомнил о ней позже, и что интересно, заново «открыть» лесенку спустя три года Маяковскому помог опять же Андрей Белый: книгой «После разлуки. Берлинский песенник», в которой предложил совершенно оригинальную запись тонического стиха (см. «Маленький балаган на маленькой планете ″Земля″»). А цветаевская акцентировка, её знаменитые восклицательные интонации разве в этих строчках не слышны?! Или в стихотворении «Голос прошлого» там же – разве нет?..
7 На что резонно указывал К.А.Свасьян в своём темпераментном (с перегибами: «некто» Ходасевич, к примеру, который на деле чуть ли не боготворил А.Б., и коллегиально был хорошо ему знаком), порою едком, но бесспорном послесловии к Глоссалолии в Сети.
8 Надо сказать, что для культурной прослойки русского Израиля ничего нового в моём утверждении нет, — люди, неплохо усвоившие иврит, и не забывшие при этом родной речи, сталкиваются часто с такими «совпадениями». См. также книгу А.Кобринского «Иберийские тождества», по-моему, требующую некоторой доработки, но в целом изобилующую вескими аргументами в этой области.
9 Как можно пролететь мимо этих слов? Не взирая… Вообще, мимо этой поэмы! Вас подвели коснуться риз глубокой тайны и скрытых секретов истины звука, пусть и непривычно дикой. А вы?! Что вы?.. Из какого цеха?..
10 Рискну занять время у читателя: короткая история касательно мастерства. Я показал коллеге, человеку частично, чтоб не сказать однобоко, знакомому с творчеством Белого, стихотворение «Ты – тень теней» из «Берлинского песенника». Реакция была однозначной своей лапидарностью, жестикуляцией слов: «Да! Так создаётся нетленка».
:
