Черт возьми! Жанно нет, Мадлен нет! Да и старого кота тоже нет! И вот я, несчастный калека, сижу тут перед запертыми дверьми и могу сколько угодно взывать к ним, пребывая в столь плачевном состоянии.

Помню ясно, как день (хотя с тех пор прошла уже, по всей видимости, пара часов), как жена моя, уже полностью экипированная, подошла к моему креслу и сообщила мне, что уже явился королевский камердинер с королевскими лошадьми, запряженными в королевскую карету, , дабы немедленно увезти ее на (не знаю, в равной ли степени королевскую) увеселительную прогулку; на что сие добрейшее создание (конечно, уже натянув на руку левую перчатку), весьма дружелюбно и cмиренно спросила моего соизволения: «Потому как, видишь ли, дорогой Поль (сказала она), мы уже слишком хорошо знакомы с двором королевы, чтобы решительно пренебрегать даже королевскими слугами. Какое представление они о нас получат? Не так ли?»

«Не так ли!»

«Отчего же?»

«Я только повторяю то, что ты сказала сама».

«Но — боже мой! – Во всём остальном ты правильно расставляешь знаки препинания. У тебя есть какие-то подозрения? Скажи-ка, разве я не самая любящая, терпеливая и правдивая жена?»

«Да, конечно! Я верю в это столь же твердо, как в свою болезнь».

«И таковой, дорогой Поль, я непременно, всенепременно, останусь вечно».

«Аминь! — воскликнул я, благоговейно сжимая в руках свой колпак, — но ведь королевские лошади ждут; ты должна идти, иначе какое представление о нас получат бедные животные!»

Я получил удар веером, затем поцелуй, и она выпорхнула за дверь. При всё том, действительно, добрейшее создание! Со спины она выглядит столь же честной, что и спереди. Успокоенный и смягченный, я продолжал возлежать в своем кресле; Я только видел, что Жанно, мой честнейший слуга, украдкой удалился на цыпочках и так же аккуратно ушел следом за ним мой старый кот. По всей вероятности, они не желали тревожить мой полуденный сон, за что я должен быть благодарен обеим тварям.

По своей греховности, в коей я уже исповедовался перед прекрасным миром, я всегда был несколько ленив и прожорлив; к тому же, я чрезвычайно беден, в чем я тогда забыл признаться. Что-то подобное, вероятно, происходит во многих исповедях. Короче говоря, мне приснились, что в моем погребе еще остаются полторы дюжины бутылок бургундского; жестокая, навязчивая жажда наконец меня разбудила: я жаждал выпивки. Я позвонил – раз, другой, третий, четвертый. Никто не явился. Я засвистел, что ты будешь делать – никакого ответа! Я продолжал сидеть, подозревая обман, коварство, грабеж, чертовщину и мошенничество. Позволь рассказать тебе, дорогой читатель, каковы география и топография моей гостиной. Я не вполне точно знаю под каким градусом широты и долготы она расположена; она достаточно просторна и светла, имеет три выходящих на улицу окна, перед одним из которых стоит стул с подлокотниками, являющийся моей обсерваторией, когда по вечерам высокий и низкий, великий и малый, прекрасный и отвратительный мир выходит на прогулку или отправляется в путь. Напротив по диагонали, посередине стены, располагается мое уже прославленное кресло, а напротив окон находится дверь. Как видишь, что всё необходимое для прихода и ухода, для сна и бодрствования, устроено для меня самым тщательным образом, будто у трона наихристианнейшего нашего короля, Его Величества, Людовика Четырнадцатого.

Посему ныне, когда я, как известно хоть и не всему миру, то, по крайней мере, всему этому городу, являюсь счастливым обладателем пары совершенно  парализованных ног и не способен в своих епархиях и судебных округах ступить ни шагу, я могу оставаясь в сидячем положении и упираясь обоими локтями в стены, следовать с их помощью с одного конца моей империи до другого, словно на перекладных с одной почтовой станции на другую – столь же медленно и неуклюже, зато совершенно бесплатно. Последняя станция находится у входной двери.

Так что мне не оставалось иного выхода как, чем скорее, тем лучше, отправиться в путь на перекладных, дабы, преодолев многие скорби и невзгоды и достигнув, наконец, вышеупомянутой двери, со всей натугой моих бедных легких вызвать сюда моего черт-побери-мальчишку Жанно и мою будь-она-неладна-кухарку Мадлен. Никакого ответа! – Тысяча чертей! Все ушли! Вдобавок ко всему, для вящей предосторожности (чтобы я не сыграл с ними какую-нибудь скверную шутку), ключ быстро поворачивается в замке и запирает меня, словно страшнейшего государственного преступника, когда-либо заключенного в Бастилии. Что теперь делать? Я изнемогаю от жажды! Если это продлится еще хоть час, мне конец! – По счастью, на столике перед дверью у меня хранится бутылка с водой (она всегда при мне), но ведь при такой-то жажде это лишь слабенький паллиатив! Будь я хоть самым ничтожнейшим поэтишкой-рифмоплетишкой, застрявшим на пятом этаже под крышей, что следовало бы мне предпринять? Я должен был бы верить, что судьба в своем благоволении пожелает снова вывести меня к Иппокрене,* но, будучи более чем на две трети прозаиком, я мог бы надеяться на лучшее питье! Я складываю вирши лишь изредка и только для забавы, и вот теперь обречен изнывать от жажды в самом безнадежно прозаическом смысле?

С такими вот путевыми размышлениями вернулся я, наконец, к своему стулу у окна и к расположенному там же письменному столу, установил по правую руку свою чернильницу, по левую – бутылку с водой, а прямо перед собою положил писчую бумагу, и записал весьма резкие замечания, касательно попрания моего хозяйского авторитета; попыхтел-покряхтел и прибавил еще пару осудительных notabene, коими желал заклеймить Жанно и Мадлен, вместе с вероломным нерасторопным котом. Это вышло весьма неудачно. Я взглянул в окно и обнаружил, что час прогуливающихся еще не настал. Я снова откинулся на спинку стула, и вот – триумф! Вдруг выяснилось, что я покинут еще не всеми своими домашними животными. Старина Жоли спал, разлегшись под стулом.

«Это ты, мой единственный истинный верный друг? (Вскричал я, полный радости.) Приди ко мне, доброе старое животное! Иди же, милый сердцу Жоли! Иди, кому говорю! Иди сюда! Или я уж до тебя доберусь!»

Старая бестия не обратил на сию гасконаду ни малейшего внимания: он свернулся поуютнее и больше не шевелился; из чего я делаю некоторое предварительное, промежуточное и окончательное заключение, что лучше управлять своим королевством с любовью, а не  с суровой взыскательностью. Дабы тут же, на месте, проверить сей моральный вывод: «Приди, любимая добрая зверюшка! (Пропел я сладчайшим голоском и прищелкнул пальцами.) Приди же, Жолинька, приди, приди!» И смотрите-ка: не прошло и нескольких минут как Жоли был у моих ног, урчал и вился, и даже попытался совершить пару радостных подскоков, хотя и ненамного более успешно, чем если бы задумал их совершить я сам, ибо, между нами говоря, не считая меня, этот кот – худший калека в доме. Таким образом вывод мой оказал на меня немедленное воздействие, и за заслуги Жоли я вычеркнул свои суровые приговоры Жанно, Мадлен и старому коту.

Между тем, добрые и злые мои капризы спутались в столь странный клубок, а художница Фантазия так перемешала все краски в ящике, что яркое обратилось в черное, черное – в серое, а серое – в белое, и всё стало выглядеть так гадко, что я, видя, что они никуда не годятся, вознамерился уже всё выбросить в окно. Что теперь делать? Эврика! Пробило шесть; и вот уже из домов стали выходить пары и группы, полноводным потоком полились прохожие и закружили прогуливающиеся в Тюильри. Я стану за ними наблюдать и в своей манере писать с них портретные миниатюры. Это даст мне, если не ошибаюсь, три ореха: слегка развеет мою скуку, утишит мою жажду, приведет в некий порядок добрые и злые мои капризы и, наконец, составит превосходное в художественном смысле завершение собрания сочинений месье Поля Скаррона. Хм! Я вижу, что это уже четыре ореха на одной ветке. Так со мною бывает всегда, когда я, как всякие деловые люди, нахожу своему прожекту правильное направление: стоит найти всего три ореха, четвертый и все последующие приходят уже сами собой. Раз уж Жанно меня запер, а Жоли почтил своими козлиными прыжками, то стоит лишь появиться под окном знакомой фигуре, как мои краски и портретная кисть ее тут же запечатлеют: яркой, серой или черной – как раз такой, какова ее истинная природа,. Ну, живо за работу! Итак…

Номер I.

Работа, как я вижу, сама течет у меня из-под руки. Посему, ты, почтеннейший читатель, можешь заранее увериться в моей полной беспристрастности. Я не намерен ничего ни приукрашивать, ни утрировать! Это не более, чем набросок, простая проба кисти. Раз-раз – и моя ленивая физиономия готова.

Поль Скаррон – вечно возвышенный дух, всегда на подъеме, всегда непоседлив и, вовсе не имея ни единого крыла на лопатках, не может при том двинуть ни одной ногой.

Я полон всяческих прожектов. Мне бы хоть каплю терпения и сил!

Будучи уродом, я стал еще и калекой, и делался, к тому же, угрюмым, но взалкал любви всего мира, и прежде всего – жены моей, имевшей несчастье в недобрый час отдать мне руку и сердце, не располагая средствами знать, сможет ли она сдержать данное слово.

Я горд моей писательской славой, горд тем, что Франция, Англия, Испания и, возможно, даже Германия обо мне говорят (одному небу известно, как на это смотрят в России или в Татарии!) однако я ставлю тысячу против одного, что в парижских аллеях Поля Скаррона никто не знает и не читает. Вечность моей посмертной славы – дело решенное, однако я боюсь Судного Дня, когда следующее издание моих бессмертных писаний запросто может сгореть дотла, так, будто они никогда и не были написаны.

Я скор на бешеную ярость, однако очень легко прощаю, первой (увы!) противную сторону, последним (и с какой легкостью!) – себя самого.

Я тих и давно одомашнен. Было бы наглой ложью утверждать, что я злоупотребляю светской суетой и танцами; вернее заметить, что я иногда от души высмеиваю плотские пути мира. Злые языки могут сказать, что я это делаю, поскольку сам не могу ими следовать, и, конечно, мнение сие представляется мне не вовсе лишенным оснований.

Я был рожден настолько же бедным, насколько некоторые другие люди приходят в этот мир богатыми. Перо кормит меня, как кормит оно еще сотни и тысячи смертных: разница невелика – как между правой и левой рукой, независимо от того, носят ли они свои перья в руках или на шляпах.

В данный момент я на мели, ибо то пенсия моя не поступает, то скаредничает издатель; однако я щедр, великодушен и славный малый: следовало бы заколотить мое окно, чтобы я не выбросил на аллею последние несколько су. Впрочем, у меня их всё еще много, ибо я смог преодолеть сии дурные наклонности и теперь экономен, как сам Сатана. Я бранюсь с Жанно и с Мадлен из-за хлеба, а Жоли получает самые тощие кусочки.

Несмотря на все эти шалости, я чаще всего крепко держу себя в узде, а заодно и безжалостно себя пришпориваю. Всё это вместе ничему не помогает! Не знаю только, кому при этом больше достается – кляче или же всаднику.

Итак, я – это я, и таким, весьма вероятно, всегда и останусь.

Номер II.

Ага! Что это он явился так рано, достопочтенный и многоуважаемый месье Туссен Кинэ, всемирно известный книго- и людо-торговец собственной персоной? Воистину, анфас – морской разбойник, а в профиль – худший во всей синагоге! Обрезан ли он сам, мне неизвестно, но те луидоры, которыми он со мною расплатился, были настолько обгрызенными, насколько это только возможно. Впрочем (я страшно краснею, воспоминая об этом), я сам поспешил ему продаться; я сразу же предложил ему свое второе Я, своего «Перелицованного Вергилия». Вдобавок к этому, я сказал ему, что эта книга ни к черту не годится ни на что иное, кроме смеха. Тогда этот крысеныш поймал меня на слове, выпросил на проверку мою рукопись на восемь дней, измерил ее, раздел догола, взвесил, рассмотрел на свет, оценил, позволил и другим обнюхать ее со всех сторон и, в конце концов, спросил меня алчным голосом : «Ну-с, сколько месье желает получить… за брошюру?»

Прямо скажем, я бы хотел с самого начала cтать оптовым торговцем душами, но не тут-то было! Рабби Кинэ рассудил иначе. Сначала ему потребовалось прикинуть, во что обойдется печать этой вещицы. Посему он торговался со мною и за меня – лист за листом, тетрадку за тетрадкой – с трех франков до пяти, с пяти до шести.  Мне вовсе не нужно было ничего делать: это было первое грехопадение, где в соревновании сторон, пытающихся поизящнее облапошить друг друга, я выглядел недотепой рядом с таким искушенным торговцем обрезками. Итак, книга была напечатана, прочитана, вызвала уйму смеха и в течение года приносила такой доход, что со второго издания месье Туссен Кинэ увеличил свое состояние по меньшей мере на две тысячи ливров, которые он за мое здоровье, однако без малейшего блошиного укуса совести, со вкусом проел, в то время как мне за его паршивые шесть франков позволено было петь ему подблюдные песни.

Я совершенно не понимаю, почему этот дурак влюбился именно в число шесть. Шесть дней кряду с начала продажи он посылал мне шесть бутылок кагора и шесть бутылок фронтиньяка, вероятно, чтобы искупить свои шесть проклятых франков. Хотя он посылал мне свое превосходное вино с самыми любезными пожеланиями, чтобы я пил его на здоровье и в собственное удовольствие, и поскорее мог бы написать еще что-нибудь вызывающее смех (то есть, за шесть франков), но эти фейерверки израэлита не подействовали! Всё это сделало меня недужным и повергло в хандру.

Но более я не стану на него злиться. Марш! Пусть идет себе, пусть заплутает и сгинет в парке, пусть завязнет своими утиными ножками в одной из песчаных дорожек, пусть повиснет, запутавшись своим растрепанным париком в живой изгороди и утонет в самом лучшем из фонтанов! Или, пожалуй, пусть он ничего этого не делает, совсем ничего, чтобы его крошка Кинэточка (ради которой он один за другим отсчитал шесть франков) и его жена, старая лавочница, могли еще долго испытывать радость общения с ним; и пусть его брюхо проделает прекрасный, пользительный для пищеварения, моциончик и снова, ведомое вечерним воздухом, проковыляет домой, и там сожрет моего Вергилия холодным или горячим, в паштете из куропаток или со свиными отбивными, теперь мне всё едино! Я простил его совершенно и столь по-христиански, что, когда в эту ночь он из-за несварения желудка полетит на переплавку в чистилище, ему не придется из-за меня провести там ни часом более положенного.

Номер III.

Вот идет высокородный рыцарь и хозяин Порк д’Ор! Он великодушно дефилирует посреди роя унылых, отутюженных, перевязанных, скрюченных, напудренных и сияющих фланеров. По репутации своей он их прямой антипод и, уж в любом случае, представляет собой моральную загадку. Его прекрасная касторовая шляпа вся насквозь продырявлена, половина ее плюмажа поедена молью, остальное уделано мухами. Сквозь его взъерошенный парик явственно просвечивает сетка – непременная основа произведения любого тупейного художника. Его выцветший шелковый кафтан протерт тут и там и щедро украшен винными пятнами. Его колени скоро начнут приветствовать божий день сквозь прохудившуюся подкладку; его чулки зеленого шелка полны прорех и дыр, а розовые каблуки башмаков местами порыжели.

«По-видимому (непременно спросит мой читатель), этот человек – бедный благородный разбойник, носящий на себе руины былого своего благополучия и не имеющий средств приобрести себе новые кафтан, чулки и башмаки?» Ничуть не бывало: у него имеется тщательно пересчитанный миллион капитала!

«Ну, значит, это скряга, жмот, скупердяй!» Еще того меньше! Он кутит вовсю, роскошно живет и играет по-крупному.

«Зачем же ему, ради всего святого, этот люмпенский наряд?» Из гордости, господа.

«Как? Что? Гордость за эти… обноски?!» Она самая и ничто иное. Ибо (пора уже разрешить его загадку), каждое пятно, каждая дырка, каждая заплата на этих обносках напоминают почтеннейшей публике о его миллионе.

Номер IV.

Молодой, благонамеренный, преуспевающий добрый малый! Эго имя – Друатюрье. При всех его достоинствах, какие только можно вообразить, и желании как можно скорее жениться (имея в виду, что не в одном лишь Париже, но и в целом свете, можно легко найти супругу, имеючи, к тому же, хотя бы половину ноги), представляется, право, совершенно удивительным, что именно он, несмотря на все предпринимаемые усилия и склонность к священному брачному союзу, всё еще остается неженатым. Это не его вина. Он является счастливым обладателем двух ног, широкоплеч, дороден, розовощек, здоров, смышлен, образован и аккуратен; но помогло ли это ему приблизиться к цели?

Он перепробовал тут не менее полудюжины прекрасных домов. К нему относились благосклонно и с удовольствием принимали. Так переходил он из одного в другой – желанный спутник, возлюбленный и жених, но как только назначался день свадьбы, невест внезапно одолевали газы, они решительно отказывали ему в своей руке, и к тому же, долго рыдали и так ужасно кричали, что он вынужден был спасаться бегством.

Долго никто не мог разгадать сию загадку, раскрыть сию женскую тайну, однако в конце концов загадка и тайна эти разрешились сами собою. Добрый Друатюрье! Один бранил его капюшон, другой – его палатин, третий советовал ему не оставлять на клавикордах булавку, четвертый скидывал со стула его мопса, который цапнул того за палец, пятый слегка посмеивался над ним за его аффектированные манеры, а шестой прямо заявил ему: «Вам следует впредь изменить свое оригинальное поведение».

А-а, ну тогда!.. – И будь у него все четыре ноги, он, хоть и неоднократно может побывать женихом, но никогда не возляжет на супружеское ложе.

Номер V.

Отчего я сегодня окружен и околдован грубыми карикатурами? А вот и еще одна! Превращусь ли я от этого натиска в Калло? Ну, это уж как будет угодно небесам! Хотя поначалу я был уверен, что вся вина лежит на моем лорнете. Я протер стекла и глаза, однако всё оставалось таким же, как прежде, посему я вынужден признать, что виноваты сами фигуры.

Вот является собственной персоной хитроумнейший финансист, семипудовый месье Амбруаз Луи Гриффон, с каретой и лошадьми, вываливается из нее и вытанцовывает в сторону Тюильри. Идет, словно счастлив сам к себе присоединиться, сам с собой уединиться и сам себе снисходительно улыбается. Чистая совесть не могла бы лучше воплотиться в образ любвеобильной младости. Тем не менее (можете не сомневаться!), он круглый дурак. Да благословит его Аллах! Как полагают моралисты от Византия до Парижа, он дурак во плоти. Он владеет одним из самых роскошных домов в городе и с каждым годом всё больше запускает его, мало или почти ничего с ним не делая, только слегка чистя снаружи, но все окна в нем дрожат и сквозняк врывается через все двери, через дырявую крышу и разбитые слуховые окошки каждое лето вливается внутрь столько дождя, что на полу можно устраивать купания; зимой же ничуть не легче – можно кататься на санях. Каждую весну в него возвращаются ласточки и, чувствуя себя привольно, гнездятся в верхних этажах.  Я сам видел там в роскошном коридоре шесть их гнезд. Родственники и знакомые жалуются на это безобразие, но он оставил гнезда неубранными, лишь прикрывая веки, чтобы не повторить истории со стариной Тобитом.** В его доме ежедневно стряпали для всех котов и собак квартала, к услугам и тех, и других всегда был даровой стол, и все они днем и ночью чувствовали себя там, как у себя дома.  Полдень, часы бьют двенадцать: он вступает в свой прихожую, пол уставлен мисками, полными похлебки и потрохов, по лестнице сверху спускаются и по лестнице снизу поднимаются со страшным гамом толпы его четвероногих гостей, набрасываются на приготовленную для них снедь, обжигая бороды и носы, дерясь между собою зубами и когтями, воя, лая и пыхтя, и учиняя мерзостную суматоху. И при виде всего этого месье Амбруаз Луи Гриффон готов вот-вот лопнуть от смеха. Горе слугам или любому другому обитателю дома, ежели они помешают его коканье*** и вознамерятся прогнать проказливых гостей.

Это одна, весьма яркая и живописная, сторона сего оригинала. Другая же целиком окрашена в черный цвет. Месье Гриффон был и остается небрежным отцом. Чистит своего сына только снаружи, как фасад дома, и бережет свою дочь столь же мало, как свои слуховые окна. Он суровый домохозяин, милосердный мытарь и греховодник, неверный друг, непримиримый враг; он налагает от одиннадцати до двенадцати процентов, никогда ничего не сделает, не сорвав с клиента пару лишних су, и подает милостыню всегда гнутыми, а то и вовсе фальшивыми монетами. Короче говоря, он скорее турок, чем христианин, более алжирец и триполитанец, нежели парижанин; он жалует скотов и ничтоже сумняшеся ловит на крючок своих ближних.

Номер VI.

Любимец Аполлона (как он сам себя называет), длинношеий, будто лебедь, и тощий, что твой ворон (как всякому заметно). Он родом из Гаскони и зовется… нет, моя память не в силах удержать его длиннющее имя. Просто из сострадания, а вовсе не с голодухи, явился он в Париж, чтобы привить нам малую толику хорошего вкуса. Пьер Корнель имел честь удостоиться его комплиментов лишь в незначительной степени, так же, как и Мольер; Лафонтена аттестовал он пустым рифмоплетом, а Шаплена – плоским остряком, за которого вещает выпитое им вино. Он составляет трагедии, более чувствительные, чем «Сид», комедии, куда лучшие, нежели «Тартюф» и «Мизантроп», его басни и повести еще сровняют с землей нашего дорогого Жана, **** а его эпистолы искрятся остроумием и бьют фонтанами фантазии. Жаль, что вкус у нас всё еще недостаточно утончен и очищен для того, чтобы наши актеры жаждали разыгрывать его драмы! Случай, по его словам, делает поэтов – так же делает он и воров: поэтому он не забывает подносить своему патрону на все его тезоименитства хвалебные оды, а его дочерям – свадебные подарки из эпиталам в придачу к конфектам.  Ни одна дама из его знакомых не осмеливается явиться в свет не воспетой им. Посему он частый гость в лучших домах, даже в нумерах третьем и пятом. Он бы не поменялся местами ни с Корнелем, ни с Мольером, но предпочел бы оказаться среди сорока членов Академии. На что только не способно искусство! Vivitur ingenio!*****

***     ***     ***

Месье Туссен Кинэ, вероятно, успел заметить, что я уже собрал полдюжины своих Калло. Это же ровно шесть! Он меня понимает? Всё это сплошь одни лишь мужчинки, выхваченные мною из проходящей под окном толпы, но, увы, ни единой бабенки. Всё же, мне бы хотелось еще немного попытать счастья: вдруг мне попадется хоть одна женская физиономия! – –

Но всё напрасно! Теперь это уже не имеет никакого значения: только что мадам Скаррон вернулась с наихристианнейшими лошадьми, и я должен слегка прохромать ей навстречу, как только снова откроется дверь.

Опубликовано в «Альманахе и книжке для приятного времяпрепровождения В.Г.Беккера на 1798 год» (W.G.Beckers Almanach und Taschenbuch zum Geselligen Vergnügen).

ПРИМЕЧАНИЯ:

* Иппокрена – священный источник на вершине Геликона в Беотии, открывшийся от удара копытом Пегаса, источник вдохновения для муз.

** В апокрифической Книге Тобита рассказывается, что отец его Товит похоронил в праздник Шавуот убитого еврея, а по иудейскому закону прикоснувшийся к умершему считается нечистым и не может войти в дом; поэтому Товит лег спать на дворе у стены. Ночью ему попали в глаза экскременты от сидевших на стене воробьев, и у него образовались на глазах бельма.

*** Коканья (Cocagna) — (ит:  схватка) в старину, во время карнавала, на одной из площадей Неаполя воздвигалась пирамида из разных кушаний (пирогов, колбас, макарон и сыра), которую народ брал приступом. Это импровизированное пиршество называлось «коканья».

**** Имеется в виду Жан Лафонтен

***** Vivitur ingenio! – Он живет своим умом (лат.)

ПЕРЕВОД С НЕМЕЦКОГО: НЕКОД ЗИНГЕР

ПОСЛЕСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА

В комментариях Ф.Ботниковой к «Угловому окну» Э.-Т.-А. Гофмана из 6-го тома собрания сочинений сказано: «Предполагается, что толчком к созданию «Углового окна» явился очерк Карла Фридриха Кречмана (1738-1809) «Скаррон у окна», напечатанный в «Карманном альманахе для светских развлечений на 1798 и 1799 годы».

Карл Фридрих Кречман (Karl Friedrich Kretschmann) — весьма популярный при жизни немецкий поэт, издавший под влиянием Фридриха Готлиба Клопштока и под псевдонимом «Бард Рингульф» (Der Barde Ringulph) книгу стихов, стилизованных под древнегерманские любовные идиллии и героические гимны. Эта успешная поэтическая мистификация так и осталась наиболее известным творением автора. Писал он и лирические стихи, повести и драмы, публиковавшиеся под его собственным именем. Собрание его сочинений в 7-и томах, названное «полным», выходило в свет в 1784—1805, однако новелла «Скаррон у окна» в него включена не была.

Герой новеллы – Поль Скаррон (1610-1660), французский романист, драматург и поэт, известен русскоязычному читателю в значительно большей степени. Одним из самых популярных его сочинений был «Вергилий наизнанку» (Virgile travesti, 1648-1653) — пародия на «Энеиду» Вергилия, вызвавшая целую волну подражаний в конце XVIII века: немецкую «Virgils Aeneis, travestiert» А. Блумауэра и «Энеиды» Н. П. Осипова на русском языке, И. П. Котляревского на украинском и В. П. Равинского на белорусском. В 1638 году Скаррон заболел ревматизмом и быстро превратился в разбитого параличом калеку, вынужденного проводить значительную часть времени в своей комнате.

Переводчик благодарит Рои Кнаана за содействие в поисках «Альманаха». Продолжение «Скаррона у окна» увидело свет на следующий год. Не исключено, что переводчик еще вернется к нему через какое-то время.