ВЗАИМНЫЕ ОЖИДАНИЯ
(ТРИ МУЖЧИНЫ В ВАННОЙ КОМНАТЕ)

АЛЕФ (БЕТУ): Единственная и, может быть, последняя надежда, которую я связываю с тобой, когда ты стоишь передо мной с пустыми руками, пустыми карманами, без сумки — это то, что ты прячешь в заднем проходе маленькую жестяную трубку, а в ней — большой бриллиант для меня. Надежда маленькая, я знаю, но необходимая.

БЕТ: Насколько я знаю, что в твоем доме нет ничего для меня, настолько я верю, абсолютной верой, что жестяная пробка в полу твоей ванной комнаты — это вход в огромный современный подземный театр, который принадлежит только мне.

АЛЕФ: Готовый театр, с представлением?

БЕТ: С представлением, с многочисленными зрителями, которые буквально сейчас с нетерпением ждут поднятия занавеса. Вырви плитку из пола и открой мне вход в мой театр.

АЛЕФ: Пригнись, раздвинь ноги, и достань мне бриллиант.

ГИМЕЛЬ (АЛЕФУ): Расскажи мне, что ты моя мать, и чтобы было правдиво. Или, если это кажется тебе слишком, расскажи мне, что я — Мессия, и тоже — чтобы было правдиво.

АЛЕФ: Ты Мессия.

ГИМЕЛЬ: Другими словами, ты не моя мать.

АЛЕФ: Нет. Ты Мессия.

БЕТ (ГИМЕЛЮ): Мессия, сделай так, чтобы он открыл мне театр под ванной.

ГИМЕЛЬ (АЛЕФУ): Открой уже ему театр.

АЛЕФ: Пусть он даст мне бриллиант, который у него в заднем проходе.

ГИМЕЛЬ (БЕТУ): Дай ему бриллиант и покончим с этим.

АЛЕФ: Он не отдает мне бриллиант.

ГИМЕЛЬ: Сделай так, чтобы я по-настоящему был Мессией, чтобы я по-настоящему смог заставить его дать тебе бриллиант.

АЛЕФ: Сказано тебе — ты Мессия. Что с бриллиантом?

ГИМЕЛЬ: Ты лгал. Я не Мессия. Расскажи мне, что ты моя мать, теперь по-настоящему.

БЕТ: Пусть хотя бы откроет мне театр.

ГИМЕЛЬ (БЕТУ): Расскажи мне, что он моя мать, и тогда я смогу, на правах сына, свободно вырвать для тебя жестяную пробку и открыть тебе вход в театр.

БЕТ: Он твоя мать.

ГИМЕЛЬ: Он совсем не похож на мою мать.

БЕТ (АЛЕФУ): Ты его мать.

АЛЕФ: Хорошо, я его мать. Дай мне бриллиант.

БЕТ: Открой мне театр.

ГИМЕЛЬ (АЛЕФУ): Ты не моя мать. Все это только разговоры. Если бы ты был моя мать — это было бы начало чего-то. А так — все впустую.



ЖИЗНЬ, И НЕПРОСТАЯ ЖИЗНЬ

СЛЕПОЙ: Я слепой. Меня видят, но я не вижу.
ЖЕНЩИНА: Я нормальная. Я вижу, и меня видят.
МАГ: Я маг. Я вижу, а меня не видят.
ГОЛОС: Я душа умершего. Я не вижу и меня не видят.
СЛЕПОЙ: Я писаю. Я не вижу свое и наслаждаюсь самим процессом мочеспускания.
ЖЕНЩИНА: Я писаю. Я вижу и свое, и его, и я наслаждаюсь как самим процессом мочеспускания, так и мыслью, что он не видит мое, и не видит, что я вижу его.
МАГ: Я писаю. Я вижу и мое, и ее, и его, и я наслаждаюсь как самим процессом мочеспускания, так и мыслью, что они не видят мое и что они не видят, что я вижу их, и еще мыслью, что она наслаждается мыслью, что он не видит ее и что она видит его без того чтобы он знал, что она видит его, и не видит, что я вижу, что она видит.
ГОЛОС: Я не при делах.
СЛЕПОЙ: Я испытал физическое наслаждение. Я надеюсь писать вечно, и жаль, что когда-то меня не будет.
ЖЕНЩИНА: Я испытала как физическое, так и мысленное наслаждение. Я надеюсь писать и видеть писающих слепых вечно, и жаль, что когда-то меня не будет.
МАГ: Я испытал: физическое наслаждение, мысленное наслаждение, и еще одно мысленное наслаждение. Я надеюсь писать и видеть писающих женщин, видящих писающих слепцов, вечно, и жаль, что когда-то меня не будет.
ГОЛОС: А меня, как известно, уже нет.



ОШИБКА

(М. Сидит на стуле, очень надеется, что он Кто-то, входит Ж.)

Ж.: Ты помнишь доктора Курца? Того, который как-то пришел в восторг от твоего исследования по психологии?

М.: Что с ним? Он умер?

Ж.: Нет. Вчера он случайно встретил меня на улице и сказал, что очень сожалеет, но уже давно ему необходимо сказать тебе, что то, что он написал о тебе, было ошибкой, и что все твое исследование ничего не стоит.

М.: Серьезно? Так и сказал? Ничего не стоит?

Ж.: Да. Тогда ты произвел на него впечатление своим исследованием, но и тогда это было достаточно плоско, а со временем вообще поблекло, и сейчас ему стало ясно, что он ошибся.

М.: Он не единственный, кто хорошо думал обо мне, многие думали.

Ж.: Кроме того, мне звонила завкафедрой, доктор Музалах.

М.: И…?

Ж.: Сказала, что она тоже ошиблась.

М.: Насчет меня?

Ж.: Да. Насчет всего другого она не поменяла свое мнение, ты единственный, насчет кого она вынуждена признать, что думала, что в тебе что-то есть – и совершенно ошиблась.

М.: Как это ошиблась, у нее и тогда были и глаза, и мозги…

Ж.: Да, были, но тогда она просто очень устала, пребывала в кризисе, и ей казалось, что, может, в тебе есть какая-то искорка или что-то вроде этого, и ты знаешь, время шло, и она выспалась, и кризис миновал, и когда она смотрит на тебя свежим взглядом, выясняется, что она совершила грубую ошибку, и ты не то, что она думала.

М.: Здесь все решает то, что пишет профессор Пшиздэ из Мюнхенского университета.

Ж.: Пшиздэ как раз в Израиле, с визитом, он как раз был у доктора Музалах, когда она мне звонила.

М.: И…?

Ж.: Он взял у нее трубку и сказал мне, что он тоже ошибся.

М.: Совсем ошибся?

Ж.: Абсолютно, абсолютно ошибся.

М.: (растерян) Были еще отзывы из-за границы.

Ж.: Действительно, мы получили насчет этого два письма. Одно из Международного центра психологических исследований, в котором сообщают, что все ученые мира, кроме троих, ошиблись в тебе. Второе письмо – из Международного журналистского форума, в котором сообщают, что те трое, которые не ошиблись в тебе – они из Японии, и можно сказать, что они тоже ошиблись, потому что перепутали тебя с кем-то другим, ты – Розенцвейг, а они имели в виду Ахтенцвейга, и по ошибке хорошо отозвались о Розенцвейге.

М.: Так что, все ошиблись?

Ж.: Все. Звонили из телевидения и сказали, что хотят созвать насчет тебя специальный конгресс, где и объявят о своей ошибке.

М.: Все это очень плохо. Но скажи, может, через несколько лет снова скажут, что СЕЙЧАС – они ошиблись?

Ж.: Нет, СЕЙЧАС – это конечная, абсолютная истина. То, что твое исследование ничего не стоит – это уже не может быть ошибкой. Это навечно.

М.: Ты не очень меня поддерживаешь.

Ж.: А как я могу тебя поддерживать? Даже если забыть о твоих исследованиях, ну вот, вчера, например, я встретила Циммерманов, ты помнишь, мы ездили с ними на Крит?

М.: Какая связь?

Ж.: И они сказали тебе тогда, что получили большое удовольствие от твоего общества?

М.: Это было десять лет назад.

Ж.: Вчера на улице она напомнила мне эту поездку и сказала, что она уже давно разыскивает нас, чтобы сказать, что ее удовольствие было ошибочно.

М.: Они не получили удовольствие?

Ж.: Получили, но не от тебя. А сейчас они понимают свою ошибку. Вообще, в последние дни, все, кто когда-то проводил с тобой время, кто когда-то встречался с тобой, ел вместе с тобой, все звонят или встречают меня, и говорят мне, что удовольствие, полученное от общения с тобой, было ошибкой. Вчера и Захава звонила, самая большая твоя любовь.

М.: И она?! Ведь она была без ума от меня!

Ж.: Выясняется, что все это время ты был ей отвратителен.

М.: Этого не может быть, она даже пыталась покончить с собой из-за меня!

Ж.: Она смеялась над этим по телефону, ей стало ясно – после основательного курса психотерапии – что она пыталась покончить с собой из-за кого-то другого, а по ошибке думала, что из-за тебя.

М.: Что здесь происходит, весь мир ошибся, и только насчет меня?! Нет в мире других ошибок?!

Ж.: Говорят, что нет.

М.: Ладно, допустим, что ошиблись, но зачем сообщать об этом?! Ну, ошиблись, так что?! Нельзя дать ошибке просто тихо сидеть в уголке?!

Ж.: Видать ты самая больная мировая точка, а истина не дает им спокойно спасть.

М.: Это ужасно, ужасно, и самое ужасное – это то, что приходится иметь дело с людьми, и всякий, кто что-то тебе говорит, может на другой день передумать, потому что ошибся, ужасно. А я строил планы, рассчитывая на то, что я, как-никак, Кто-то.

Ж.: Ты ошибся.

М.: Почему ты все время это повторяешь?

Ж.: Чтобы ты знал, что ты ошибся, как и другие ошибались.

М.: А если лет через сто они снова решат, что ошиблись насчет меня…

Ж.: Не решат.

М.: Но ДОПУСТИМ, что решат, то и тогда, через двести лет, снова скажут что ошиблись?

Ж.: Ты можешь быть спокоен.

М.:: И мое значение будет расти и падать…

Ж.: Некуда ему больше падать.

М.: …как качели в суетливой череде поколений, и я буду лежать в могиле и нервничать, словно играя на бирже? Ужасно, ужасно. И даже если завтра упадет атомная бомба и уничтожит весь мир, она уничтожит мир, который ошибся во мне, а не мир, который меня ценил.

Ж.: Это тоже верно.

М.: И все взлетит в воздух и разорвется с мыслью, что ошиблось во мне. Жуть. Миллиарды кусочков мысли о том, что во мне ошиблись, будут вечно летать в пространстве Вселенной.

Ж.: Я же сказала тебе, что навечно.

М.: Профессор Пшиздэ, агонизируя, издаст предсмертный хрип чудовищной боли, включающей в себя также мысль об ошибке во мне. А губы доктора Курца исказятся последней судорогой…

Ж.: А также губы твоей любимой Захавы.

М.: …Последней судорогой, и не от мысли «да, был тут у нас один Розенцвейг, которого мы ценили», нет, а с горькой последней гримасой «И атомная бомба, и ошибка насчет Розенцвейга».

Ж.: И даже три японца: «И атомная бомба, и то, что мы приняли Розенцвейга за Ахтенцвейга».

М.: Ужас. Даже три японца.



ПЕРЕВОД С ИВРИТА: МИХАИЛ ПОЧТАРЬ