—
Я б рад и в плен пойти оленя ради,
Хоть он попрал любви завет великий.
Он месяцу сказал порой полночной:
«Узрев мой лик, ты стыд познал толикий?»
Луна ж из тьмы, как изумруд из длани
Кушитки черной, рассыпала блики.




—
Готов идти в полон я за оленя,
Что встал в ночи, под лютни глас и флейты,
И рек, бокал в руке моей увидев:
«Из уст моих кровь винограда пей ты!»
А месяц был — как на плаще рассвета
Златая буква «йод» в начале бейта.




—
Где тот картавящий олень, и куда
Благоуханный убежал без следа?
Луна затмила звезды в небе — взошел
Мой друг: луна сокрыла лик от стыда.
Как воркованье нежен говор его,
Как щебет ласточки и трели дрозда.
Он не «раскаешься!» — «ласкаешься» рек,
И что сказал он, то я сделал тогда,
Хотел сказать он: «что за речь?» — молвил: «лечь»,
И я возлег туда, где лилий гряда.




ПЕРЕВОД С ИВРИТА: ШЛОМО КРОЛ




ШМУЭЛЬ ХА-НАГИД (993 – после1056) жил в Гранаде. Его настоящее имя — Шмуэль ибн Нагрела. Родился в Кордове, откуда бежал во время вторжения в берберов в 1013 году. Поселился в Гранаде, где сделал блестящую карьеру: он стал визирем при дворе берберского короля Гранады и, поскольку сам король был не расположен к управлению государством, фактическим правителем Гранады. Он был руководитель («нагид») еврейской общины Гранады. Написал много стихотворений самых разных жанров, в том числе был единственным среди еврейских поэтов, кто писал стихи о войне. Свой пост передал по наследству своему сыну Йосефу, который, однако, не долго на нем удержался и был убит в 1066 во время резни, учиненной толпой сначала во дворце, а затем в еврейских районах Гранады.

УТРЕННЯЯ ЛАТЫНЬ МАСТЕРА ИУДАЯ

— Назад нельзя вернуться навсегда, — полковник Мошби говорил, — но можно погулять немножко. На тропинках старых виден след тогда, когда ты помнишь. Ты ведь помнишь, да? Иначе след заметить невозможно.
— Вижу ясно иногда, — я отвечал. — Возлюбленная нами кормит грудью. Запах молока щекочет ноздри и приятен вкус. Язык я проколол за это, чтобы наказать и сделать больно. Что еще сказать? Давно я научился лгать, но не хочу сейчас. Я не боюсь теперь на площади кричать: «Amata nobis quantum amabitur nulla!» Страшно опоздать на двадцать лет. Сегодня утром я гадалку встретил и спросил, как долго нужно ждать. Я думал услыхать: «Все будет так, как было».
— Было так, как есть! – она взамен сказала и разжала руки. У корзины голова упала. Как арбуз, она катилась по полу на кухню с аркой и твердила: «Мама!»






УРОКИ МИНЕРАЛОГИИ МАСТЕРА ИУДАЯ

В канаве камыши растут. Сюда я прихожу и спать ложусь. Я укрываюсь дерном, чтобы на заре роса глаза не выела, как мухи. В темноте, я чувствую, жуки грызут, жуют, ползут и делают любовь во мне. Внутри яичкам хорошо сейчас, в тебе мне было хорошо всегда — не только в первый раз. «А помнишь, как нашли мы аметист?» — сегодня утром ты спросила на вокзале. — Как забыть! — я не успел ответить. Люди на перроне, услыхав про камень, тотчас замолчали. В тишине всем стало видно, как летят цикады. Крыльями они на небе, точно веером, махали. Ты призналась мне, что помнишь их детьми. «Семнадцать лет они в земле сырой, — шепнула ты, — как ангелы, укрытые лежали». Что сказать тебе в ответ на это, дорогая Вероника? Я зажег огонь и потушил. Я закурил и задымил, как паровоз с котлом, раздутый винными парами. Я решил, что линии стальные, рельсы, только кажутся прямыми. Ведь они хотят, как мы с тобою, слиться в точку, пересечься и дышать. Мне нравится за ними наблюдать и пальцем трогать на тебе все, что нельзя и можно. Сладко вспоминать о том, как обнялись мы на скамейке в парке. Ты любила на уроках первых спать. Уверен я, что школьный геометр за это на тебя дышал неровно тоже. Не случайно твой портрет в бумажной рамке черной он повесил над доскою. Вместе с Лобачевским ты меня учила: «Параллелей нет. Есть только дым рассветный над рекою!». Поезд на ходу споткнулся и упал с моста в Бул-Ран с вагонами под руку. Плыли в океан тела отсюда без билетов, их ловили в сети и на крюк баграми. Лишь немногие ушли по дну реки. На берегах им вслед швыряли кольца в воду и кричали: «До свидания, мама!» С той поры ручей Бул-Рана звался драгоценным. С Вероникой мы в полдень бродом шли в кусты лозы. Я волновался так, что не смотрел под ноги. А она, смеясь, подняла тучу брызг. Я вымок весь до нитки сразу и рубаху скинул. Вероника сняла платье и нырнула с головою в омут. Тут она нашла на дне кусочек кварца и взяла с собою. На ладони камушек лучился, как цветок сирени. Голая она сказала без смущений: «Знаешь, ты со мной сейчас сгоришь без тени!»






УРОКИ ОРНИТОЛОГИИ МАСТЕРА ИУДАЯ

Недавно я глядел на бабушку в окно. Она сидела, подобрав колени. На столе лежали зубы в блюде у нее. В груди от этого заныло так, как будто новый гвоздь вогнали в старое полено. «Не смотри туда, — ты попросила тихо и взяла за руку. – Мастер Иудая, у тебя в запасе есть, мне ангелы сказали, десять лет без боли и два фунта лиха».
— А потом начнет лить дождь, и капать, и стучать по крыше…
— Это, если крыша есть!
— Как видишь, — я заметил, — на моей ладони линии сошлись и разошлись…
— Как мы с тобою… Так все вышло глупо! С той поры ты носишь на руке браслет.
— А знаешь, мне давно уже не больно. Только иногда бывает, что запястье стонет. Это, правда, происходит, когда плачет серый дождь или когда хожу без платья в голом поле.
— Веришь, у крыльца по-прежнему гуляет утром птица.
— И поет?
— Свистит и щелкает…
— Наверное, охрипший дрозд или озябшая, словно душа старухи, светлая синица.






УРОКИ КРАЕВЕДЕНИЯ МАСТЕРА ИУДАЯ

Как поезд режет воздух, точно нож. Как ты небрежно поправляешь волос. Как бы сделать так, чтобы каштаны вдоль аллеи уронили листья в ночь и звезды собрались, словно рассыпанные зерна, в колос? Есть еще песок, холодный утром и горячий в полдень. Ты любила собирать монетки и плести венок. Луг начинался за спиною и казался голым. Жили лишь цветы, трава, немножко тени, запах медуницы пряный. Облака плыли, ты им рукой махала, спрашивая: «Интересно, есть ли у них папа с мамой?» Расскажи, зачем ты убегала часто на могилу Дира? Поддержать огонь, в стеклянной плошке сделать вспышку, замести следы, сжигая письма? Я писал их для тебя и для себя. Я думал, что в словах мы спрячемся вдвоем и избежим объятий тлена.
— Был еще Аскольд.
Я вспомнил тотчас матушку Марии и забыл. Но голос ее плыл через тебя, как будто ручеек, и пропадал во мне, как будто я был пылью.
— Был еще Аскольд! — ты восклицала, — Мастер Иудая, ах, пожалуйста, не надо отвечать: А мне-то что за дело? Так ему и надо!






УРОКИ ПАМЯТИ МАСТЕРА ИУДАЯ

Дом, делает слова из пустоты, из жестяной трубы он выдувает фразы. Вот одна из них: «Я повяжу на шее бант с утра. Пускай он красным станет, будто солнце на небесном стяге!» У меня в гостях ты сядешь на постель. Потрогав покрывало, скромно скажешь: «Жарко. Выпусти скворца с ладони в небо полетать, а в клетку сахару насыпь, чтобы ей было сладко, а не жалко!» Раму распахнув, впусти вовнутрь сквозняк. Пусть он гуляет босоногий по паркету. Шлепает приглушенно вода. На кухне кран, должно быть, протекает и роняет капли, как вопросы. «Мастер Иудая, где ты?» Блузку расстегнув и сняв, хочу тебе я показать свой лифчик. Видишь, как в узорах кружевных соски торчат? Ты проглоти слюну, ты их коснуться можешь – только языком и очень тихо. Взяв ведро и кисть, выйдем во двор. Станем деревья красить. Ничего, что ствол торчит раздетый, что кора отпала – это жизнь. Мы в полдень будем обниматься с кленом и смеяться, мы не станем плакать! Если ты устал стоять, давай сейчас приляжем на дорожку. Хочешь, придави меня спиной к стене и отпусти. Как дверь скрипит! Я падаю на простынь, словно пеpышко, или, вернее, хлеба крошка. Ах, этот скворец! Он возвратился, клюв его раскрытый. Дом на ухо еле слышно говорит: «Пока ты помнишь, мастер Иудая продолжает жить. Пока ты дышишь, мастер Иудая не забытый!»






ПОСЛЕДНИЙ УРОК КОМПОЗИЦИИ МАСТЕРА ИУДАЯ

Мистер МакКитрик трогал грудь. В предбрюшье разливалась сила. В его глазах стояла ртуть и отражала солнце так, как будто солнце в небе вовсе не светило. Высунув язык, он прикасался языком к пространству. Там, где из бедра торчала в потолок нога, он чувствовал между костями щелку, словно ранку. Что он говорил? Молчал? О чем он думал на дороге узкой? «Знаешь, в середине живота есть пуп. Давай нальем мы прямо в пуп, точно в ведро, горячий суп из банки. Станем хохотать, рычать и плакать, обниматься жарко. Я сегодня думал о тебе, о том, как ты ходила на чердак гулять в одних чулках без платья». На стропилах жесть лежала под гвоздями без движений. Кто ее прибил сюда, теперь никто не знает, даже тени. Было очень тихо, только дождь стучал и капал без конца по крыше. Может быть, поэтому ты мне сказала: « По секрету, мастер Иудая, у него в рояле есть педаль. Если нажать ее, то молоточки ударяют с силой, как тампоном, громом в вату!»






УРОКИ ТАНЦЕВ МАСТЕРА ИУДАЯ

Движение тел в пространстве есть закон. Танцуют пары на веранде в летнем парке. Кто им подсказал, что музыка и ты как бы одно и, вместе с тем, две совершенно разные части? Кто им подсказал, что ты, когда кружишься, поправляешь волос? Кто им рассказал, что ты, когда целуешь, то кусаешь? Только мне щекотно от укуса и не страшно — у тебя ведь нежный, будто бархат, он не может сделать больно, голос. Сколько ни стирай, вода ручья Бул-Рана черная от ночи. Тут ходила Сэнди, тут она сказала мистеру МакКитрику о том, что больше ждать не хочет. Старый человек сидел, сутулясь, в стареньком пикапе. Мальчики мои его просили: «Дяденька, не надо плакать!» Тут она жила, — он говорил. – Подросток, девочка с косичкой. Здесь она смеялась мне в глаза, и с той поры вся жизнь моя разбита!» Слушая его, я думал: «Мне какое дело? Ты меня ведь любишь, да? Я думаю, что да. Моей любви к тебе и вовсе нет предела!» Только я начну касаться бедер осторожно на рассвете, ты мне говоришь: «Как облако, в ночной сорочке я лежу под простыней, а солнце красит потолки. Мне холодно, согрей меня. Кусты сирени закипают цветом моря в жарком лете!»






УРОКИ СЛУХА МАСТЕРА ИУДАЯ

Мистер МакКитрик жил один. Он прикасался к бедрам мягко. Он шептал на ухо, наклонясь чуть-чуть: «Сегодня солнце поднялось с утра, оно стояло день. Скажите, можно на ночь мне у Вас, хотя бы раз, остаться?» Странный человек он был. Он раздавал уроки дома после школы. Школьницам давал держать он пирожок, завернутый вместо бумаги белой в гобелен зеленый. «Руки нужно мыть, — он говорил, — цветочным мылом часто. В пене станете Вы чистыми, как снег. А в снеге станете красивыми. Взгляните на себя, Вы в снежной пене, отражаясь в зеркале, прекрасны!» Старый музыкант учил играть на флейте девочек губами. Мамы их сначала слушали, потом они просили: «Мы хотим учиться ремеслу такому, точно так же, вместе с Вами!» Что там говорить, он мог сесть за рояль, не поднимая крышки, и глядеть, застыв, в лепленный потолок. «Вы слышите?» — он спрашивал. Но мы были глухи, лишь делали глаза такие, знаете, как будто нам все слышно. А потом за стенкой кто-то начинал стонать. Стучали каблучки в подъезде, и летели туфельки, как голуби, на вощеный паркет. Теперь мы понимали, что он говорил и что творится в жаркий полдень за закрытой дверью!






УРОКИ ВООБРАЖЕНИЯ МАСТЕРА ИУДАЯ

Сегодня я сидел и истекал слюной. Я думаю, что Марс есть желтая планета. Ну, зачем ты шутишь надо мной, и почему так в комнате темно? Как так выходит, что так мало у твоих открытых настежь окон света? В комнате моей жара. Вместо прозрачного стекла небо застряло в переплетах рамы. Руку отведи, пусть будет грудь видна. Не так! Не говори, что ты боишься мужа или мамы! Я снаружи сплю. Когда мне плохо, поднимаю ноги. Я лежу на простыне и жду. Мне кажется, со стороны я на торчащий кол похожий. Наблюдая, как летит луна, я замечаю вспышку. Я пишу в журнале: «Это значит, новый день настал, а ночь прошла так незаметно. Господи, останься с нами! Ничего не слышно – только голоса. Роса и ты зрачки мне выедают, будто мыши. Слабо пахнет жито», Я пишу совет, ты говоришь: «Нужно под веки положить комочки хлеба, чтобы было тихо». – «Я хочу еще!» — ты шепчешь. Я кричу: «Нагнись, бесстыдно разводи колени!» Повернись ко мне спиной и верь, что если я вовнутрь войду, ты выдохнешь, как стон: «Так хорошо, что жить нельзя! Будь только медленным и нежным, словно разведенные рассветом под глазами от сирени тени!»






УРОКИ СОЗЕРЦАНИЯ МАСТЕРА ИУДАЯ

Да-да, дразни меня! Показывай мне грудь! Давай мне трогать языком колени. Раздвигая ноги, не забудь надуть живот, как шар, чтобы развеять, как туман, обрывки смутных, неосознанных сомнений. Научи стоять, слегка прогнувшись, на краю постели. На откосах крыш из жести научи лежать и собирать в зрачках под солнцем ярким голубые тени. Говори – смотри мне прямо в пуп! Четыре родинки возникли, словно в сказке. Мой живот – как небо, и под ним живут младенцы нерожденные, как звезды, в алой краске! Открывая рот ударом в пах, учи меня, что под губами пленка. Я стараться буду эту пленку растянуть, но не сломать, иначе в тонком месте разорвется — будет очень больно.
— Проникая внутрь, всегда — ты говоришь, — старайся быть не грубым – нежным!
— Это – как цветы, — ты говоришь, — которые растут у кромки моря, среди соли горькой, в пене белоснежной!






УРОКИ ВКУСА МАСТЕРА ИУДАЯ

О, черные чулки и ягодицы! Когда я вижу ноги, я хочу кричать. А ты все время дразнишь и смеешься. “Видишь китти?” Конечно, вижу! Задыхаюсь от любви – я не могу лежать. Я весь стою, как кобель, в гоне. Я сам себе напоминаю сук. Я так хотел бы, чтобы ты осталась доле! Ты можешь задержаться в доме? Ненадолго даже. Ну, пожалуйста, хотя бы на чуть-чуть. Ты стелешь простыни, они белее снега. Ты трогаешь меня, как леденец. Ты говоришь над животом: “Ваш лоб горячий, мастер. Мне кажется сейчас, что это ваш конец. Он невозможно близок, и он плачет, как будто я иду под руку в платье тонком прямо под венец!” Да-да, целуй меня. Ведь я недаром брился. Ты говоришь, я пахну камышом. Найди меня, в тебе я заблудился. Ты прикасаешься ко мне и поглощаешь, будто пламя, жарким языком!






УРОКИ ЧТЕНИЯ ВСЛУХ МАСТЕРА ИУДАЯ

Поставим крестик на стене, запишем в календарь на память. Ты показала мне язык и убежала раздеваться и купаться в ванну. Я слышу, как шумит вода. Я представляю яркий свет под лампой. Ведь ты сидишь на корточках всегда, глаза закрыв, и, руку протянув, наощупь ищешь соль морскую в банке. Я слышу: “Где-то здесь должно быть мыло на углу”. Ты говоришь: “В коробочке хранится на бумажке красной бритва”. Я шепчу себе под нос, что нужно было пену осторожно взбить, чтобы ты мокрая наружу вдруг из пены вышла! Волос распустив, ты на спине плывешь. Я вижу груди и соски, точно маслины. “Нужно было мне тебя ловить, — я думаю, — словно воробушка, на корку хлеба и листочек тмина! Нужно было больше обнимать, класть на живот, умело прижимать к подушкам. Нужно было больше говорить о том, что я тебя люблю, и словно ветер дуть, расстегивая в мочке уха витую из золота сережку. Нужно было не стесняться жить!” Я дверь толкнул и внутрь вошел. Пустая ванна! “Ты выдумал меня,” — я прочитал. Помада на стекле губная пахла пряно!






УРОКИ ПЛАМЕННЫХ ЧУВСТВ МАСТЕРА ИУДАЯ

Как сладкий мальчик пахнет молоком, так я напоминаю сам себе урода. Я – граф Дракула, птичку посадив на кол, я рву зубами горло. Пусть теперь расскажет мама жениха о том, что девочка была до свадьбы, как цыпленок, в кофточке из лепестков и недотрога! Как с тобою мне прикажешь жить? Хочу спросить тебя. Ведь это ничего что перьев полон рот, мы тело на столе разложим по тарелкам. Я в ладоши хлопну и воскликну: “Нам подали, наконец-то, пить и есть. Возьмем ножи и вилки с вензелем. Смотри, на блюде в яблоках, как будто утка целая, раздетая индейка!” Лифчик расстегнув, чтобы не жало грудь, начнем кричать: “Ну кто там говорит, это не лезет ни в какие двери? Выбейте ногой замки, ворота распахнутся широко, и в вашей жизни будет место чуду тоже!” Торопитесь, по бокалам на хрустальных ножках разливайте сок. Смакуйте на язык, что попадает. Ты меня научишь, как нам дальше быть: “Вы, простыни порвите на куски, пух лебединый выпустим на волю из подушек. Пусть он полетает!” Ты смеешься так, что я боюсь сойти с ума. Нужно считать – один, два, три. Ты говоришь: “Нам будет хорошо в четыре!” Ты меня просила, пальцы в масло глубже погружать. Они, словно сосульки, на паркет блестящий капают и высыхают, будто верный знак того, что мы с тобою жили-были. Да, не скрою – я люблю, когда ты так твердишь, когда ты добавляешь: “Будет только плохо, если муж узнает!” Станем поджидать, когда пробьют часы. Ты вечером горячая, как паровоза топка. Ну а я обычно в это время нахожу кусты, лежу под звездами и жду рассвет. Я выдыхаю пар белесый, я, как будто мальчик, ночью сказку слушаю, сопя, и засыпаю робко!






УРОКИ ЛЕВИТАЦИИ МАСТЕРА ИУДАЯ

Мы все воскреснем на Юпитере вчера. Так облако кружится, словно на веревке гиря. Мы с тобой, дружочек, если любим — любим навсегда. Только всегда у нас короткое — не больше, чем листок календаря или хлопок в ладоши. С нами, если сын родится, будет сила! Взяв ничто, положим в никуда. Я честно расскажу, мой телефон висит поломанный на стенке. Почему когда ты звонишь, я стою в углу? Горох рассыпан, и торчат из-под трусов семейных в клеточку разбитые коленки. Это потому, что я упал. А ты переступила, не заметив. Господи, я так кричал и звал. А ты молчала. Что ты говоришь? Мои слова тащил под мышки, чтобы утопиться вместе в речке, ветер? Он, конечно, мог. Я иногда ловлю его в подъезде. Он тогда садиться у порога и поет в дверную щель о том, что никогда нельзя войти два раза в ту же воду и поверить до конца, что все у нас пойдет, когда растает лед, как прежде. Рано или поздно даже эта боль пройдет. Я бороду начну растить и поливать нарциссы. А когда они устанут жить, я отнесу их в банке прятать до весны и голыми руками землю стану рыть в холодном, точно прорубь, лесе!






УРОКИ ДЫХАНИЯ МАСТЕРА ИУДАЯ

Зачем ты трогаешь себя рукой? Я знаю сам, что женщина есть скрипка. Я музыкант плохой, поэтому лежу в углу под простыней и слушаю, как во дворе дети играют на качелях и скрипит разбитая ветрами и людьми калитка. Двор у нас большой, словно диван. Часто на лавочках сидят старушки, и, ладонью прикрывая рот, они рассказывают правду о других друг дружке: “За стеной вчера у нас Любовь была! Вы слышали, они опять кричали громко?” Раздеваясь, он стонал и лепетал: “Как хорошо сейчас! Если жена узнает только, будет неудобно после и ужасно сердцу больно!” Туфли сняв, он завязал шнурки. Он узелок повесил на груди, как крестик. “Люба, дорогая, я нашел тебя случайно, словно клад. Скажи, в росе мы долго будем счастливы, пока не станет холодно и мы не пробудимся вместе!” А в кустах сирени на заре старик гуляет по колено мокрый. Он рассказывал недавно, как кусок из новой кожи появился на лице. “Если умру, — он обещал, — то упадет звезда!” Ты не дослушала, воскликнув: “О, мой бог! Тогда на небе станет пустым местом больше!”






УРОКИ ЛЕВИТАЦИИ МАСТЕРА ИУДАЯ (II)

Воткнем, как можно глубже, аленький цветок. Рассмотрим повнимательней картинку. Ее писал известный мастер Иероним Босх. Ты ударение поставила на О, как он просил? Ты помнишь, у него был глаз? Зрачок еще был яркий, точно вымоченный в синьке! Он его в коробочке хранил. Он иногда показывал нам крышку. Ты еще любила восклицать: “Зачем мужчина голый, встав на четвереньки, рот раскрыл и дышит тяжело? Он что забыл, что мы его замазать можем? Навсегда он успокоится тогда под слоем краски. Погляди, из кисточки торчат наружу волоски, как будто это желтые и рыжие щетинки!” — Ах, какие были прошлым летом дни! — я говорю. — Бежим скорее собирать бутылки! Помнишь, во дворе еще до нас старик поднял одну и сам себя просунул через горлышко, словно в иглу? Жена его смеялась так, что поперхнулась и порвала возле сердца жилку. Овдовев, он корчился на дне. Его искали дети долго, а потом устали. Ты рассказывала мне, что после ангелы его нашли, умыли душу, будто руки, и, разбив посуду, старика раздетого на облаке подняли!






УРОКИ НЕУВЕРЕННОСТИ МАСТЕРА ИУДАЯ

Я вижу паука на потолке. Что это значит? В доме будут деньги? Может быть, ты сына принесешь в подоле мне, того, что не родился, и меня простишь? Только не верь, когда я стану обещать, что в нашей жизни будет все, как прежде! Потому что я другой теперь, я изменился, время не щадило. Знаешь, у меня в душе сейчас покой. Я редко вспоминаю все, что с нами было. О, как музыка бумажных карт слышна! Когда я был большим, я ездил по реке на белом пароходе. У него было громадная труба, и облака всегда за нами гнались на восходе и заходе. А когда рассвет неспешно красил небо в красный цвет, ты говорила, что мои слова не нужны. «Ведь любви на этом свете нет! – ты восклицала и не верила сама. — Ах, мастер Иудая, почему же ты молчишь?» Вместо ответа я кивал и разводил руками, наблюдая, как луна и солнце, отражаясь в луже, трогали друг друга нежно и дышали, ноздри раздувая, воздухом натужно!






УРОКИ СОЗЕРЦАНИЯ МАСТЕРА ИУДАЯ

Росу нужно по капле собирать. Слезы хранятся в платяном шкафу в коробках. Когда-нибудь во сне я научусь летать и заберу тебя. Ведь небо — это чистый лист бумаги, на котором пятна проступают в виде слов, а тучи – просто след расплывшейся и ставшей жирной в черном дыме топки. Я понимаю, ты устала ждать. В раю нет яблок – только мýка с глиной. Ты не случайно говорила, что ее приятно мять. Можно лепить себя, словно фигурку, в парке под руку с любимым. Можно купать младенцев, плечи поливать. В кувшине белом из фаянса дождь, как пар, клубится. Можно смеяться громко, а потом лежать на крышах раскаленных до тех пор, пока под солнцем жарким кожа не начнет дымиться. Чем больше я читаю, тем понятней смысл. Все мертвые похожи друг на друга. Они живых не помнят никогда, зато живые помнят их так невозможно долго и не нужно. Мне следует стараться позабыть тебя. Урок простой — живые плохо понимают мертвых. Как ночью ярко все-таки! Сегодня видно хорошо: — средь облаков ползут к Луне на четвереньках звезды, точно дети или божии коровки!






УРОКИ НЕУВЕРЕННОСТИ МАСТЕРА ИУДАЯ (II)

Здесь, точно кровь, течет ручей Бул-Ран. В горах медведи бродят в черной шкуре с красной пастью. Зубы у меня, шатаясь в деснах, ноют и болят, и я за поручни хватаюсь, чтобы не упасть. Когда в прихожей клацая зубами, слышу эти страсти. Я вызубрил и заучил на память твой рассказ. Ты шла по дну оврага, где хранились тени. Сорок лет подряд жуки глодали нас. То, что осталось, дети вырывали вместо клада в сумраке каштанов и покосившихся строений. На скамейках развалившись в старом парке, выпь кричала жутко: “Разведи колени!” Я попал в сплетенную под вечер пауками сеть. Лицо потрескалось давно, как высохшая глина. У меня, так чудится, Луна купается в расширенных зрачках. Ты, платье сбросив беззаботно, точно шкурку лягушачью в печь, ныряешь с головою в пруд. Среди кувшинок-лилий ты плывешь по ленте серебра и оставляешь позади меня среди прошедших, нынешних и будущих сомнений!






УРОКИ АЛХИМИИ МАСТЕРА ИУДАЯ

В ручье Бул-Рана стало видно дно. От холода вода прозрачной стала. Когда я пробую ее на вкус, мне кажется, она горька, как будто ты подсыпала щепотку хины незаметно в чашку с чаем для забавы. Я иногда хожу гулять с утра на луг. Я вижу надпись на заборе, сделанную краской. Нам пишут изредка о том, что мы рождаем грусть. Тогда мне хочется закрыть глаза, присесть на корточки и начать тихо плакать. Потому что я хотел бы быть похожим на весенний дождь. Тот самый, что умело раскрывает почки. Я припал к тебе, словно по шляпку вбитый в доску гвоздь. Ты говорила часто, я дышу на ухо, точно ветер робкий, разводя колени неумело и несмело разрывая юбку в кружевах и черные чулки на длинные и тонкие полоски. Ну, а ты плывешь, как будто дым над крышей из трубы. Твои виски присыпал снег, а волос выпал. Мне голос в голове твердит о том, что я есть ты и мы летим в сугроб, обнявшись, подымая пыль по скату серебристой в лунном свете черепичной крыши!

…………………………………

о свершённом в беспамятстве
мы узнаем по последствиям
а о смысле свершённого –
по в беспамятстве сложенной песне

вот моя песня:

меня охватило безумие
ча-ча-ча!
я проник в исток юмора
порадуйся за меня!

порадуйся за меня –
я видел горящую соль
и твёрдо запомнил:
воспламенение соли –
святая ложь

я созерцал пупок
непонятно чей
но не свой

и понял
вопросы на эту тему –
большое не то

я поглощал разобщённую мелочь
день за днём
и наконец проглотил совсем
(поглотил её всю)
ча-ча-ча!

я аплодировал в пустой комнате

я аплодировал в пустой комнате

я целовал паркет
(зачем не скажу)

но попал сюда

я в игривой трёхмерности роз оказался не сразу
но в неведении нравственных норм отродясь пребываю

я наслаждаюсь (это самое важное)
но увы не всегда – последнее время всё реже

печени я стесняюсь как грязного белья перед дамами
сердце предательски бьётся когда анекдоты рассказываю

достаточно часто я ощущаю в себе нечто «дьявольское»
и, если честно, ужасно по этому поводу комплексую

хорошо отозваться о небе, однако, спешу
лицемерною набожностью что ни свет вдохновенно грешу

                             нам ведомо средство – скорее слёзы утри

САМИ СТИХИ ГОВОРЯТ:

                             нам тесно в книге – освободи нас – ну что ты такой пассивный!

мы тоже когда-то в школе учились как люди
и смерти желали учительнице литературы

наша страсть исцеляла царапины на пластинках
чёрное звёздное небо над Палестиной

делалось нашею волей чернее и круче
истина-сила наш батюшка! – да! да! да!

мы на смерть теперь говорим – фу! фу! фу!
небыль и прибыль, поганые вы и ёбаные!

                             борода бороде предписание освежиться

появляется жалкое зрелище
мы залезаем в ванну
неуклюже и робко держась за раковину
чтоб не дай Бог не ёбнуться –
очень болезненно жирному телу
ударенье плашмя о натруженный падшими кафель

но погружение вроде проходит благополучно
терпимо страшно в воде, в неведении не скучно

только расслабились
тут появляются грамотные купальщики
мочат всё тело, не мочат рук
говорят: член мочите почаще
пузо, пузо не забывайте
ковшиком наполняйте пупок
влажной тряпочкой протирайте аэропорт
не брейте лобок
ни за что не брейте лобок!
не мочите рук

если не скроете свой испуг
перед диковинными нарядами,
масками и дроблёнными тельцами ряби,
немедленно предадите и даже съедите друг друга
не выдавайте испуга
дышите в трубку
не сознавайтесь
давайте, давайте
глядите на небо
в воде

…………………………………….

каково под водой голосам?
(тонет жертвенник)
а каково голове? –
я, пожалуй, попробую сам

………………………………..

водоём и вода –
выбирай между ними скорей

или звон родника,
игры моря, стремление рек

или мрачная зелень
стоячих глубин изнутри
алтаря меж дерев

земляничник и дуб
охраняют чёрный квадрат
спящий пруд вместо жертвенника

в безупречно предписанный час

нам, похоже, сюда

                             ляжем ничком у стоячей воды (полетели в колодец очки)

поначалу герой
осторожно один в тишине,
цепенея у бортика,
воображает сраженья на глади

но нет отражений –
и вот – начиная скучать по своей луне,
он всё ближе и ближе заглядывает
но и впрямь – неба нет

………………………………….

поводи по ней мотыльком
земляничною палкой измерь глубину
ископаемым лотом
попробуй достать
погрузи, поборов омерзение, руку по локоть –
исчезли бесследно
и палка с рукой и очки –

ты им камень вослед не бросай!

бородой на воде
(бородою – воде) напиши:
я пришел к тебе в гости

не на крещение Нарцисса
(прибавь про себя)
а взыскать твоей сути

скажет вода «заходи!» –

проживи в ней около года

мерь её время на ощупь, плавая кругом

ведай – вертя маслянистую взвесь –
календарь бактерий

в трансе колебли объёма сего целлюлит

перегной перелётной листвы
разделяя вслепую
дыханием прошлогодних улиток
на спор теней и микробов

сложная влага, конфликты клеток:

потенциальный суп вздрагивает
толкает потенциальный компот

память потопа качает права желе

сновиденья личинок – извечно чужие места

но частицы садятся за круглый стол

(будет у вас и подводный дом,
и подводный университет)

пусть утопленницы возлагают кубы на алтарь

ритуал про себя

без огня (пока) и без ветра

суббота – царица воды!

не надейся на чай.

……………………………………

есть погружение в воду!
герой в воде
но не касается стен колодца
пламя его одежд

не опасается храброе сердце
мокрых минут
не отличает луны от солнца
(оба не тут)

редко купается воин
а как соберётся
редко бывает в движениях
более скован

входит по пояс –
по торсу гусиная кожа
а как по темя –
от стресса теряет голос

но пламя его остаётся!

…………………………………………………

свет разливается по волосяному покрову
ласкает и дразнит играя окружную прорву
благословляет каждая пора чудесную сбрую

так пронзённая, еле дыша:
Боже мой, на мне скачут!
а умудрённая шепчет на ухо:
чувственность – мученичество

каждый нерв поглощён и раззужен ажурным брожением

стонет в смятении:
как же возможно – бесценное топливо
так расточительно сосредоточено
всюду на кончиках

трепет и раж как мы корчимся

молекулярному ликованию
вторит мерцание под корой –
пароксизм кровеносного пламени

…………………………………………………

появляются неожиданные симптомы
во рту неожиданно тот лошадиный воздух
от которого под языком беспокойно разъято
и пульсируют мускул у рта удивлённые щёки

наблюдается бледная лунка у наблюдателя
скверный признак и тут же мучнистый налёт на зубах,
куночка стала температуры глаз – а что это значит?
что у героя-учёного нынче под опытом подвиг

мне же – резко не нравится бурый цвет моей кожи
и вообще, после каждого раза заметно стареют руки
но тогда почему же я грежу победой, скажи, почему же
освобождение близко ликует под серыми струпьями?

на прощание прежняя шкура изображает
на мгновенье зашедшись в гирляндах последних кривляний
кружево голого
заживо крошеный глянец
(будто когда-то и впрямь «это» было живое!) –
это послужит тебе уроком, клавиатура! –
прозой ли шатким порохом в решете
наша плоть никогда не бывает совсем собою
да и сейчас не похоже
чтобы намертво запершись в собственной наготе
мы сознавали какое свершение на подходе

как цемент изнутри китайца
(я сам! я сам!)
стал такой-сякой лица материал-интервал –
поди не заметь как он съелся! –
и ну плясать

сколько бы раз вода не играла столп
и спадала вспять
превращаясь в лунный поток и обратно в олово
страшная правда о внешнем каменном слое
(кровь превращается в пот и обратно в мозг)
разряжает колодец
каскадом болезненных образов:

будто в желудке нашёл щеколду злой какаду
и вышел проведать брата на другом берегу

будто прорыл траншею в жирах
цепной ручной павиан
прошёл через шрам на бедре и спрятался в кобуру

а самое страшное – мальчик-с-пальчик успел продырявить мешок
и устилает наш путь разноцветными камушками кишок

одолела иллюзия
будто бы весь миллиард наших рёбер
плавленым маком
преступно сошёлся во мнении
с жаркими лёгкими
в области солнечного сплетения
а когда мы за эту же область
в испуге схватились руками
колоссальный мак моментально пристал
припаялся, всосал наши пальцы
жадные, пламенно дышащие лепестки
не оставили нам и фаланги
и руки не отпускают

Господи, призови «мак» к порядку!

ГОСПОДИ, ТОЛЬКО БЫ НЕ ОСЛЕПНУТЬ!

вены вспыхнули на ладонях (святая быль)

что ж вы, безмозглые кости, такие уроды?

                             (Что б вы мне, дикие звери, были здоровы!)

что же вы, прелести, плачете как евреи
возрадуйтесь, вы на пороге, проснитесь скорее!

(а поддержание жизни в теле
просто навязчивая идея,
пустая хрень)

надеюсь что это ещё не она
(в смысле – не смерть)
но очень похожа попробуй со сна
увидев, не охренеть

не так уж сильно она и похожа
ты охренел, мужик
но что правда – эта страшная тоже
разве мёртвый не задрожит

ария Смерти

я названа необходимым злом
предрешена неразделённой ношей
но это я ряды волшебных слов
перед тобою развернула, мой хороший

я заучила этот монолог
давным-давно чтобы когда наступит время
ты пережил бессмертных на одно
без дураков последнее мгновенье

я знаю что руки растут из костра
и что могут в любую сторону
но не ожидал, нет, не ожидал
что будут хватать за бороду

я знаю, что прыгая через костёр
не смотрят вниз
но что снизу будут показывать нос
для меня совершенный сюрприз

раньше я сальто мог над костром
не покидая кокона
а теперь облом, блядь, со всех сторон
огонь хватает за локоны

нога чередуется с рукой
чехарда!
а голова чередуется сама с собой
вот такая беда

череп прячется в теремке, так теремок в теремке
жижа топится в молоке, вдруг молоко в молоке
мы это видели – с нами огонь на дне
держит книгу в руке

……………………………………….

страждущие ехали на автобусе
видели из окна свою кожу
не могли не одобрить какая вокруг
величина и отчизна

катались безвинные
на легковой машине
на самые обыкновенные поры
думали – это, простите, лона
видны из окна
бугристые карты блюдца
горящей соли
неписаные ландшафты
святая ложь

святых везли на грузовике
кругом же – сафари на самотёке
из кузова не разглядеть
носорога
не объяснить голосам на святом языке
что «умри за жирафа» –
нюансы нашей свободы

мученики (поштучно)
на самокатах
ища его страстную кожуру
бороздят заповедную зону

кучками бедных людей вывозили на тачке
наружу из шкафа

блаженного
(или о чём это он?)

НЕ ЗАДАВИТ ТРАМВАЙ

НЕ ЗАДАВИТ ТРАМВАЙ

НЕ ЗАДАВИТ ТРАМВАЙ

буква Д злорадствовала

буква Ю

и другие русские буквы над нами смеялись

а нам хоть бы хны
всё менялись – всё, знай, меняли

руку хватавшуюся за кормушку
на руку трясущую погремушку

голову на волдырь
колбасу на план
рычаги на чашу

тело на мыло на текст
кулак на вулкан
(вот и всё)
магендовид на крест

золочённую тушку
на почти что на душу
                             вместо ермолки нацепим заячьи уши
играющее очко
на засахаренный зрачок

родинку на хую
сорвал на корню

ой, не могу!

ой, не могу!

я в раю

презерватив не защитит от удара молнии
(заклинание не заклинает штык-молодец)
очки не научат что делать когда чума
что чёрту шуба? даже не шутка

электричество не встаёт на защиту разума
давай, покажи шприцу носовой платок!
слава знает себя на ощупь
СМЕРТЬ УДЕЛ ИЗБРАННЫХ

Предварительные наблюдения*

 

Памяти Фрэнсис А. Иейтс

Возможные взаимоотношения между определенными взглядами Раймонда Луллия и еврейской Каббалой уже обсуждались рядом ученых; по X. М. Миллиас-Валликрозе, на учение Луллия касательно dignitates Dei [божественных достоинств, атрибутов] могла повлиять каббалистическая концепция сфирот [1]. Более осторожный подход демонстрирует утверждение Чарльза Зингера: «Луллий находился под сильным неоплатоническим влиянием; в рамки неоплатонической мысли ему удалось включить каббалистические построения» [2].
Исследования покойной кавалерственной дамы Фрэнсис Иейтс, похоже, действительно подводят итог данного вопроса: весьма вероятно, что на Луллия повлияли христианские неоплатонические источники, как например Псевдо-Дионисий, чьи взгляды он почерпнул из трудов Иоанна Скотта Эригены [3]. Выводы Иейтс о неоплатонических источниках учения Луллия были приняты Гершомом Шолемом [4], так что – если только дальнейшие исследования не откроют нам новые данные – влияние теософской Каббалы на концепцию dignitates Dei у Луллия можно, по всей видимости, не принимать в расчет. Сходство между каббалистическими сфирот и dignitates Луллия, если и существует, может являться результатом влияния общих источников – и Скотт Эригена может и в самом деле считаться именно таким источником [5].
Существует, однако, еще одна сфера мысли Луллия, чья возможная близость к каббалистическим темам требует детального рассмотрения, а именно луллиансккая теория ars combinandi [искусства сочетаний или искусства комбинаторики]. Мне хотелось бы вкратце проанализировать возможность исторической связи между этой важной гранью луллианской мысли и экстатической Каббалой. Доказательство наблюдения Пико относительно сходства между учением Луллия и Каббалой представляет собой важный момент данного исследования.
В «Апологии» Пико делла Мирандола описывает определенный вид Каббалы следующим образом: «quae dicitur ars combinandi… et est simile quid, sicud apud nostros dicitur ars Raymundi, licet forte diuerso modo procedant» [«первое именуется искусством сочетания… и оно подобно тому, что именуется у нас искусством Раймунда, однако действует иным способом»] [6]. Характер упомянутого ars combinandi описывается Пико так: «Illa enim ars combinandi, est quam ego in conclusionibus meis uoco, Alphabetarium reuolutionem» [«Ибо это искусство сочетаний есть то, что в моих заключениях именуется Алфавитным круговращением»] [7]. Действительно, в одном из своих каббалистических заключений Пико утверждает: «Prima est scientia quam eco uoco Alphabetariae reuolutionis correspondentem parti philosophiae, quam ego philosophiam catholicam uoco» [«Первая есть наука, которую я именую наукой Алфавитного круговращения и которая соответствует той части философии, что я именую всеобъемлющей философией»] [8].
Согласно этим утверждениям, существует известное сходство между ars Raymundi и определенным ответвлением Каббалы, чьим основным предметом являются комбинации букв алфавита. Эта Каббала сравнивается у Пико с «католической», т.е. универсальной или всеобъемлющей философией. Шолем и Иейтс идентифицировали данную каббалистическую школу как экстатическую или профетическую Каббалу [9]. Это ответвление Каббалы и впрямь крайне погружено в буквенные комбинации, главным образом комбинации тех букв, что составляют Божественные имена; целью является достижение экстатического переживания. Тем не менее, несмотря на общую схожесть подобной Каббалы и искусства Луллия, имеются по крайней мере два основных различия между конкретным описанием Каббалы у Пико и экстатической Каббалой.
Все, что мы можем почерпнуть у Пико – это то, что описываемая им Каббала занимается переменой мест букв в алфавитах, revolutio, в то время как экстатическая Каббала интересовалась в первую очередь комбинациями букв, составляющих Божественные имена. Логично будет предположить, что использованный Пико термин – revolutio – может означать не просто изменение местоположения букв в целом, но скорее опреденные комбинации, достигаемые определенного рода круговращением. Подобное понимание находит свое подтверждение в искусстве Луллия, где используются концентрические окружности. Согласно Пико: «ars combinandi … est modus quidam procedendi in scientiis» [«искусство сочетаний … есть некий способ продвижения в науках»] [10]. Cледовательно, искусство комбинаторики есть метод достижения scientia (мудрости), тогда как экстатическая Каббала концентрируется на получении пророческого откровения или достижении состояний мистического союза.
Учитывая эти важные различия между приведенным Пико описанием Каббалы, напоминающей луллианское искусство, и экстатической Каббалой Авраама Абулафии, можно задаться вопросом, действительно ли Пико подразумевал в приведенных отрывках Каббалу Абулафии? Исключив на основании упомянутых несоответствий предположения Шолема и Иейтс, не найдем ли мы лучшего, альтернативного объяснения слов Пико? Подобная альтернатива, похоже на то, и в самом деле существует. Она не только более созвучна Каббале Пико, но и может с большим успехом объяснить появление комбинаторного искусства Луллия.
В ряде рукописей сохранился литургический комментарий тринадцатого века – анонимное сочинение, которое до сих пор не привлекало особого внимания ученых, специализирующихся на изучении Каббалы [11]. В первой и самой пространной его части говорится о двух фигурах, одна из которых состоит из трех концентрических окружностей, на каждой из которых расположены буквы алфавита. Эта фигура (рис. 1) соответствует revolutio alphabetorum у Пико, поскольку концентрические окружности должны были вращаться относительно друг друга, производя тем самым все возможные комбинации букв алфавитов.

Рис. 1 — Paris, Bibliothèque Nationale, Ms. Hébr. 848, fol. 4r

Вторая фигура (рис. 2) представляет собой таблицу, в которой каждой букве ивритского алфавита соответствуют различные понятия. К примеру, буква алеф символизирует Ор Кадмон (Изначальный Свет); Эль = Бога; Адон = Господа; Эхад = Единого; Эмет = Истину и т.д. Согласно анонимному каббалисту, понятия в таблице могут использоваться для объяснения теологического значения различных комбинаций букв, размещенных на концентрических окружностях. Можно привести немало примеров подобных интерпретаций, но я ограничуть переводом лишь одного. Рассматривая комбинацию букв далет и каф, автор пишет: «Даат (знание) и кдуша (святость): показывает, что из этого сочетания являются мысли совершенных праведных, которые постигают знание Святыни и чистых идей, исходящих из этого сочетания» [12]. Совершенно очевидно, что эта техника интерпретации значения различных комбинаций букв, являющихся результатом вращения концентрических окружностей, соответствует упомянутой Пико scientia.

Рис. 2 — Paris, Bibliothèque Nationale, Ms. Hébr. 848, fol. 4v-5r

Похоже, что Пико, собственно говоря, имел в виду специфическую каббалистическую систему, которая встречается в другом комментарии анонимного каббалиста – комментарии к Пиркей де-рабби Элиэзер, поздней мидрахической композиции, которая была, к сожалению, утрачена, хоть и цитируется несколько раз в литургическом комментарии [13]. В одном случае анонимный каббалист ссылается на собственный комментарий к Пиркей де-рабби Элиэзер, где о теории сочетаний букв и их теологической интерпретации говорится так же, как в утраченном сочинении [14]. Существует, по меньшей мере, теоретическая возможность того, что Пико был знаком с этим потерянным сочинением.
Два вышеупомянутых труда являются комментариями к текстам, которые не имеют ничего общего с какой-либо теорией буквенных комбинаций и – судя хотя бы по литургическому комментарию – анонимный автор произвел здесь искусственное наложение экзегетической техники, которая никак не проясняет комментируемый текст. Поэтому имеется достаточно причин полагать, что данная техника не была новацией, привлеченной специально для данного случая, но – как утверждает автор — являлась уже существовавшим к тому времени инструментом [15].
Подведем итоги: в тринадцатом веке существовал определенный вид Каббалы, близкий, но не идентичный мистической мысли Авраама Абулафии; в восприятии Пико этот вид Каббалы весьма напоминал искусство Раймонда Луллия.
Возникает вопрос, является ли такая оценка со стороны Пико всего лишь совпадением, т.е. имеет ли его утверждение одно только феноменологическое значение – либо же Пико действительно ощущал определенное сходство этих систем, которое стало следствием исторических взаимоотношений между Каббалой и системой Луллия? Начнем с хронологии. Экстатическая Каббала Авраама Абулафии (каббалистическая система, наиболее близкая к той, что обрисована в литургическом комментарии) впервые появилась в Барселоне, где Абулафия не только получил изначальное откровение, но изучал в 1270 г. двенадцать комментариев к Книге творения («Сефер йецира») [16]. Хотя Каталония не была единственным регионом, где существовали каббалистические идеи, близкие к взглядам Абулафии [17], трудно отрицать, что вдохновение, повлекшее за собой создание опреденной системы Каббалы, пришло к нему именно в Барселоне. В отношении даты написания анонимного литургического комментария, мы не располагаем конкретными сведениями; Шолем, не вдаваясь в причины такой датировки, предположил конец тринадцатого столетия [18]. На основании исследования источников, которыми пользовался анонимный каббалист, мне кажется, что предпочтительней более ранняя дата. Важнейшим каббалистическим источником, цитируемым в нашем сочинении, является Книга Багир, один из наиболее ранних каббалистических трудов, известный уже в начале тринадцатого века [19] – но, к несчастью, бесполезный для точной датировки комментария. Однако, другим источником, явно повлиявшим на рассматриваемый текст, является комментарий рабби Эзры из Героны к талмудическим агадот; хотя геронское сочинение нигде напрямую не цитируется, вполне очевидно, что наш комментарий пользуется текстом р. Эзры, причем отдельные фразы копируются дословно [20]. В настоящее время в тексте можно выявить лишь один дополнительный каббалистический источник, который, возможно, был написан позднее сочинения р. Эзры; это ссылка на Книгу размышления («Сефер га-ийун»), каббалистический труд, чье место и время написания все еще служат предметом дебатов среди ученых [21]. Таким образом, существенное влияние геронского каббалиста на анонимный комментарий подсказывает также возможное место написания текста, а именно Каталонию. Далее, сравнение концептуального содержания анонимного комментария с другими каббалистическими сочинениями указывает на третью четверть тринадцатого века. Хотелось бы подчеркнуть, что датировка эта – не более чем приблизительная, однако весьма разумная. Полученная дата и место написания анонимного комментария подразумевают также ответ на вопрос о взаимоотношениях между теорией Луллия и экстатической Каббалой; поскольку литературная карьера каталонского христианского мыслителя началась лишь в 1270 году, вектор влияния, похоже, направлен от еврейских к христианским текстам. Напомним читателю, что подобное заключение основывается на достаточно спекулятивной датировке важнейшего каббалистического текста, хотя некоторые дополнительные детали, не связанные с нашей датировкой, по всей видимости подтверждают этот вывод.
Луллий является автором Logica Nova (1305), трактата, который базируется скорее на его собственном ars [искусстве], нежели на классической логике Аристотеля; поскольку искусство Луллия связано, главным образом, с использованием концентрических окружностей, логика его также основывается на этом методе (рис. 3). Похожий взгляд на логику можно найти в одном из сочинений Авраама Абулафии [22], где говорится, что труды Аристотеля по логике не могут считаться наукой, подобной физике или метафизике: согласно средневековой концепции логики, это инструменты, которые применяются при погружении в иные спекулятивные сферы. Науку сочетаний букв, однако, Абулафия считает «внутренней и высшей логикой», путем к познанию природы истинного и ошибочного [23].

Рис. 3 — Концентрические окружности из Lull, Ars Brevis, Strasbourg 1617

 

Одним из приспособлений, используемых Луллием для демонстрации определенного типа комбинаций букв, является треугольник (рис. 4); как и в случае с концентрическими окружностями и объяснительными таблицами (рис. 5), прецедент этой луллианской фигуры до сих пор не был указан.

Рис. 4 — Таблица буквенных сочетаний из Lull, Ars Brevis, Strasbourg 1617

В то же время, в одном еврейском мистическом тексте обнаруживается интересная параллель к Луллию – речь идет о комментарии к Книге творения («Сефер йецира») р. Элеазара из Вормса, ашкеназийского автора начала тринадцатого века (рис. 6); этот текст [24] был известен и изучался в Барселоне в 1270 г. и, видимо, даже ранее, как свидетельствует Абулафия [25]. Между прочим, данное сочинение и ашкеназийские мистические теории и техники в целом оказали свое влияние на появление экстатической Каббалы [26].

Рис. 5 – Tabula Artis Brevis из Lull, Opuscula, 1, Palma 1744

Наконец, что не менее важно, Луллий поддерживал связи с ключевыми еврейскими наставниками Барселоны, о чем свидетельствует incipit его утраченного сочинения [27]. Здесь упоминаются по имени три человека: «Абрам Денарет», «рабби Аарон» и «рабби бен Хе Саломон». Как показал Миллиас-Валликроза [28], первое имя относится к наиболее влиятельному руководителю каталонского еврейства, р. Соломону бен Аврааму ибн Адрету; второе, возможно, подразумевает р. Аарона Галеви из Барселоны; последним лицом (не идентифицированным у Миллиас-Валликрозы) может являться р. Иегудa Сальмон, также из Барселоны.

Рис. 6 – Таблица буквенных сочетаний из комментария к Сефер йецира р. Элеазара из Вормса, Przemyl 1853, fol. 18a

Рассмотрим возможное значение этих связей Луллия с каталонской еврейской элитой. Рабби Соломон ибн Адрет был каббалистом, причем Каббалу он преподавал строго ограниченному числу учеников [29]; было бы более чем удивительно, открой он каббалистические секреты христианину. Более того, его Каббала не просто отличалась от экстатической – он являлся самым серьезным противником деятельности и экстатической Каббалы Абулафии [30]. Его коллега рабби Иегуда Сальмон, напротив, в определенный период своей жизни поддерживал добрые отношения с Авраамом Абулафией [31]. Мы не можем сказать, изучал ли Сальмон систему экстатической Каббалы под руководством Абулафии или какими-либо других, неизвестных каббалистов в Барселоне. Неизвестно также, служил ли он каналом для передачи каббалистических доктрин Луллию, с которым был знаком, однако его наставник, Абулафия, готов был проповедовать – и, очевидно, действительно проповедовал – христианам в Италии, разъясняя им свои мессианские взгляды, а затем и свою каббалистическую систему [32].
Возможность каббалистического влияния на Луллия следует рассмаривать в общем контексте его эпохи: контексте нового интереса к восточным языкам и религиям (включая древнееврейский язык и еврейские традиции), проявившегося у двух современников Луллия, Раймонда Мартини и Арнольда из Виллановы. Последний сочинил даже трактат о буквах Тетраграмматона – который остается, пожалуй, наиболее близким к Каббале теологическим сочинением, написанным христианским ученым [33]. Интерес этих авторов к Востоку, как и у их последователей времен итальянского Возрождения, прикрывался миссионерскими намерениями. Однако, в случае Луллия, предполагаемое влияние Каббалы в основном имело отношение к техническим аспектам учения, а не к его теологическому контенту – что могло способствовать переходу определенной теории из одного типа мистики в другой.
Обрисованные выше соображения не могут считаться неоспоримым свидетельством касательно источников луллианских теорий; они основываются либо на сходстве приемов, использовавшихся Луллием и современными ему каббалистами, либо же на косвенных доказательствах, которые редко могут быть успешно применены при решении таких сложных проблем, как выяснение первоначального источника построений Луллия. Тем не менее, учитывая тот тупик, в который зашли исследования источников комбинаторных техник Луллия (по крайней мере в вопросе точных параллелей к фигурам, которыми пользовался Луллий), наши предположения могут открыть путь, казавшийся закрытым после вердиктов Иейтс, Шолема или Плацека. Как и предполагает подзаголовок, наша нынешняя работа есть не более чем предварительная разведка сложных тем; за нею должны последовать другие, более развернутые и точные исследования, посвященные датировке, месту появления и наиболее важному пробелу – изучению истории, точнее предыстории экстатической Каббалы до появления корпуса сочинений Абулафии.

——————————————

Примечания

* Данное исследование было представлено в виде лекции на III Colloqui d’Estudis Catalans a Nord-America в университете Торонто 17 апреля 1982 г. Два выдающихся исследователя луллианской мысли, посетившие эту лекцию, Д. Н. Хиллгарт и Р. Принг-Милл, любезно вдохновили меня на дальнейшую разработку упомянутой темы; первым результатом этой продолжающейся научной работы стали данные предварительные наблюдения.

1. «Algunas relaciones entre la doctrina luliana y la Cabala», Sefarad, XVIII, 1958, c. 241-53. См. также L. I. Newman, Jewish Influences on Christian Reform Movements, New York 1925, c. 182-183, где автор утверждает, что «он [т.е. Луллий] определенно воспользовался в своих интерпретациях Писания такими еврейскими методами, как гематрия, нотарикон и цируф, и считал Каббалу божественной наукой и истинным откровением души». Это утверждение, однако, основано на ложном предположении о том, что Луллий являлся автором подложного сочинения De auditu kabbalistico.

2. The Legacy of Israel, ed. E. Bevan and C. Singer, Oxford 1927, c. 274.

3. Lull and Bruno – Collected Essays, I, London, Boston and Henley 1982, c. 78-121.

4. G. Scholem, Les origines de la Kabbale, Paris 1966, c. 412 прим. 58.

5. См. Scholem, ibid., index. s.v. Erigène; G. Sed-Rajna, «L’influence de Jean Scot sur la doctrine du Kabbaliste Azriel de Gérone», Jean Scot Erigène et l’histoire de la philosophie, Paris 1977, c. 453-65; M. Idel, «The Sefirot above the Sefirot» (иврит), Tarbiz, LI, 1982, c. 242-43, 246, 261, 267, 277.

6. Opera Omnia, Basle 1572, c. 180. Много лет назад мой друг Шалом Розенберг из Еврейского университета любезно указал мне на возможную связь между использованием окружностей у Луллия и Абулафии; однако, далее мы увидим, что это сопоставление, уже намеченное в работах Шолема и Иейтс (см. ниже прим. 9), не принимает во внимание особый способ использования окружностей в трудах Абулафии, где они, насколько можно судить, никогда не применяются для получения новой теологической или научной информации.

7. Ibid., c. 181.

8. Ibid., c. 108.

9. G. Scholem, «Considérations sur l’histoire des débuts de la Kabbale chrétienne», в Kabbalistes chrétiens, Paris 1979, c. 41 прим. 10; F. A. Yates, Giordano Bruno and the Hermetic tradition, Chicago and London 1979, c. 96 [русский перевод: Фрэнсис А. Иейтс, Джордано Бруно и герметическая традиция, М. 2000].

10. Opera Omnia (как в прим. 6), с. 180.

11. Об этом сочинении см. Abraham Joshua Heschel, «Perush ‘al Tefilot’» in Kovez Mada’y Likhvod Moshe Shor, New York, 1945, c. 113-126, где публикация начала комментария сопровождается кратким введением. Список манускриптов, составленный Гешелем, следует дополнить другими обнаруженными рукописями этого сочинения. См. пока что M. Idel, Abraham Abulafia’s Work and Doctrines, Ph. D. Dissertation, Hebrew University, Jerusalem, 1976, c. 77-88 прим. 38 (иврит).

12. Paris, BN, Ms. hébr. 848, fol. 7r.

13. См. напр. Heschel (как в прим. 11), с. 120.

14. Там же, с. 117, перевод из Paris, BN, MS hébr. 848.

15. См. Paris, BN, MS hébr. 848, fol. 4r: «Я уже прояснил давние вопросы в сочинении, написанном ранее [чем литургический комментарий], каковое сочинение я назвал Примиритель Разума Вопрошающего: важные Вопросы».

16. Список этих комментариев был опубликован Адольфом Еллинеком, Bet HaMidrash, Jerusalem 1967, III, c. IX (нем.); Сефер йецира сыграла решающую роль в становлении каббалистической системы Абулафии. Касательно возможного влияния этого сочинения на Луллия см. E. W. Platzeck, «Decrubrimiento y esencia del arte del Bto Ramón Lull», Estudios lulianos, VIII, c. 137-54; idem, Raimund Lull, Rome-Düsseldorf 1962-1964, I, c. 327-36.

17. Некоторые каббалисты в Кастилии в начале тринадцатого века также интересовались откровениями и техниками, напоминавшими методы Абулафии, но я склонен не принимать в расчет возможность того, что именно кастилийские, а не каталонские каббалисты могли повлиять на Луллия.

18. Kabbalah, Jerusalem 1974, c. 179.

19. Этот текст неоднократно цитируется в комментарии и может послужить потенциальным источником для выявления ранней версии Книги Багир.

20. Ср. к примеру Paris, BN, MS hébr. 848, fol. 12r c комментарием р. Эзры к талмудическим агадот, опубликованным в Likutei Shikhehah ufeah, Ferrara 1556, fol. 6v. Другие примеры будут обсуждены в моем детальном исследовании, посвященном данному литургическому комментарию.

21. Цитата из Книги размышлений была опубликована Г. Шолемом в Kiryat Sefer, 1, 1923-25, c. 285-86, и рассмотрена в M. Idel, «The World of the Angels in Human Shape» (иврит) в Isaiah Tishby Festschrift, eds. J. Dan and J. Hacker, Jerusalem 1986, c. 27-28. Существуют два базисных предположения касательно датировки сочинений, связанных с Книгой размышлений. В трудах Шолема имеются ссылки на обе даты: раннюю – начало тринадцатого века в Провансе и более позднюю – середина данного века в Кастилии. В данный момент мы еще не располагаем конкретными свидетельствами, которые позволили бы разрешить эту проблему. См. также выше, прим. 17.

22. См. Sendschreiben über Philosophie und Kabbala Абулафии, известное на иврите как Sheva’r Netivot Ha-Torah, в Adolph Jellinek, Philosophie und Kabbalah, 1, Leipzig 1854, c. 14-15.

23. Ibid., c. 15. См. также M. Idel, «Infinities of Torah in Kabbalah», в Midrash and Literature, eds. G. H. Hartman and S. Budick, New Haven 1986, c. 149; idem, «On the History of the Interdiction against the Study of Kabbalah before the age of Forty» (иврит), AJS Review, V, 1980, c. 17-18.

24. Perush Sefer Yezira, Przemyl 1853, fols. 5bc, 17c-20b.

25. Cр. свидетельство Абулафии, опубликованное Еллинеком (как в прим. 22).

26. См. M. Idel, The Mystical Experience in Abraham Abulafia, Albany 1987, гл. 1.

27. J. M. Millás-Vallicrosa, El «Liber predicationis contra Judeos» de Ramon Lull, Madrid-Barcelona 1957.

28. Ibid., c. 21. См. также Jeremy Cohen, «The Christian Adversary of Solomon ibn Adret», Jewish Quarterly Review, [NS] LXXI, 1980, c. 55.

29. См. M. Idel, «We have no Kabbalistic tradition on This», в I. Tversky (ed.), Rabbi Moses Nachmanides (RAMBAN): Explorations in His Religious and Literary Virtuosity, Cambridge Mass. 1983, c. 64.

30. Cм. Responsa Адрета, 1, № 548.

31. См. письмо Абулафии, адресованное Сальмону, в Adolph Jellinek, Auswahl Kabbalistischer Mystik, 1, Leipzig 1853, c. 19.

32. Ср. «Sefer Ha-Ot: Apokalypse des Pseudo-Propheten und Pseudo-Messias Abraham Abulafia» Абулафии в Jubelschrift zum siebzigsten Geburstage des Prof. Dr. H. Graetz, ed. A. Jellinek, Breslau 1887, p. 76.

33. См. Joaquin Carreras Artau, «La ‘Allocutio Super Tetragrammaton’ de Arnaldo de Villanova», Sefarad, IX, 1949, c. 75-105.

 

Пояснительные вставки от переводчика даны в квадратных скобках.

 

ПЕРЕВОД С АНГЛИЙСКОГО: СЕРГЕЙ ШАРГОРОДСКИЙ

* * *
Совсем не грех — желания любовны,
Те, кто девиц желают — невиновны,
Но знайте — лишь любите дочь араба,
И будь смугла, и стан не очень ровный,
И удаляйтесь дочерей Эдома,
И пусть оне сияют, солнце словно.
И пусть оне в парчу и шелк одеты —
Нет прелести во всех них поголовно,
Одежды их в помоях и в известке
И их нечистоплотность баснословна,
А их распутство не пленяет сердца,
Оне в распутстве — глупые, как бревна.
Арабки же полны очарованья,
Прелестны, веселы и полнокровны,
Как будто в платьях, золотом расшитых
Оне — и будь наги и беспокровны,
И в блуде обладают разуменьем,
И хитроумны в сладости альковной,
Восставят мертвых, «Ах!» — сказав, коснувшись
Ногой и поведя дугою бровной.
И потому-то, страсть к эдомитянке —
Как будто скотоложество, греховна.



* * *
От схваток страсти мне не разродиться,
От плена лани не освободиться.
Лобзать арабку-лань желаю всей душой,
И с радостью бы стал я молодицей,
Ведь женщин лишь она лобзает, и затем,
Что я мужчина — мне не насладиться!



* * *
Я поседел, измучен страсти жаром,
Увы, я юн, а стал как будто старым.
Мне говорят: «Теперь пора забыть любовь» —
Глупцов забуду, что болтают даром.
Мне не любить, раз сед? Да я б не поседел,
Когда б не уступил любовным чарам.



* * *
Я есмь Любовь. Мое от века право,
И надо всем живым — моя держава.
И в глубине души — моя обитель,
И сердце человека — мне оправа.
Мне души благородные по нраву,
А подлые — презренна их орава.
Цари с царями бой ведут кровавый —
Но все передо мной склоняют главы.
Мне покорится воевода бравый,
Не устоит вельможа величавый.
Не ополченья у меня — олени,
Не копья и мечи, а девы-павы,
Не луки — брови юношей прекрасных,
Не сабли — брови дев сулят расправу.
Порою слаще я, чем мед из соты,
Порою же я — горькая отрава.
Что продолжать? Несется не лукава
Весть обо мне налево и направо!
И служат мне сыны владык могучих,
И мир мою провозглашает славу!



* * *
О слезы лоз, вы возбуждаете страсть,
Несете весть любви — все слышат про весть!
Коль назореи мне бы вняли — они
По телу бритвою б решили провесть.



* * *
Любви наука — закон мой и учение,
Пусть я умру от любовного влечения,
Лишь пламя страсти пускай меня спалит, обо мне
Не надо слез и не надо огорчения!
Легко приму от любви я смерть, не плачьте, друзья –
Мне дорога смерть от сладкого мучения.
Лучей пылающих страсти, океана любви
Хочу: те — пыл мой, тот — слез моих течение.
Ласк нынче время, о как мне страсть оленя мила –
Равна моей, нет меж ними различения.
Лик друга — в сердце моем запечатлен, и когда
Я далеко — нет меж нами разлучения.
Лелеял в сердце мечту я сердцу дать отдохнуть –
Рекло оно: «Мне в любви лишь облегчение».
Лью слезы тайно в разлуке я, но вслух не ропщу,
Чтоб другу слух не доставил удручения.
Льну я к оленю, я раб его; чем рабство трудней,
Тем мне труднее расторгнуть заключение.
Листы полыни — любовь, а для меня — мёд, затем
Любви наука — закон мой и учение.



ПЕРЕВОД С ИВРИТА: ШЛОМО КРОЛ



ТОДОС БЕН ИЕГУДА АБУЛАФИЯ (1247-после 1300) жил в Толедо. Служил при дворе кастильского короля Альфонсо Х, но был заключен в тюрьму вместе с многими другими еврейскими придворными. Тодрос провел несколько лет в тюрьме, был освобожден сыном Альфонсо X, Санчо IV. Поэзия Тодроса Абулафии — продолжение традиции еврейской поэзии, расцветшей в арабской Андалузии в 10-12 вв., но в его поэзии прослеживаются также следы знакомства с поэзией трубадуров.