* * *

Вот умер ещё один друг
Какая печаль —
На очередном витке коварного успеха
На очередном повороте сезонной славы
На очередном взлёте дежурной всеобщей любви
Он теперь навсегда обошёл меня
И мне некому адресовать
Свой полукорпусной выброс тела
На нашей многолетней семейной стометровке

Друг мой — как ты мог подкинуть такую подлость
Как ты мог так жестоко покинуть меня
Уйти в тот мир где нет зависти
Где нет грусти побеждённого
И нет отчаяния неудачников

Еще несколько таких расставаний
И жизнь потеряет
Все свои ароматы
Всю свою прелесть
И весь свой ежедневный смысл

И всё-таки смерть друзей
Лучше чем смерть врагов —
Нет ничего болезненней и тоскливей
Чем поспешный уход того
Кому не успел отомстить —
Он уплывает в больничной койке вдаль
И оставляет тебя наедине
С завтрашним тотальным народным признанием
Он не успел его увидеть
Заплакать невидимыми слезами
Почувствовать острую обиду беспомощность страх
И самое главное свою вину
Вину перед победителем

Куда теперь отнесёшь
Свои почётные грамоты
Кому сунешь в нос ордена и медали
Разве только обществу ветеранов —
Если пережил своих врагов
Туда тебе и дорога
Несчастный

* * *

Зачем старик шестидесяти лет
Идёт вставлять искусственные зубы
По нём поет рыдающий кларнет
По нём рыдают гробовые трубы
Над рта морщинами склонился врач зубной
Чинит наркоз жужжит стальной машинкой
Напрасен летний труд ведь раннею весной
Снесут живот и рот под роковой простынкой

Дожил до старости — замри и трепещи
Не бегай по врачам не суетися всуе
Но лучше в наступающей нощи
Найди с кем разойтись прощальным поцелуем

* * *

Когда филолог всех берёт на пушку
И расчленяет слово на слога
И смысл рассекает как лягушку
И упирает в нас свои рога

Когда курчавый мальчик иудейский
Предавший свой законный ешибот
Нам производит много разных действий
И понимает всё наоборот

Беги поэт той алгебры паскудной
Она на вивисекторском столе
Переиначит путь твой многотрудный
И на предметном разотрёт стекле
Так и сгниешь во мгле методологий
И станешь пищей многих школьных мух
Чтобы системой пошлых тавтологий
Войти в преданья инсультных старух.

* * *

Позвоночник человека
Очень хрупок очень слаб —
Посмотри какие груди
Впереди висят у баб

Эти гири тянут долу
Тонкой шеи вышину
И сгибают аж до полу
Тела верхнюю спину
Вот уже на четвереньках
Ходят женщины вокруг
И мужчины на коленках
Заползают на подруг
А вокруг летают птички
Шепчут в солнечной красе
— Брось двуногие привычки
— Будь как люди будь как все.

* * *

Я так сильно пнул беременную крысу
Что из неё посыпались крысята

Там где упал первый —
Вырос город Рим
Там где шлёпнулся второй —
Вырос город Константинополь
Там где провалился в болото третий —
Основан город Москва

Остальные рассыпались кто куда
Стали посёлками деревнями промышленными зонами

О эти лапки носики усики
О эти лифчики чулочки трусики
Город Москва город Москва
Город крепостных стен крепостных детей
Когда они убегают
Ты посылаешь им вслед
Железных крокодилов смертельных аспидов
Когда дети остаются
Ты душишь их в собственных постелях
Шнурками от ботинок
Липким приторным запахом
Конфетами жиром пивом
Кислой капустой солёными огурцами
Огурец — идеальная пробка для горла

Город Москва город Москва
Ты ещё летишь в этой бесшумной траектории
Маленького биологического тела —
Голый хвостик крохотные ушки —
Кто тебя пожалеет
Кто накормит материнским молоком

А я твой невольный создатель
Ушёл по уральскому хребту в хазарские степи
Заснул в кургане под волжской волной
И даже каспийская серебряная вода
Не в состоянии меня пробудить.

* * *

Там где китайские жёлтые люди
Череп мартышки приносят на блюде
Там где лежит круглолицее Мао
Запаха воска и цвета какао

Там где густая река Хуанхэ
Режет селенья подобно сохе

Там я гуляю в шелку и парче
Райская птица сидит на плече

В небе колышутся красные ленты
Девушки юные шлют комплименты
Ах комсомолки страны поднебесной
Каждая выросла нежной и честной
Яркий румянец овальных ланит
Даже святого собой соблазнит

С тела я сбросил и шёлк и парчу
Чистой любови навстречу лечу.

ЭЙН-КЕРЕМ

Из моего окна
виден противоположный склон
ущелья — одного из щупалец многопалой звезды —
котловины в центре которой — классическая анатомо-топографическая схема —
гнездится на холме францисканский монастырь —
мозг и желудок этого организма  то есть
страны — отдельного
пространства долины
окружающих гор
и мифа —
что именно здесь
в деревне Источник-в-Винограднике
это звучит столь же нейтрально как скажем Сосновка —
в двух часах пути от квадратных башен Иерусалима
в одном из изгибов Иудейских гор
в уютном и обжитом мире —
ничуть не менее стабильном
чем наш сейчас —
родился
Иоанн
Креститель —
Не думаю что на него давило
его будущее — то что мы о нём знаем — если
наше знание имеет какое-то отношение к его реальной
жизни  а не к истории  подверстанной к истории
Единственное  в чём можно быть уверенным —
что его окружало то же  что меня — он
наверняка оказывался в то же время
в том же
месте —

сидел на камне среди
прабабушек этих колючек
И скорее всего там же где сейчас серпантин шоссе —
была одна из троп в сторону Бейт-Лехема они до сих пор
чаще всего естественно повторяют наиболее удобные извивы подъёма
Голуби мелькали перед глазами  Пыльная кисея песчаной тучи
так же висела над выступами домов справа внизу
Возможно он думал  что если хватит сил
то на самом деле самое чистое —
уйти

куда-нибудь в пустыню
между Иерихоном и Эйн-Геди  и
в горной пещере над воспалённым блеском Солёного моря
где отвлечь могут только — песчаные зайцы
заняться наконец тем  что одно на свете
не оставляет вкуса дерьма во рту —
ожиданием встречи с Б-гом
Мессия идёт к Храму
а я — уже жду его
раньше всех
Здравствуй
————
На меня мое будущее не давит —
более чем достаточно настоящего
Сегодня — середина ноября середина дня и середина моей жизни
То что я сейчас говорю — лучшее из того что я могу сказать
Другой возможности не будет  Обстоятельства не стекутся
более удачным озером  Во всяком случае
надеяться на это — значит
лишить себя
надежды

КУМРАН

Версия
что Иоанн
сидел во главе стола собраний
в Кумране — на белом холме между отвесными скалами
до сих пор не воплотившегося — самодостаточного в своей ясности — ожидания
и Мёртвым морем  горящим как тело мира  с которого содрали кожу —
эта догадка не противоречит ощущению  когда прикроешь глаза и
закинешь голову  Ессейские братья и сестры
стекались к центру общины
со склонов гор

как зимние потоки —
в бассейны подземных водных хранилищ
Кумран — если судить о человеке по его дому —
с его десятками микв заменявшими полы стены столы кровати и скамьи
был столицей ритуальной готовности
кожей принять — проточное касание
высшего присутствия
когда поры — как ноздри
мастера благовоний
из Эйн-Геди

А потом
было землетрясение  оно же — война
Умерло даже кладбище  на восточном краю холма
Гигантская водяная лилия — с лепестками цистерн и стеблями каналов
лежит перед глазами туриста торчащего как пародия на потомка  на бывшей
сторожевой башне — в том же напряжении сухих суставов
как у скелетов во вскрытых старых могилах
Есть здесь нечто напоминающее одну из
доминант дурного сна — невозможность
сжать пальцы

В нескольких километрах
два заведения — распавшиеся части наследства
Монастырь Святого Герасима и Водный Парк Калия
Греческий монастырь как и большинство его собратьев — тихо теплится
потупясь и напевая псалмы — между одной из центральных деревень
палестинской автономии  носящей по смежности  имя Иерихон
там нет не то что городских стен   но и зданий выше
двух этажей — только женщиы дети террористы и
полицейские с усами  но
без ботинок —

и
шоссе на Эйлат
слева — море  справа горы
Как будто пустыня  но копни — и наткнёшься на кувшин с рукописью  где
лично тебя обвиняют в слабости духа  разврате и пособничестве Сынам Тьмы
Всем предлагается бросить жребий битыми черепками — и поочередно
наложить на себя руки — потому что всё равно
больше накакого выхода нам не осталось
Ну так начните с себя! А мы уже
начали
———

В общем диспозиция
мало чем отличается от той
что была на рубеже эр   Финики под стеной Аввы Герасима —
так же сладки  как в описаниях античных историков  А что до
Водного Парка Калия — то это явная карикатура на Водный Парк Кумран
С другой стороны если бы в Калии на месте бывшей иорданской военной базы
сделали тюрьму или дом творчества — это бы соответствовало духу
и букве места — но противоречило естественной бесчувственности
непосредственного жизненного процесса ко всему
кроме него самого

ВРЕМЯ ТРЕТЬИХ ДОЖДЕЙ

Но и эта земля — равнодушна к
тому что движется в промежуточном сейчас —
словно пена тумана по гребням террас — между
двумя её зримыми слоями — почвой и небом — в воздухе
взбитом как сливки  писцом Эзрой и компанией
До прихода Мессии ничто
не может не только
закончиться но и
начаться

Ещё одно утро
в квартире   висящей
над Эйн-Керемом   В Палестине два
времени года дождливая осень и сухое лето Различаются три
периода ранних дождей  первые дожди вторые и третьи —  Сегодня
Десятое Кислева — время третьих дождей  Скоро
придется закрывать окна от западного ветра
включать камины и забиваться в аквариумы
автобусных остановок
как

по соседству
за горой — овцы в пещеры  Скоро —
ровно в двухтысячный раз — родится тот  кого Иоанн
крестил поблизости от Кумрана  Скоро — Ханукка  когда
водяные мельницы зимней бури гонят пенные волны озноба по каменным
спиралям улиц  с грохотом раскручиваясь в долинах   Небо способно
обрушиться на человека —  сбоку   пространство — снизу   А за
нежной роговицей окна —
девятисвечник цветт
справа налево
Амен

———

Начало дня  Включаем
компьютер  Он издает звук  напоминающий
самолёт на взлёте  Уцепиться в подлокотники — и продолжить
полёт — на уровне взгляда из окна — над Эйн-Керемом   Что
будет дальше  и кому это нужно —
не имеет значения
но играет
роль

Покорился человеку
Ты недаром, брат.
               М. Лермонтов

I
Под утро, в час любовников счастливых,
Старик Эльбрус, кряхтя, встает из тучи.
В долинах ночь, а в небе, в переливах
Бегущих облаков, идет летучий
Обмен паролей, принятый при сдаче
Ночных дежурств. И так или иначе,
Что там бы ни случилось в прошлой смене,
Но солнцу исполнять свою работу:
Сперва разбрызгать в небе позолоту,
Потом в горах явить свое уменье:
Застав врасплох природу полусонной,
Обдать ее волной в четыре цвета:
Карминный, бурый, палевый, лимонный…
Знакомы солнцу тайны туалета.

II
Знакомы солнцу тайны туалета…
Позолотив, подкрасив и подмазав,
Пока земля еще полуодета,
Ее фигуру, Лик ее чумазый,
Оно кроит из облачного шелка
На зависть дамам утреннее платье:
Какой узор ей лучше подошел бы?
Какую моду лучше пожелать ей?
Был час утех. А нынче — час исканий.
Из облачных легчайших в мире тканей
Найди, какая более красива.
Но не ищи лишь в них такой приметы,
Как верность прежде избранному цвету:
Обманчивы их сложные извивы.

III
Обманчивы, неверны их извивы…
Таких обманщиц все же не ревную:
Небесное в неверности не лживо,
А ревность маркирует ложь земную.
Подстать текучим музыкальным фразам
Переливаются цвета на небе,
Вот только что алело здесь — и разом
Все голубое, алый цвет как не был.
Текут и льются краски заревые
мелодии прелюдии подобно.
И тот, чье сердце черство и недобро,
такое видя, может быть, впервые
Задумается, удивясь чему-то.
Блажен, кто эту испытал минуту.

IV
Кто знал минуты удивленья, счастлив…
В горах, в палатке ночью мы лежали.
И вдруг во сне, как то бывает часто,
Толкнуло. Выглянул: Эльбрус в пожаре!
Он весь пожар. Вокруг него бушуя,
Дымятся облака. Их цвет изменчив.
Багровые ведут игру большую,
А серые ведут игру поменьше.
Их обступили облака-зеваки.
Толкаются, дерутся как макаки,
Чтоб подойти к играющим поближе.
Не чуют как там в середине жарко
Не думают, что их огню не жалко,
Что он их всех по очереди слижет.

V
Их всех по очереди слижет пламя…
Но кто-то в небе оказал им милость —
Нашелся ангел, помахал крылами —
И во мгновенье все переменилось.
Великая минута перемены!
В одну такую старость моложает!
В другую — ишь! — дешёвка дорожает,
А ценности, увы, теряют цену…
И вот, багрового почти не стало.
А серое — его и вовсе мало —
Меняет цвет, вытягиваясь в ленты,
Они плывут все выше, выше, выше,
И резкий ветер вьет их и колышет:
В аккорде новом — те же элементы.

VI
В аккорде новом повторенье темы,
Сквозящей прежде в предрассветной фуге.
Эльбрус горит, и он не шутит с теми,
Кто с ним неловок. И бегут в испуге
Зеваки-облачка, и торопливо
сменяя одеянье, всем на диво
Рекомендуются.., но входит человек.
Он облаком вошёл, в одной сорочке.
За ухом чешет, чех что ль? или грек?
Да двое их, чеченцев мирных, впрочем,
ругаются отменным русским матом.
Их заявленья детски-простоваты,
Их настроенье детски-простодушно.
И все в них так прозрачно, так воздушно!

VII
Прозрачно и воздушно это море,
Что небом опрокинулось над нами,
И ветер, управляющий волнами,
Участвует в их многоцветном хоре,
В котором все раздельно, но и слитно,
Звуча приказом, просит, как молитва.
Послушай, эй, дари мне миг восторга!
А им — освобожденье от парторга!
Чечне — прививку от урлы и сброда!
И всем — ступени и отроги небосвода!
И облака — то в медленных извивах,
Как поле, что волнуясь колосится,
То треплются, как платьице из ситца
Над бедрами девчонок шаловливых.

VIII
Девчонок искусительные бедра
Доныне старого волнуют Шата,
И он пытается держаться бодро,
Хоть организм его давно расшатан,
Хоть сыплется песок, и камнепады
Бывают — он их сдерживать бессилен, —
И мозг… Но что касается извилин,
То вслух об этом говорить не надо,
К тому же мы темны в таких вопросах.
Так к свету! К солнцу тянемся веками —
Вот луч его, как золоченый посох,
Из туч пробился и ударил в камень,
И ключ забил… И чудо стало ближе…
Лучи по склону бьют все ниже, ниже.

IX
Волшебный посох бьет все ниже, ниже
По склонам гор. Снега еще румяны,
Но в них уже образовались ниши,
Видны уступы, зачернели ямы.
Старик Эльбрус угрюмо сводит брови,
Ущелья мрачные — его глазницы,
И складки лба тем глубже и суровей,
Чем больше снов о прошлом ему снится.
А прошлое ему — свой сон всегдашний:
Из неотесанного камня башни —
В них вековало племя великанье,
Мужи и жены, и великанята…
Те пленки, н-нда, не будут пересняты.

X
Давно те фильмы из проката сняты,
Давно идут совсем другие фильмы.
Историю отправили в утиль мы,
И поделом. Сегодняшнее свято.
Прекрасное, волшебное сегодня,
Как хитрая и опытная сводня,
Оно соединяет в грязном браке
Мечту и жизнь, действительность и враки.
Оно самовлюбленно и спесиво.
Узнав всю лажу равенства и братства,
Оно не скажет давнему “спасибо”,
грядущему оно не молвит “здравствуй”…
Но эту тему я теперь продвину —
пройдя долину ту наполовину.

XI
За встречу выпью, дед! Поговорим?
Оставим в стороне Кавказ и Грозный.
Свет наших мест, похоже, неделим.
Природу отдаём, и это грустно.
Что будущее мне? Устал о нём.
А прошлое народ сварил вкрутую…
Я льщу себе. Яд сплёвываю днём.
А по ночам — стихи, и зачастую —
стоит веки закрыть — видятся звёзды,
это хороший знак — видится вечность,
не облака с водой, их скоротечность,
а постоянство солнц, ярость и грёзы, —
это древнее льдов, каменных башен,
это Тот свет, и он — больше не страшен.

XII
Это сильней, чем жизнь. Подлинно — Чудо!
Это — исток самых жестоких чудес.
Это пока не Здесь, зато — отТуда.
Это не Будда, нет, и не Зевес.
Это совсем не день, впрочем — подобье.
Это отнюдь не ночь, не тьма отнюдь.
Это даже не сон или загробье.
Это не бег вслепую, вовсе не путь.
Это и дно и верх, одно и много,
тайна одна — тысяч и тысяч глаз.
Это не время, нет, хотя и час.
Да, час прорыва, да, миг за порогом,
трепетный миг касания Бытия!
Это по Божьему чину знание Я!

XIII
Эльбрус остался в чине великана,
Но прежде пламеневший, поседел он,
И в звании потухшего вулкана
Он занят нынче верхолазным делом.
Мильоны лет, как силы в нем иссякли,
И выходки теперь его невинны.
Стоят дома (забыто слово сакли),
по мертвой лаве катятся лавины.
А в лаве роются и ищут скважин
С нарзаном — тот желудкам очень важен,
И лечит все, за вычетом извилин…
Извилист, крут и осыпью обилен
Наш путь по ребрам старого Эльбруса
(он знал, что покорится россам русым).

XIV
Да, покорился людям он недаром.
Неизменяем приговор Аллаха.
Тот отмечает час своим надаром —
одним престол, другим — топор и плаха.
Аллах велик! Но даже он бессилен
Помочь тому, чей мозг округло-гладок
и чист от непонятных нам извилин.
Как много в мире странных неполадок!
Опасно этим полушарьям сходство
С другою, розовой и гладкой парой,
Бывающей и жирной, и поджарой,
Но почему-то чуждой благородства.
Где ж справедливость? Шат грустит недаром,
И я вполне с ним в этом солидарен.

конец 50-х(?)-60-е — декабрь 99

Михаил Давыдович Байтальский (1903-1978) — мой дедушка. За поэта он себя никогда не держал, насколько
я знаю. Тем не менее, его перу принадлежит книжка стихов “Придёт весна моя”, написанная им в сталинских лагерях позднего периода. Книжку сумели вывезти из Совка его друзья и издали в Израиле в 1962 году, не обозначив имени автора, по понятным причинам. Она называлась так: “Придёт весна моя. Стихи советского еврея.” С параллельными переводами на иврит (редкая удача, впрочем, подноготная этой удачи вполне идеологического характера). Впоследствии эта книга переиздавалась; более полную информацию можно почерпуть в Краткой Еврейской Энциклопедии, т.2, ст. Домальский И.(псевд.)
     Однако вернёмся к “Эльбрусу”. Этот текст попал мне в руки совершенно для меня неожиданно. Мама не так давно вдруг преподнесла, посмотри, говорит, венок не закончен, может что-то придумаешь. Посмотрел. Не хватало двух сонетов целиком; в трёх других недописано в общей сложности семь строк; в одном месте указание: переделать (две строки), что вынуждало изменить ещё и предыдущую; венок не построен по классическому итальянскому принципу, согласно которому последняя строка сонета является первой следующего за ним; ещё в нескольких местах разобрать написанное не удалось и т.д.
     Принимаясь за работу, я изначально решил остаться верным оригиналу, а именно, не обращать его в классический венок — иначе вторжение оказалось бы слишком глубоким. И неприличным. Но признаюсь, в рамках т.н. цехового приличия удерживаться не стал, невозможно ужиться с тем, что необходимо исправить — я вживался извне тоже, со всеми предосторожностями, не гуляя особенно, вписываясь в общий настрой. Тем не менее, было совершенно очевидным, что самое главное в такой работе оказаться не коллегой по проекту, а автором другого проекта (тебе определённо повезло, как скажешь — так будет). А значит должен появиться на свет немыслимый мутант — ведь сам Эльбрус, и тот — двуглав!.. Вторая голова у этой вещи выросла вследствии инъецирования в ткань поэмы принципиально отличного, “несоприродного” ей дискурса, дискурса мистицизма, который ни при каких обстоятельствах не мог быть декларирован автором “Эльбруса”, как, впрочем, не был заявлен и так называемой метафизической поэзией, занимавшей сильные позиции два-три десятка лет тому. Им, этим введением, объясняется “странное” выскакивание из колеи лирического содержания дедова венка, акцентированное мною в первом из двух, читай одиннадцатом, сонете, где перелом в метрике, словно некий кривой шрам, след операции. Так появилась новая шея. Череп, естественно, потвёрже шеи будет, он образовался после, ниже неё, во втором, читай двенадцатом. Неожиданная, может быть, анатомия, но так уж случилось. Голова вполне вертится, есть не просит, доступна спокойному рассмотрению. Помимо этого, опираясь на опыт современной постмодерной поэтики, я решил вынести приём палимпсеста на поверхность в малых лакунах оригинала. Что, в свою очередь, было уже значительно легче сделать. Поскольку эпиграфом дед взял строки из хрестоматийного “Спора”, актуализировать лермонтовский подтекст подсказала сама обстановка (см. обзор последних событий на Кавказе). Таким образом, перекличка состоялась, а задача, которую я перед собой поставил, выполнена. Дабы не возникало лишних сомнений: всё в этой публикации выделенное курсивом принадлежит автору этих строк. Об остальном пусть свидетельствует осредственно поэма. И в заключение. Посвящаю свою работу моей матери. Уверен, что дед не возражает.

В.Т.

ОПЫТ

Отпил. Отпрянул. И опять упал отец.
И в угол комнаты мензурка покатилась.
Четыре сына с парочкой сестриц
В соседней комнате сидели и курили.
– Наш папа пьяница, – вздохнула вдруг одна, –
Он водку пьёт с химической посуды.
Он ставит опыты. Колдует, говорят.
А я губной помадой крашу губы.
Потом, как ночь, иду туда, где свет.
И там гуляю, чтоб не стало жутко.
Мужчин встречаю, делаю минет.
Решила я, что буду проституткой.
– А я священником, – промолвил старший сын
(он резал сыр холодной, тонкой бритвой), –
– Мне Бога жалко. Он совсем один.
А мы в церквях Ему споём молитвы.
От песен в сердце Господа светло,
От песен весело, и хочется в дорогу.
А значит завтра снова день взойдёт
И солнце брызнет в окна, слава Богу.
– Нет, эта ваша жизнь не для меня.
Вы – фраера. Вы всё хотите гладко.
А я пойду в голимый криминал,
Хотя блатная жизнь – не шоколадка, –
Так остро усмехнулся старший сын
И сплюнул на пол с горькой папиросы:
– Я чисто нужен там. С братвой мне хорошо.
Мы выйдем в ночь, и все решим вопросы.
– Смотри-ка, брат, ведь сядешь, пропадёшь, –
Меньшой прищурился, – или убьют на деле.
Раздавят словно лагерную вошь,
Уйдешь в астрал, как будто не был в теле.
А я пойду в весёлый шоу-бизнес.
Хоть пидором меня ты назови,
Я не хочу обычной мутной жизни
Без страсти, славы, денег и любви.
Я выйду к залу, в волосах и в коже,
В разорванной рубахе на груди,
И вскрикнет зал, ведь мы с ним так похожи.
Я многолик. И солнце впереди.
Я тоже так могу, как он, вздыматься морем
И к небу вскидывать леса из страстных рук,
Смеяться счастью, упиваться горем,
И полем стлаться, ожидая плуг.
И бешеными девочками биться,
Рубить гитару звонким топором.
И голосом, отточенным как спица,
Пронзить миры, с которыми знаком.
Не Богу петь. Не Богу, брат, а людям.
Ведь там, где люди, там ведь с ними Бог.
Петь про рассвет, про голову на блюде,
Про Иоанна, про большой пирог.
И вдруг, средь героиновых сверканий,
Последним криком душу разорвав,
Пыльцой осуществившихся желаний
Осыпать зал. И умереть в слезах!”
Меньшой умолк. Отпив из белой чашки,
Последний сын вдруг сухо произнёс:
“Люблю отвар из мяты и ромашки.
Он чистит кровь и лечит пищевод.
Не знаю даже… Всем вам как-то тесно.
А мне вот хорошо внутри себя.
Мне не нужны ни страсти, ни известность,
Ни Бог, ни секс, ни деньги, ни судьба.
Ну что там жизнь? Да разве в этом дело?
Какая разница что в ней произойдёт?
Умрём, как все. Зароют в землю тело.
И к нам покой великий снизойдёт.
Хочу дожить до старости, пожалуй.
Мне по душе стать старым стариком.
Смотреть в окно и говорить “Не балуй!”
Там дети прыгают с коричневым мячом.
Вставать, кряхтя, пораньше, до рассвета,
В глубоких валенках по синему снежку
Идти купить буханку, сигареты,
Немного сала кинуть на кишку.
Потом смотреть обычный телевизор
И в валенках по комнате бродить.
А что ещё? Зайдёт сестричка Лиза,
Квадратный тортик к чаю принесет.
Она у нас в семье без стона, без каприза
Растёт, как струйка летнего дождя.
Что, Лиза, ты молчишь? Скажи нам, Лиза,
Какую жизнь ты хочешь для себя?”
(Окончание следует)

ПАЛЕСТИНА

Огромное хрустальное яйцо,
Тяжёлое, как два зелёных моря.
Вдруг отразилось в зеркале лицо,
С яйцом и зеркалом как будто дерзко споря.
То было личико арабки-христианки,
Девчонки темнокожей, белозубой,
С повадками упрямой обезьянки,
Злобно-весёлой и беспечно-грубой.
Я — гражданин облупленного Яффо,
Что портом был ещё при фараонах.
Я здесь живу, словно на полке шкафа,
Пасхальное яичко с космодрома.

МАГНИЙ

                                                                                           Мертв месяц ав и кончился элул.
                                                                                                                        Шмуэль а-Нагид

I

Ольха
крыжовник мелкопоместный
но
видно с небес
как
облака
отдувает налево
а значит норд-вест
с залива
как пеночку с молока
от
самого места и детства действия
ещё
где не зная в себе покойника
дед Абрам
царство ему небесное
жизнью плюется над рукомойником

II

к
железнодорожной воде на корточки
где микробы и головастики
зрение
телепается с хлястиком
трепещет
как
локоть никак из курточки
с
где-то лет четырех-пяти
содержанием
Боже ты мой!
скоро дождь на земле
и
домой идти
надо
идти домой

III

о ещё немного
вода наощупь
чернобурая но прохладна
мы водицу эту по горлу ночью
погладим
ладно
потом
но
главное
не подпасть под грозу вне дома
дед
пожалуется нет пожалуйста
этот
о шести крылах силуэт
от
железной воды
отражается

IV

и
покуда
велосипедная улица
вся
от посверкивает до смеркается
мальчик
канавой интересуется
горячо быстро писать
но
отвлекается
под пузом лапку разжать черничную
а
взор
очарованный и горячий
взор
уведя в бузину пограничную
вражеской дачи

V

однако
накрапывает
мандраж
дрожь
как ужас об цинк веранды уже
гомеопатическое драже
моих тёток
с ума посходивших что ж
во-вторых
нервы нервы
пора пора
вздор ливня пальцами по стеклу
или это
мальчик
мертв месяц ав
и кончился наш
элул

VI

или
это я глаз не открыв сказал
ливень будет лить
а
того что к рассвету пройдёт гроза
нечет
а если открою
чёт
щеколды ключиц не сорвать ключа
негатив засвечен свет наоборот
электрический
кислород
тухнет искру всё медленней всё волоча

VII

и
да
грохнут грома
только прежде
сад
ахнул смертельно потом взлетел
над верандой над
дабы дальше
сам
с неба
в адское место воздёрнутый
с тем
подмигни мне брат Господи
в Судный День
громом родины дома как до войны
с синей молнией в стёклах волной от стен
магнием бузины.

БАСНЯ

Столь многие есть пути,
Невемо по какому пойти.
Помышленья столь многие есть,
Невемо, что и подумать.
Так изъяснясь посредством внятных слов,
Один поэт, должно быть, стихотворец,
Заради муз оставивший торговлю,
Посетовал на ловлю,
Из уз и пут высвобождая свой улов.
То были мыши, Ваша честь,
Или други какие звери,
Коих он мог бы предпочесть,
В том не был сам поэт уверен.
И много сыщется голов,
В коих уверенности несть.
А мышки из углов
Глядят или подмышки —
Так всё равно им неча есть.
Изустна версия иного витгенштейна —
На ней ещё и позвонок сломаешь шейный!
Покуда следуешь за мысью-то по древу,
Паскуда скачет то направо, то налево.
Здесь басни не найти, одна мораль.
Скажи, мой глюпый дочь, зачем ты так ораль?
Тут воли не обресть, зато покой с глаголем,
Покой и боли
Здесь
На выбор нам даны.
Скажи, мой дерзкий дочь, зачем ты недоволен?
Хоть в руце смерть в чужой,
Ты выбери болесть.
Ах, фатерхен, не будьте вы ханжой,
Затем, что выбор наш неволен.
Я «Рцы!» ему рекла,
Я слушать захотела
На языке реклам чужие голоса,
Да боком вышла лесть.
И вот болеет тело, уже межой,
Меж тут и здесь.
Я слышу голосок,
Не низок, не высок,
Он говорит: “таут”, ошибка вышла, то есть,
На языке иврит и всё стучит в висок:
Кто в тереме живёт?
И
Дома ли хозяин?
Но в словаре моём вдруг стало много слов
Излишних, и уста мои устали. «Минхерц», —
Я б молвила ему, — «Поди-тко ты на заин!
Ужель не вижу я, ты пег или солов». А заин — тот же хер.
Но голос мой умолк.
Я слышу голоса. Я вру. Я вижу их. Я рву
На темени своём волосья и рассыпаю по ковру
Я темени волосья.
И, видя в этом толк,
Всё то, что «я» звалось, я
Поныне «я» зову.
Из “я” на зов идёт потешный полк.
И веку волк, и человеку вол,
И воз чела — навоз, мои зольдаты,
От слова “золь”, дешёвый. Как заплаты
На латы вам, поставят даты.
А полк осадой станет по стенам
Под сенью книжных полок,
Изъяны стен сокроет войлок,
И две мортиры, волок применя,
Доставят и наставят на меня,
Насадят сад, и он упьётся пойлом
Воды огня.
Но я тогда как мышь, наскучив миром,
Уйду глубоко в сыр земной,
И только Ты, любитель дыр,
В дыру последуешь за мной.

ЖАЛОБА ПОГРАНИЧНИКА

Я не хочу пограничником быть, — сказал пограничник, —
я граничником быть не хочу,
я гранильщиком быть не хочу,
гранью я быть не хочу,
быть не хочу я гранитом,
не хочу я быть гранатомётом,
гранатом хочу я не быть,
но нежеланье моё гранит меня и ограняет,
сам  я на страже стою сам осьмигранник себе.

Сторожем быть не хочу, — сторож ответил, —
стражем быть не хочу,
стражей быть не хочу,
но нежеланье моё меня стережёт и треножит,
ветром колеблем стою.

Я приворотником здесь, — заметил привратник, —
но о желаньи меня
никто не спросил.

МIРГОРОДУ

Так вся обращена туда,
что здесь как бы по долгу службы
свой отбывает трудодень,

в томленьи праведна труда
взирающа подолгу, глубже
во взвесь воды и насекомых

почти прозрачного столпа.
Подушной тяжести наклона
обречена — поди воздень —

висит и топчется толпа
в стекле воздушного флакона.
Движением частиц влекома

толчётся пленная руда,
бия в кимвалы стен незримых,
гремя песком и жестью, Тя

восславив, грозная гряда,
Ярусарим, темница мiра.
В пробирке из-под валидола

слюда звенит мушиных крыл
о панцыр жестяной хитина,
розанчик от оси сместя

налево. Розан шмель сокрыл
движением частиц стихийным.
Вперяясь не горе, но долу,

почти сияющую взвесь
неоперённых крыл с водою.

Ярусарим, ты вся, ты весь
сместился влево от оси.

В пробирку из-под валидола
шмеля (осу, пчелу) и крылышки
двух мух невзрачных, тулово мясной, сине-зелёной,
ещё розанчик и залить водой.
Для проведения эксперимента
вполне достаточно изложенных условий,
ещё на дно бы несколько песчинок иль камешков,
едва не позабыла. И всё взболтать.
Пусть в трубочке стеклянной
закон гармонии и красоты всемiрной восторжествует.
Ты же будешь зритель.

ГОРОДУ И МIРУ

Отрадно сознавать, что оба слова,
из одного быв извлеченны корня,
двумя стволами разветвили крону.
Один ствол в белом небе держит книгу,
другой ствол в чёрном небе, белоглазый,
многоочитый ствол и многогрудый,
Идейской матери дырявые чертоги.
Держатель книги держит книгу в небе
так высоко, что ничего не видно —
она одна, а может, её много?
Под ним земли сподручная держава
оплетена воздушными корнями,
над ними груди Реи гордо реют,
единство всех Коранов утверждая,
бюстгальтер их поддерживает дерзкий.
Гроссбухи на вершине накренились,
вот-вот и рухнет груда счетовода,
и градом всю побьёт листвы корону,
но книжных корешков не дрогнет город.
А дервиша в пыли лежит старуха
и пыльной пресмыкается дорогой.
Никто уж многотомной не коснётся —
ни вороха бумажныя страницы,
ни ворога подмога древоточцы.
Её змеиной судорогой сводит.
Вершки и корешки не поделивши
грядущего, мужик и чёрт на грядках
сидят и судят, чёрт-те-что городят,
рядят о смычке города с деревней.
Судьба была им, видно, скорешиться.
Они стоят под городом осадой,
они сидят под городом дружиной,
Рух-птица во древлянах новых княжит
и Гарудой с червём земным Нидхеггом
бухгалтерскому подлежит учёту.

ТУТ

I
Скатёрки тюлевой натянутый батут –
тутовник осыпается в июле.
Что на земле – раздавят иль сметут,
или верней, раздавят и сметут,
что на ветвях – склюют бульбули.

Непонимание моё, ты тут?
Моё чужое, непойманное, ты не оставляй меня.
Ужо тебе, не гоже мне одной, сменяя
двух языков ободранную кожу
на жалящий себя ж раздвоенный язык.
Весьма обяжешь, опустясь на дно
полудворового полуколодца.
Пусть вой музык
воинственных, хоть невоенных раздается,
пусть льётся по соседству мыльных вод ручей
(подёнщица окончила уборку),
пусть оседает на лист и на листву строительная пыль,
но ты, моё светило не дневное, ничейное, ночное,
ты, гневное, затми фонарь над дверью
и выхвати зверьё из темноты:
отряды рукокрылых в чуткой кроне,
семью полёвок позади в сарае,
отвадь подёнку от “летучей мыши” –
не рано ли её хоронишь? –
и тучи мошкары. Ещё сырая
после поливки почва
так, чваная, раскинулась и дышит,
как будто в жизни суховея не бывало.
Да кто же вдох ея уразумеет? –
улитки, слизни, уховёртки, диплоподы?
А выдох сразу следует за входом
луны в дом Водолея.

II
Смятение моё, ты здесь?
Моя твоя не понимает.
Но смятая исписанная десть
напоминает мне – так урожай снимают.
Всё в мае началось.
Сейчас – июль.
Я годы это повторять готова.
Сминая тутовые ягоды чуток,
тюль прогибается от каждого удара,
подтёк железистый основу и уток
окрашивает, и находят дыры
пожарник-жук и клоп лесной, давая дёру
или, верней, пускаясь наутёк.
“Сейчас”-то я сейчас сказала сдуру –
сей затянулся час на много лет и зим –
недаром ток минут невыразим –
или на то нужна особая сноровка? –
всё те же в воздухе песок, бензин
и память слабая политых бальзаминов.
Невыразимые так моментально сохнут –
чуть только отожмёшь и на верёвку –
уже снимай.
А ваньки-мокрые по-прежнему мокры
и с ними май, июнь, июль минуют,
август, сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь…
Январь-февраль их иногда под корень срежет,
бряцая ножницами ливней,
но если март они переживут,
их лето начинается в апреле.
А в конце мая тутовая завязь, и в ней
невзрачная, как тля на розе, невызревшая зелень
еле-еле тлеет.

III
Когда же на дворе совсем темно,
в виду воображаемых осей
симметрии в строеньи тьмы и ока,
сомнение моё, побудь со мной
столько часов, и каждый из них – сей,
сколь проведу в рассеяньи глубоком,
в расселине меж улицей и домом
под тутовыми ветками, в теснине
меж розою, который год больной,
и грядкой бальзаминов,
слегка прибитых городом и градом
и падалицей тутовой. Заминок
не знающая череда событий
беспроволочной розовой оградой
приостановлена в незнании, в развитьи
бутонов, их плоть как будто распирает изнутри,
пытается прорвать как бы плотину
излишек лепестков, как буквы в алфавите –
ять – каждая из них – и без изъятья
топорщатся, таращатся и тщатся
иной раз два, а то и три
представить взгляду полную развёртку
чего-то вроде слухового аппарата,
но предъявляют вёрткую двухвостку
и шёлка жатого палёную обёртку
как грамоты верительной печать.
Им силы изменяют, и измены
постичь они не в силах.
Так я недоумение почать
всё силюсь, всматриваясь в них недоуменно,
вперяясь в старческие лица хилых роз,
пока их суховей не одолеет.

ВСТУПИТЕЛЬНЫЙ ДИАЛОГ

1-ая маска:
Хватит душой прикипать к сестрорецкой дешёвой терме.
И телом тоже. Достаточно избалованной эпидерме
И этих трех пасьянсов из берёзовых да дубовых шкурок.
Ты — не ты уже, а — фи! — мифический классический турок,
В котором булькает ленивое вещество,
похожее на номер седьмой балтийского пива.
Фу! Никогда киликийская дева Фива
Не пригласит тебя на скачки имени Красного Геркулеса.
…Ну, прояви хоть проблеск эфирного интереса.
Неужели тебя так Восток измудохал, так измочалил,
Что книга «В пустыне» дороже стала, чем книга «В начале»?
Ну, спой хоть, светик, аль не поэт? В позе чурбана
Лежишь и все сводишь к тому, что умножение
«поздно» на «рано» —
Все тот же ноль недозрелый ежедневного суицида.
Да иди ты, знаешь куда? К папе Аида
И Зевса, и других… А что? Недалеко ведь, кстати…
Давай, вставай, продолжим время кормить в Кронштадте.
Не на его ли лёд молодость старичков бросала?
Шевелись, териокское рыло, тебе не покажется мало!

2-ая маска (лживенько):
Какой там лед? Да и форель в заливе
Не водится. А праздник Сатурналий
В его хроническом и красочном порыве
Мы в декабре — забыла? — отмечали.

И этот купол шишаком сосновым
Застрял в Маркизовой мазутной луже.
Не свежим, но отчасти новым
Заветом он навеян и остужен…

1-ая маска:
Слушай ты, патетический козёл, своим шерстяным ухом!
Или смотри. Мы цокаем по чугунным чухам.
А вот раздолбайская дамба. А это — Морской, большой такой,
Посейдону зависть, а девкам из твоего института — покой
И умиротворение несущий. А этот ров — как неприличная рана,
Папы Кроноса, оскоплённого сыном Урана.
А  вот и…

2-ая маска (без эмоций):
Стоп-стоп-стоп. Если это всё-таки Сатурналий,
То переодеться нам не пора ли?
И поскольку ты меня достать и раздразнить сумела,
То я предстану в виде безумного тела,
Отношения к Петровым начинаниям якобы не имевшего,
И ещё три тыщи лет назад онемевшего…
Имя ему то ли Мейдад, то ли Эйдад,
Не допустили его до шёлковых врат
Притягательной, обольстительной скинии.
И он, шнуры теребя изнурительно синие,
В стан пошёл нести ахинею,
По пути к песку языком прилипая, и немея, немея…

1-ая маска:
Ага! Мне кажется, ты понял пружину нашего веселья.
Так  заведи её, дружок, за ось колесика безделья!

2-ая маска:
Ну, значит, кажется, я понял пружину нашего веселья.
Ну, значит, это… Завожу за ось колесика безделья!

ПЕРВОЕ ДЕЙСТВИЕ

Баржи затопили в Кронштадте,
Расстрелян каждый десятый…
<…>
Теперь молюсь в подполье,
Думая о белом чуде.
М.Кузмин

Первое описание Кронштадта, как основы посейдонова трона,
Мы встречаем в диалоге «Критий» бронзописца Платона.
Там данный остров назван Атлантиды частью, её нежной долей,
А также сия круглая суша именуется Древней Метрополией.
Имя отца Посейдон дал городу из корыстных соображений,
Чтобы на предка потом списать весь фейерверк поражений.
И просчитался. Время сыграло с Нептуном такую мгновенную шутку:
Впитало в себя, как в губку, глубокий некогда Финский залив. И жутко
Стало глядеть отцу Минотавра на обнажения красного карельского гранита.
Он, отец также Тезея и некоторых аргонавтов,  и Тритона, чья мать Амфитрита,
Забился селёдкой половозрелой на отражающем Сестрорецк мелководье,
Ощущая, как хроник-папаша снова наводит порядок безумных вещей в природе.

Вот тогда-то входящие в союз царей балтийские матросы
Разболтались в своём величии, разлеглись, как росы,
На сумеречных лопухах, размечтались пьяно
О скором своём владычестве, о скором конце Урана,
Обогащённого отнюдь не конвенциональным средством.
Так и порхали, златокудрые, между детством и детством
В дивной стране странного сплава, охренительного орихалка
(Об этом металле смотри у Платона). Однако сломалась порхалка…
Реактор крякнул, рванул, сердешный, и на три мили
Вверх выплюнул серу и пламя, и прочую гадость Стронгиле.
(Это ещё одно название круглого острова, входящего в архипелаг Атлантиды).
Вздрогнул Нептун, и сдохли гады морские, видавшие виды
Кратера Кракатау, что завял от зависти. Озоном запахла могила,
И потянулся шлейф того света в сторону Голубого Нила.
Именно там страдали евреи на сооружении пирамидальных строений
И терпеливо ждали, когда же родится гений
И выведет всех, кто верит в единого Бога больше, чем в Ра или Раму,
В землю, давно ещё обещанную Якову, Исааку и Аврааму.
Гений тем временем не просто родился, но и подрос, и в кусте акации
(Или терновника, или шиповника) первым узрел действие радиации.
И посетило единственно правильное откровение Моисея,
И с ним, покрываясь струпьями, светясь в темноте, энергично лысея,
Доказать пытался пророк, что последствия далекого «бум» отнюдь не лепы.
Никто толком не слушал его, ни Рамсес, ни народ, пока не закапал на репы
Специфический дождик, и тут начались такие оказии,
Что впоследствии получили название египетских казней.
Неспроста в них следы экологической катастрофы иные учёные ищут,
Объясняют, как воду в реке красные водоросли превратили в кровищу.
Как ожиревшие жабы на берег выходят или проникают всюду,
Как блохи, клещи, мондовошки досаждают животным и прочему люду.
А также причины сибирской язвы, нарывов, нашествия саранчи, града,
Тьмы египетской, гибели первенцев — объясняют течением ряда
Событий, связанных с извержением Стронгиле-Кронштадта,
В чем виновато (в который раз!) время, и наша любовь к нему виновата.

Итак, с помощью страны Посейдона, которую всё-таки добили, дожали,
Мы подошли к пониманию смысла одного Исхода и двух Скрижалей.

 
АНТРАКТ
(Рассматривание костюма «Голубые шнуры»)

…Чтобы делали они себе кисти на краях одежды своей во всех поколениях
их и вплетали в кисть края нить из голубой шерсти. И будут у вас кисти,
и, смотря на них, будете вы вспоминать…
(В пустыне, 15:38-39)
Но уважаемый Пятачок ничего не слышал — так он волновался при мысли,
что снова увидит голубые помочи Кристофера Робина. Он уже  их видел однажды, когда был гораздо моложе, и пришел тогда в такое возбуждение,
что его уложили спать на полчаса раньше обычного. И с тех пор он всегда
мечтал проверить, действительно ли они такие голубые и такие помочные, как ему показалось.
(А.А.Милн. Винни-Пух и все, все, все…)

Брюхоногую тушку моллюска
Отделите от створок, снятых
С живота живого Левиафана,
И варите восемнадцать часов
На медленном огне
В медном теле кубка-тюльпана.

Добавьте пучок иссопа,
А также крупных кристаллов
(Не более горсти в сумме)
Поваренной соли.
А теперь опустите на полсекунды
В кипящее камень «тумим».

Вот и получите самую,
Самую чистую
(В садах Эдема любовную ласку),
Самую с ума в дух уводящую,
Самую голубую
И самую с неба краску.

Опустите в неё шерстяные нити
На восемнадцать дней, а впрочем,
Чем дольше, тем для здоровья полезней,
Потому что такая вплетённая
В кисти одежды нить —
Неплохое средство от лучевой болезни.
Может, не самое лучшее,
Но зато на это нежное
Ультрамариновое глядя,
Только Хорев и видишь,
О Шатре Откровения помнишь,
А вовсе не о светящемся яде.

Северный мелкий цветок,
А также свечной фитиль
Всплывают из памяти сразу,
Ибо названы в честь
Этой хирургической нити,
Продёрнутой в оба глаза.

ВТОРОЕ ДЕЙСТВИЕ

Над пылающим порогом
Зной дымит и тает.
Комиссар, товарищ Коган,
Барахло скидает…
Э.Багрицкий

Откровения составная часть — переть, петляя, к отрогам Синая,
По пути море посуху пересекая, с неба еду получая, в итоге мучительно понимая,
Что «это ж-ж-ж-ж неспроста», и смысл всего хождения по пустыне —
Прежде всего выжить. А как это сделать, известно ныне
По двум-трём книгам моисеевых сочинений, основам Закона,
Именуемых «Инструкция по выживанию в условиях повышенного радиационного фона».
Вот идите и изучайте Пятикнижие именно в этом разрезе,
Еженедельно зубрите отрывок, осколок, и влезет
При прилежании надлежащем в душу вашу осознание важности скинии
Со всеми её шестами, узлами, которыми короткие связаны и длинные линии
Вашей жизни — кому она, на хрен, нужна? Только мифу о Бецалеле
(Веселииле) и его напарнике (Аголиаве), что с помощью высшей посмели
Превратить обычный контейнер для переноса радиоактивной дряни
В самый красивый в мире Ковчег, из-под крышки коего грянет
Такой мотивчик! Не то что девки, башни рухнут, призеи
Побегут, суча блестящими лапками; хетты, шизея,
Вешаться поспешат на свои священные кипарисы,
Там где висят уже освящённые полутораметровые крысы.
Эмореи, кнанеи, хивеи и эти ещё, йевусеи,
Друг через друга прыгая, височные кости рассеют
По всем берегам африкано-азиатского разлома.
А Саркома Капоши, атерома, фиброма, базалиома –
Лучшие из напоминаний о недельном разделе “Зачатие”,
Дающем простейшие для медицинских училищ понятия.
Там, кстати, и далее вполне толково и не очень длинно
Объясняется невежам пустынным, что клин вышибается клином.
И когда вам ясно, что вас долбануло в темя  лучом  занятным,
И что всю судьбу уже видно по белым нечистым пятнам,
Покрывающим кожу и мужу в летах, и сопляку, и деве,
То тогда лучшим врачом только Арон Амрамович Левин
Окажется. Только он. Ну, ещё по фамилии Коган дети да внуки —
Но это потом, в условиях развития новой точной науки
Окропления тёмного места хранения жутких каменьев
Кровью свежей, шипучей, ягнячьей, вино на мгновенье
Напоминающей. Так вот, к нему, от небесных проблем косея,
Или к любому из рода этих племянников молчаливого Моисея
Спешите, расскажите, что даже одежда и стены жилищ болеют
Той же самой гангреной, заразой, проказой… И хватит на “вы”! Милее
Доктора доброго не сыщешь. Выслушает внимательно, почешет
Зудящие струпья нежно. Улыбаясь, расскажет, чем от плеши
Отличается лысина, и вынесет в соответствии с рангом служителя-артиста
Диагноз: это чисто, а это и эта, и лето, и брутто жизни твоей  неуютной – нечисто.
Значит — на неделю, минимум, покинешь пределы стана,
И если не сдохнешь на свалке, то вопли “осанна!”,
Не такие глупые. Иди опять к своему светозарному эскулапу,
Неси двух живых и здоровых птиц и суй лекарю в лапу
Червлёную шерсть, кедровые шашки, пучок синего зверобоя.
Одно пернатое существо зарежешь над водой, а второе, живое,
Свистящее о любви, Коган макнет в тёплую, в глине, жижу
Вместе с предметами данными и попросит тебя поближе
Подвинуться и ещё чуть-чуть, и отхлещет по заживающей морде
Куропаткой мокрой семь раз, и в поле птицу отпустит, проводит,
А тебя объявит прозрачным, сияющим, лучистым.
Прополощи одежды свои, брови сбрей и всё прочее, ибо стал чистым,
И светлому тебе предстоит через неделю явится вторично
И захватить двух баранов, одну овцу, муки пшеничной
Примерно ведро, перемешанной с маслом маслин, и масло для омовения.
Коган, одобрительно хмыкнув, поставит тебя перед входом в Шатер Откровения.
И когда кровь жертвы повинной ляжет на правого твоего уха мочку,
И на пальцы большие правой руки и ноги, и, наверное, на правую почку,
И правое полушарие головного мозга, и всё остальное правое, о чём не сказали,
Вот тогда распахнётся льняной полог, и долбанут тебя вторично скрижали!
Вот оно, полное от комплексов атлантических, микено-минойских, исцеление!
Ну, так до свидания, особь старая, знакомая. Прощай, дохроническое поколение.

* * *
И в страшном сумраке аллей
Вставал учитель слободской блаженной памяти
С пятнадцатилетнею утопленницей в обнимку,
Страна была Китай.

На рукаве цветочной клумбы горела свеча,
Любовники недоумевали.
В воздухе пахло грозой,
Кленовый лист прилеплялся к губам.

За пограничным ограждением обнаруживался свежий провал,
Аллеи распрямлялись в единую линию,
И шторм прощальный уж не огорчал,
И ослабление государства.

 
* * *
Мне кажется я проживаю в раю,
На бесчисленных множествах потайных плоскогорий,
Глаза поднимаю, как бубны,
Рукою указываю на пришедшую в негодность автостраду.

Я предчувствую плен и войну,
Надо мной зависает тряпичный кулик, он же скворушка златозубый.
Планеты приходят в движение,
Оживает маховик силовой станции.

В оврагах белеют детали машин,
Мне жаль основ естествознания.
Я царь, мой обед никогда не готов, я злопамятен, как Иаков,
Я пропал, слава Богу, как говорится.

 
***
Дух безмятежный рассеивается,
Передо мной как на ладони пакистанский путь,
Осторожным движением сердца
Поправляю замешкавшийся пульс.

Природная горячность развязывает мне язык,
Моя жизнь незамысловата, ибо я горделив.
Я наклоняюсь к неприметному татарину с просьбою
Разбить мне голову.

Мне жаль, что я внутренне напряжен,
Я оставляю без внимания опаснейшие приметы.
Я разрываю воротник сорочки и с наслаждением пою:
«Пакистан, Пакистан».

 
***
В каменоломнях за форштадтом
Кружились нищие, вооруженные обрезками арматуры.
Гигантский радиоприемник
Наигрывал Прокофьева.

Звездопад был страшен, господа,
Холмы соскальзывали в океан.
Показания очевидцев запечатлевались на магнитную ленту.

Невесты обнажали грудь на Пасху,
Страдания приравнивались к осмысленной речи.
На причале стоял часовой,
Лунный камень поверх головного убора.

Работы приостанавливались по всей портовой гавани,
Характер катастроф кричал измену.
Форштадтские не ликовали,
Платили золотом за продовольствие.

 
***
Гирканскому вепрю пристанище отыскать,
Размочалить ресницы, свежий ландыш
Укрепить на загривок — от греха, понимаешь.
Он похож на Приама, он болен.

Он перекатывается посредством кувырков
По направлению к Монголии, по направлению к Марсу,
Слюну расплескивает, как отработанны масла,
Он татарин, он луч золотой.

У него на груди припрятан крошечный аккордеон,
Его, как белку, мучат серафимы —
Чернейшие тайны музыки разоблачая,
То, как товарища, упрашивая потерпеть.

 
* * *
И над каждою крышей звезда,
И шоссе золотое от крови.
Нетвёрдо очерченный берег морской
Глядит государственной границей.

На самых дальних на дистанциях
Блестят зеркала нержавеющей стали.
Овраги немногочисленны, за столетнею дамбою
Раскинулся авиационный полк.

Приютские девушки варят кулеш,
На сердце, очевидно, нелегко.
Причалы бездействуют, девушки различают
Пение гидр под землей.

Живая душа не имеет глагола,
Обеды в поле не страшны.
Форштадтская улица есть преднамеренный Млечный Путь,
И каждый суп накормит человека.

 
* * *
Знаком свыше считали Луну,
Маляры, обработчики древесины главенствовали.
Ни единого аэродрома вокруг,
Голая степь на карте, солончаки.

Тюремный замок есть последняя граница,
И распоследний часовой выцарапывает на камне:
«Что мы без посадочной полосы,
Куда мы без взлётной полосы».

 
***
Одновитязя зверь неизвестен,
И праздник случится мирским, беспорядочным,
Поскольку ничего не видать,
И товарищ уж не товарищ.

Помилуй, Господь, матроса
В преддверие трапезы бесконечной,
Матрос такой же одновитязь,
При нем и зверь бесподобный.

 
***
И астроном, холодея, уставляется на трещинки в небе,
Обсерватории уж 80 лет,
И часовой стоит на пирсе,
Как Лукиан, не умеющий изъясниться.

Ах, как много солдат и студентов на берегу,
На ужин собиралися друзья.
На вышках с глазурованной черепицей
Ночуют гости из Индонезии.

Открывали консервы, как дверь в зоосад,
Подземны толчки как вода,
И матери несут младенцев из окрестных сел,
И старцы приходили поживиться.

Очень уж странная эта страна,
право слово странна.
Правая, левая где сторона —
дело её сторона.

Здесь посторонним заказан вход.
Посторонимся ли? Од
и элегий от и до
выдох, а после вздо-

эр или ха — Бог им судьёй! —
ор или ох — Mon Dieu!
На скоморохов твоих — улёт! —
дождик кислотный льёт.

Хором в хоромах твоих, Господин,
о ста головах один,
гамму хромающую в до-мажор
я затяну, дирижёр.

Дрожжи поднимутся понятых
в дрожь опознанья: не ты.
Ты же своим понятым под стать
понят и пойман: тать.

Кто ж тут подтянет порты — c’est tout —
латаный парус в порту?
Ложь его — Гаврик или Гаврош —
как ни скажешь — соврёшь.

Удержу нету и мочи нет,
как в портмоне монет.
Жердью ударенный скоморох
вырастит скоро мох.

Гаркни: «Пади!» мне, как сваре собак
своры своей. «Табак —
дело твоё, мрачный урод», —
молча решит народ.

Ты же услышь вой его пажа,
недобрая Госпожа,
когда разведёт под юбкой пожар
пёс твой, борз и поджар.

И мошкарою — любовь да совет —
выйдет, увенчан на свет,
шут, вашей ночи размажет тушь,
шут с вашей ночью — туш!

Вынырнет туша из чёрных тенет,
правды в ногах-то и нет.
Если и есть что в ногах — тромбоз
тащит себя, как обоз.

«Тише,» — тушуясь бубнит тромбон, —
«Бонна, бонтон, бонбон».
Что за обуза — в зубах навяз —
а ведь медвян, долговяз.

Так на запятках своих запятых
за Ахиллесом пяты
ахи и охи затянет петух,
глянешь — ан-свет потух.

В лицах запутался я, не он —
вспыхнет во тьме неон,
шутка ли — брякнуть на «Суд идёт!»
безлично так: «Идиот!»

Внуки сапожников и портных
и испарений спиртных
вникнут в науки страды и судьбы,
сидя за партой — дубы!

Стоя я запою — сто-он —
нестройный раздастся стон,
Стал самоваром со всех сторон,
ваш, Господа мои, трон.

Выпить ли чаю, испить ли стыда,
на всё отвечайте: «Да!»
Тот искупленья не чаял, хто
звал себя дед Пихто.

В пекло сигай, оскоплённый бес,
паклей в очаг небес,
кочет здесь не разбудит тебя,
нечет и чёт теребя

чёток, ты будешь давить клопов
и поминать попов.
Кто же станет пожар тушить
там, где нет ни души?

В стане, где каждый крикнет:»Он вор!»
и каркнет своё «Невермор!»
не верь, чужой барин, в оксюморон,
пойду посчитать ворон.

Тем, кто искал страну мою, «Вон!» —
скажу. Елейную вонь,
ворвань и ладан найдут они там,
встретит их гиппопотам

с левиафаном и пара китов.
Так: «Паамаим ки-тов*».
Одёрнет пред ними лилейный испод
кроткий слуга двух Господ.

Кто это хромовый взял сапог
в храме — суди его Бог!
Шишек подкинул и вышел вон,
шишел и вышел вон.

* (иврит) Дважды [что это] хорошо. – Отсылка к третьему дню творения (кн. Бытия, гл.1, ст.10 и 12), когда дважды было произнесено «что это хорошо».

Ворона северной страны
Кого ты каркаешь на ны?
Как лев среди зверей
так из растений дуб
Гордится гривою зелёной и косматой
Свинья говорила Гусю:
«Товарищ ты мой, товарищ!»
«Я» — отвечал Гусь —
«Что гусь свинье — не товарищ»
Как в моём положении
Только свистну со сна
В моём воображении
Голубая сосна
Я жду
чего-то жду
Я жду и жажду
Как бы к дождю
Испытываю жажду
Как бы к вождю
иду и пить хочу
иль не хочу
Но жажду и молчу
Молчанья я
Мычанья нет
Но есть лишь очертанья ты
Черта лишь та
Которой вне
Не может быть ни я ни ты
Ни ты ни я
не может плыть
Молчит мычит плывёт
Но быть забыть не может быть
Забудет и зовёт
Чего не я
Его змею
Смеюсь но не могу
На ногу мне
Чего как не
Поставить не хочу
Прелестный женский смех
И злые наслажденья
Оставили меня
Беззастенчиво рыдала
Маша на похоронах
И брат
И сват
И подловат
Столетий на хвосте примерно десяти
Трублю в закат из двадцати шести
Птичка прыгает по ветке
Задевая за цветок
Кричали птицы пели рыбы
Хвостом плеща по водопадам
Бежав из леса неба глыбы
Стояли и лежали рядом
Хвостом руки начертаны слова
На них сидит помятая сова
Чуть высидит, они помяты снова
Хвостом совы из рук не помнят слова

ИЗГОРОДЬ

ИзгоРОдЬ

ИЗгорОдЬ

 
ПРО БОБРА

«Кастор фибер» у нас называют бобра
А на западе просто «канадский»
Нагородим целую кучу добра
Огородим изгородью с канатами.
Как свидетельствует словарный человек Даль
Бобра пишут двумя разными способами:
То ли «бобр» что глядит куда-то вдаль
На виднеющуюся вдали плотину с насосами,
То ль напротив «бобёр»
Сам не знаю куда попёр,
И вот этим вторым полногласным бобром
Предлагает Даль именовать морскую выдру
Тётя лезет под кровать под ковром
Дай сама — говорит — что вылилось вытру,
А в родительном падеже
Всё равно всё одно уже:
Хочешь «бобр» а пиши «бобра»
И «бобёр» тож туда ж «бобра» –
Поспешал а всё ж не добрал.
Вот и стало в хижине тихо.
Бобр-бобёр со своей бобрихой
Справа-слева его бобрята
А в дупле — дуб добра на брата
Брата Кастора Полидевка
Дядька мамка нянька и девка
В серебре хорошая шкура –
Тёзка Кастора Диоскура…
Может быть он зовётся Кастор
Чтоб бобровый вершить кадастр?
Чтоб смерить насколь далёко
По равнине разлилось болото?
Чтобы знать до чего глубоко
Под водою цветёт осока?
Где ручьи по оврагам гуляют?
Пугачи по врагам пуляют?
Он сидит повелевает и судит…
А теперь послушай историю о чуде
Из книги неизвестного автора «Аджаиб ад-дунйа» («Чудеса мира»).
Издательство «Наука». Москва. 1993. Страница 119.

… Охотники ловят бобров, отделяют у них яичники, а их отпускают на волю. Если бобёр
попадётся вторично в капкан, он падает на спину, дабы охотники увидели, что яичники у него
отделены. Точно так же поступает и самка…
Самец, у которого яичники целы, прежде чем охотник их отделит, сам отгрызает их зубами и
кладёт там.
Тут конечно напутано многое
Чего не следует давать читать детям
(Они сами найдут немногое
Для разумного чтения, и надо отметить
Что звать их нужно за это «отличники»)
Ведь явные муде названы здесь «яичники»,
А это орган тайный, скрытый в глубинах тела,
И не в муду там дело
A в паховой железе пахучей…
Словом, кто его знает
Во всяком случае
Бобёр, говорят, муде с шулятами отгрызает
Но не яичники которыми располагают лишь самки
И им из-за этого нет причины падать на спину в дамки:
Кастор сам себя и кастрирует
Добровльно себя оскопляет
Нежным способом оперирует
И природу не оскорбляет,
Он использует зубы из кости:
Яйца прочь и прощайте гости!
Мы же сядем верхом на ограде
Слёз не зная и смеха ради

 
ВЕЧНОЕ
(песня)

Мои стихи не убивает время
Мои стихи не убивают время
Да, времена стихи не убивают
И никогда стихи не убивают

Мои стихи плывут и уплывают
А время их увы не убивает
Хотя на свете разное бывает
Но времени они не убивают
От времени стихи не убывают
И времена они не убивают
Они ступая медленной стопою
Идут идут прозрачною стопою

 
* * *
При полном равнодушии к деньгам
Люблю я всё же в некотором смысле
И звон монет и прочее всё там
Привычное подобной скользкой мысли
Конечно к блеску безразличен я
И почести мне не нужны наверно
Чем внешний гул дороже мне друзья
А слава зреет медленно и скверно
Но всё же всё же некоторый звяк
Мне сердце веселит душою бряк

 
ВОДА И ПЕНА
Старинная песня

Я несу Давиду воду
Я несу Давиду воду
Я несу Давиду воду
Воду для царя
Мы вино Давиду давим
Мы вино Давиду давим
Мы вино Давиду давим
Пиво для питья
Я гоню Давиду пену
Я гоню по виду пену
Я гоню для виду пену
Мыло для мытья
Шило для шитья
Рыло для рытья
Дуло для дутья
Било для битья
Повод для нытья
Довод для вытья
Выть до забытья…

Перевод с древнееврейского: АНРИ ВОЛОХОНСКИЙ