Некод Зингер: К ПЯТИДЕСЯТИЛЕТИЮ B.K.S.

«14 января 1994 года случайные и неслучайные прохожие, оказавшиеся на Народном проспекте в Праге, имели возможность наблюдать странную процессию. Некие скорбные и вспотевшие люди несли на плечах четыре гроба с телами членов тайного общества B.K.S., очнувшимися из своего строгого уединения и сошедшими в иллюзорный и не заслуживающий доверия мир широкой общественности. Поддерживаемые на должной высоте своими товарищами, они взошли, или скорее сошли по ступеням выставочного зала Союза Писателей Чехословакии, дабы на некоторый неопределенный период выйти из своей сладкой таинственной анонимности. Они были внесены в славный зал U Topičů, где на глазах у изумленной публики восстали из своих гробов. Сие зрелище было одновременно великолепным и зловещим». Так описала явление B.K.S. народу искусствовед Милена Славицка – редактор пражского журнала Výtvarné umění (Изобразительное искусство) в номере, целиком посвященном деятельности этого тайного общества.
Описанному выше событию предшествовали 20 лет совершенно секретной активности, лишь в начале 90-х. пару раз снизошедшей до выставки и журнальной публикации во внешнем мире в строго анонимном формате.
Мы же узнали о существовании B.K.S. тремя годами позже, в доме Милены и Виктора Пивоварова в пражском пригороде. То был год умопомрачительного рудольфинского фестиваля. Мы подарили хозяевам подборку впервые приказавшего долго жить «Двоеточия» и рассказывали о литературно-художественном житье-бытье нашей Святой Земли, после всего увиденного на пражских выставках, представлявшегося нам пребывающим в состоянии досадного разложения. «Ничего, – сказал Виктор, – вы еще воскреснете. Самое важное – иметь свою компанию». «А еще лучше – тайное общество», – заметила Гали-Дана. «Ну конечно! Милена, расскажи ребятам про B.K.S.!» Нам тут же был подарен тот самый специальный выпуск «Изобразительного искусства».
Мы были заворожены всем услышанным и увиденным. Полная приватность в течение почти двух десятилетий, принятие абсолютно автономного и не на что не похожего образа художественной жизни, выработка собственной терминологии, мифологии, законов, иерархий, обычаев и ритуалов, создание коллекций самых непотребных объектов, учреждение премий, орденов и медалей, издание для внутреннего пользования журнала «Praskajici červánky» (Треснувший рассвет), съемка фильмов и проведение тщательно документированных художественных акций – весь этот мертво-живой паноптикум и сегодня представляется нам своего рода идеалом. Даже имена и личности учредителей и членов общества до сих пор могут сбить с толку кого угодно: Иржек Злобин Леви-Островид (Jirek Zlobin Lévi-Ostrowid), Д-р. Шкаба Склабински (Škába Sklabinský), Пабло Аугеблау (Pablo Augeblau, AB?), Экель Экельгафт (Eckel Eckelhaft), Исидор М. Игнац M. Дунаевски (Isidor M. Ignac M. Dunaiefwzki /Dunaiewskij, Dunaiewskij/), и т.д., и т.п. А сколько их всего? Если четверо, то лишний ли пятый?
Общество еще несколько раз давало о себе знать в новом тысячелетии. Так, например, его члены-основатели появились в 46 квартале Заельцовского кладбища в Новосибирске, в романе «Билеты в кассе», чтобы дважды пропеть свое неизменное «буде кóнец света, буде кóнец света…» В апреле 2001 года было официально сообщено, что «тайное общество B.K.S. перенесло свои встречи в здание Центра современного искусства на Оленьей улице (Jelení ulici). Встречи членов общества проводятся регулярно, однако носят строго конфиденциальный характер и материалы их недоступны для общественности. Посетители могут рассматривать и читать лишь те материалы, которые прошли цензуру Комиссии по связям с общественностью». В 2011 году состоялась еще одна выставка. Но всякий раз, подразнив публику, B.K.S. снова надолго погружалось в тень смертную.
Несколько лет назад, в одном из интервью Франтишек Скала (под каким из вышеприведенных псевдонимов он прятался?) заявил, что конец света уже наступил. Это, конечно, трюизм, вполне в духе привыкших к эсхатологическим качелям. Очевидно, что наступление, старение и даже подгнивание очередного конца света вовсе не отменяет актуальности тайного общества.
Вы еще живы, дорогое B.K.S.?
До ста двадцати!

АБ: О ДУШАХ 

Потерянные мгновенья бабьего лета 
застряли в тумане, в ветвях 
похоронным катафалком под летним дождем 
они шутят, притворяются, будто мертвы 

Под тобой, прямо здесь в ботинках 
хрупкий гроб разрушается 
тебе как будто сладок смертный приговор 
не любишь заворачиваться в саван 
а любишь отдыхать тайно 
в этой знакомой остроконечной форме 

ПЕРЕВОД С ЧЕШСКОГО: ДАРЬЯ ФОМИНА 


АБ: 2.ХI.1980 

В промозглом тумане изучаешь 
на влажной коже тлеющую искру 
врезаешься забитой грудью 
ты в мертвый памятник хрустальный 
там, в переулке темно-сером 
мерцая ржаво-красной вспышкой 
мелькнет в тумане униформа 
помянешь друга 

ПЕРЕВОД С ЧЕШСКОГО: ДАРЬЯ ФОМИНА


АБ : 2.ХI.1980

В мертвенной мгле сам себе командир 
На влажной коже истлевший мундир 
Напрасно вздымаешь остывшую грудь - 
Камень надгробный не перевернуть 

В темной аллее сквозь шорох ветвей 
В серой шинели тень марширует 
В сумерках ржавою саблей своей 
Однополчанин тебе салютует 

ПЕРЕВОД С ЧЕШСКОГО: ИРИНА ОВЧИННИКОВА


АБ: 1990 

С утра обрушился отчаянный адвент 
Я одинок, как дряхлый мастодонт 
Мне сквозь туман свечи мерцает свет 
Манит прилечь на плоский горизонт 

На грубо стесанные старые ступени 
По позвонку рассыпать позвоночник 
Два яблока глазных нашли мишени: 
Почтовый ящик, в нем письмо с пометой «срочно» 

Открывши ящик, достаю конверт 
Что в сердце целится печатью водянистой 
Письмо от Б.К.С.! Простыл печали след 
Мой череп оболочкою мясистой 

Кривится, ухмыляясь непристойно 
Бегу разглаживать побитый молью фрак 
Лицо пунцовое припудрить, чтоб пристойно 
Лететь на зов Die Kameradschaft! 

ПЕРЕВОД С ЧЕШСКОГО: ИРИНА ОВЧИННИКОВА


АБ: ИЙЕЕЕЕЕЕС! 

          Посвящается М.К.

Сперва летом увидел тебя я на корте
в растянутой светлой футболке 
глаза – две черничных ватрушки,
а попка – две пышные булочки с маслом

Потом пришли осень, зима и желание
в море любви унесло нас теченьем

Апельсин на весеннем фарфоровом блюде – 
Солнце вернулось на небо
твое сердце везу к алтарю 
как жабий король, от счастья раздувшись

Пану священнику в белом, с цепочкой, 
с символом веры, надежды, чудес
Мы просто скажем: «Ийеееес!»

ПЕРЕВОД С ЧЕШСКОГО: ИРИНА ОВЧИННИКОВА


Й.З.Л.О.: КОНЕЦ СЕЗОНА

Сезон кончается, не слушаются руки, 
Кисть зачерствела от засохшей краски 
Нетронут холст (продрогшая модель 
Глотает слезы) - тяжки твои муки 

Припорошит палитру пыль забвенья 
Уныло пахнет глина без подсказки 
Веселой музы, затворившей дверь 
В твой затхлый мир тоски и запустенья. 

В углу погнулась рама, стек ржавеет, 
Допета песенка печатного станка 
Печаль и безысходность. В груде хлама 
твой замысел нехитрый омертвеет. 

От мецената ни письма нет, ни звонка. 
В твоем подвале выпиты до дна 
И чашка кофе, и бутыль вина. 

Давно строптивый карандаш забыли пальцы, 
Давно с мольбертом не ходил среди полей. 
Резцом почистишь грязь из-под ногтей, 
Да не удержишь мысль в уме страдальца. 
Однако ты еще задашь всем жару! 
А что сезон? 
Еще вернется! Еще наступит твой сезон! 

ПЕРЕВОД С ЧЕШСКОГО: ИРИНА ОВЧИННИКОВА


Й.З.Л.О.: КУБОК БЫТИЯ

Годы жизни чарующей, как прозрачный хрусталь
Ароматом пьянящее разноцветье цветов
Вы источник бурлящий, уносящий печаль
За завесу волшебную перистых облаков

Жизнь, пора нежной юности, щек румянцем пылающей,
Дни в объятиях радости, ночи, полные грез
Без предчувствия старости. Лик царевны, мечтающей
О плодах, полных сладости, о садах алых роз

Белоснежный ягненок, голубиная стая
Трепетный олененок - робость, верность, любовь
Жизни водовороты, без конца и без края
Нектар вечности в кубок мой, жизнь, налей до краев

ПЕРЕВОД С ЧЕШСКОГО: ИРИНА ОВЧИННИКОВА


Й.З.Л.О.: НАВЕЩАЯ ОДИНОКОГО КОТИКА

Сухая курья лапка 
давно издохший мышь
подойди поближе – 
лучше разглядишь!

Туфельки из кожи
картонная коробка
платья, книги, броши
скляночка без пробки

Горшок, коляска, лампы 
мусор, трость, камзол
гребни, одеяла, 
колченогий стол

Доски, провод, окна 
церковные часы
альбом семейный, сито
картина и весы

Сладкое печенье
мяч, электроплитка
погоди, останься! 
здесь всего с избытком

Ах, какая ложка! 
плакать разве можно?
погляди под ножки 
– порожек, осторожно

Битая посуда, 
колье, хомут, рапан
вылезай оттуда
где ты запропал?

Потому что дальше 
– лучше, в самом деле
вот очки в футляре
 паспорта в портфеле

Глянь на гроб нарядный
тетушкин подарок
духи, вставная челюсть 
да свечи огарок

Ветошь белоснежная,
веер, ангелочек 
половина скрипки, 
высохший цветочек

Побледнел внезапно…  
в обморок не падай!
пред тобой красавица 
в кружевах помятых

А еще яичко 
пахнет, как в сортире
и переключатели 
в тухлом рыбьем жире

Ты сбежал украдкой 
выдохся и сник
Не видал лопатку  
и стриженный парик

ПЕРЕВОД С ЧЕШСКОГО: ИРИНА ОВЧИННИКОВА


Й.З.Л.О.: ***

Густой туман над лугом милым,
сон урн в листве невозмутим.
Катая кости пред могилой,
днесь память умерших почтим. 

Одни мы в свято чтимом месте, 
лишь ежик гложет плющ. О да,
итог уж мне давно известен:
здесь ляжем вместе навсегда.

На плитах огоньки мерцают
и черви труд свой вечный длят,
над урной тут вдова рыдает,
к себе нас мертвые манят.

Найдет покой душа еврея
здесь, где безмолвие одно,
лишь здесь, где тает плач в аллее
и влагой всё напоено.

ПЕРЕВОД С ЧЕШСКОГО: НЕКОД ЗИНГЕР


Й.З.Л.О.: СТАРЫЙ ИСКАТЕЛЬ ГОВЕШЕК

Старый искатель говешек печален,
он больше не хочет есть, ведь он потерял обонянье,
то чутье, что всегда безошибочно
его приводило к потаенной выгребной яме.

Что со мной будет, спрашивает он себя.
Остается лишь побираться и подбирать
вакантные говешки по углам
темных улиц.
Вспоминает юность, когда безошибочно
издали распознавал рассеянные 
экскременты.
Стоило их предъявить, словно стервятники слетались
пожиратели говешек,
загребали полные пригоршни
и в уста влагали
заманчивый, ароматный, богатый питательными веществами продукт.
Вкусные фекалии были потребны
всему пищеварительному тракту.
Старый искатель загрустил!
Из его семени вырос бесполезный пух,
никудышный сын не пошел
по отцовским стопам.
Честный поиск
передавался из рода в род.
Прадедом завещанное этот засранец
отверг.
Кто возьмет на себя тяжкое бремя
собирания столь необходимого всем
сырья и лакомства? 
Всё суета сует,     
тщета и тлен распада.
В мученьях могильщика со взрывающимися
гробами так много общего
с дилеммой собирателя говешек!
Вечный бой со скарабеями и гробокопателями,
пожирающими плоды тяжкого труда.
Выкапывать фекалии – дело трудоемкое.
Трудясь в поте лица, он заработал гнойный 
конъюнктивит и воспаленье 
вкусовых сосочков, от напряженья
предвкушенья приятных ощущений
поглощенья.

Собиратель садится плачет.
Это конец. Что будет дальше?
Да то и будет. Всё пройдет.
Всё в говно обратится.
Такова данность!
Никто в этом ничего не изменит.

ПЕРЕВОД С ЧЕШСКОГО: НЕКОД ЗИНГЕР


ЭКЛЬ: В КОНЦЕ КОНЦОВ

Полуприкрыты веки долгой ночи
На склепа барельеф глаза устремлены
Рассвет угасшее сознание морочит
Как будто снова члены силою полны

На догнивающих руках ржавые пятна
Сквозь зубы бурые в гортань струится газ
Печаль дряхлеющей возлюбленной приятна
Манит на свет вернуться хоть на час

А теперь, прыг да скок
Белая блуза, черный тренч
прыг да скок
Седой щеголь, позеленевший перл
прыг да скок
Бархатная лента, черный бант 
прыг да скок
Черная застежка, лаковый ремень
прыг да скок
Над глазами шляпы черные поля
и стук, тук-тук

В трамвае тихо молятся старушки
Под бормотание трамвай плывет в тумане 
Венки и свечи, прах и безделушки – 
коснуться линий, ускользнувших от желаний

Уж столько промелькнуло мрачных дней
Фигуры в черном проступают из теней
печальны вздохи, их призвавшие на свет 
Печален праздник тех, кого уж нет 

ПЕРЕВОД С ЧЕШСКОГО: ИРИНА ОВЧИННИКОВА


ДУНАЕВСКИЙ: СТАРАЯ СОСЕДКА

Перед дождем я видел ее
всегда на веранде
разминающей брынзу костлявыми пальцами

После дождя отвратительно пахли
увядающие лепестки
цветущей вишни

Рой жирных мух жужжит 
За забором
Неужели околела старая ведьма?

ПЕРЕВОД С ЧЕШСКОГО: ИРИНА ОВЧИННИКОВА


ДУНАЕВСКИЙ: СМЕРТЬ БОГАТЫРЯ

В теплые летние ночи
в кинотеатре напротив кондитерской
сидит старый бандит, который рвал железнодорожные пути
и теперь ему трудно мочиться.
 
На могучем теле слои охотничьего исподнего,
в заднице кровь запеклась,
корявые пальцы сжимают корявую палку,
зеленые плети волос Губерта.*

И видится мне таким заросшим и древним 
медведем-бастардом
в кинотеатре «Татра».

… положили его на носилки…
… переносчики уходят с чистой совестью…
… здесь все зрители его вынесут…
… где-то там под дождем ревет партизанский огонь…

*  Губерт Льежский (Hubertus Leodiensis) — святой, епископ Маастрихта и Льежа, почитающийся как покровитель охотников.     

ПЕРЕВОД С ЧЕШСКОГО: НЕКОД ЗИНГЕР

***
Мы чувствует внутри темноту 
Мы так давно показывает вам эти кинокартины
многие ли отказались их смотреть?

а мы ведь предупреждает что будет
мы так давно показывает вам эти сны
многие ли их помнят?

до чего же смешные люди
если бы хотя бы на треть
освободить ваши мысли от страха

но вам так нравится бояться
обугленные углы комнат
вещие зловещие вещи 

облезлые половицы
миноги-девятиглазки
заполняют перловицу сумерек 

откуда они взялись?
прозрачные клещи
впиваются в загривок сквозняка

мы ничего такого не имеет в виду
все должно быть гораздо хуже
мы не клепает не наговаривает не клевещет

но болезные телесные вы
смогли могут смогут и впредь
отвернуться отворотиться

2.X.2023


***
вооружён хлеб медом и огнём
такой была когда-то наша ночь
янтарной комнатой в плену у птицееда
тьма порыжелая протерлась на локтях
внезапно стало рано
а казалось поздно
не странно ли?
и прежде будет лучше

кто украл нашу ночь? – спрашивает ты у себя
необоснована и в полном свете
одновремени
посреди дремлющего всего
звезды напрасны
изменённый звон
предосторожностегаемый
предосторожнастигаемый
кто украл их ночь? кто подменил ее нашей?
и кто украдет чью?
ночью ночь в ничью
сыграла
выкрала белые кораллы 
себя у себя
что ни день приближая
ни-день-ни-ночь

3-5.X.2023


БЕСКОНЕЧНОСТЬ СЛЫШИТ СВОЙ СОБСТВЕННЫЙ ГОЛОС

И временная тьма делится на тёмные светильники.
Дробится на мельчайшие частицы погасшей звезды солнца.
Звезда своя, свойская.
Случайная звезда.
Время против нее. 
Но и пространство тоже против.
А кто их спрашивал?
Каждая звезда потеряна.
Потемневшие ликом источники света,
черные дыры от скоросшивателя
в ветхой уранографической карте. 
Войско потерянных в небе
ни бе и не ме. Не мычит и не телится.
Только время побеждает в борьбе
Только пространство терпит поражение.
В торговом центре Star Dust Mall
каждый рождается мечтать о звездах
но мифологические фигуры отсутствуют
убраны Фламмарионом за ненадобностью.
«Эти фигуры скорее затрудняютъ, чемъ пособляютъ делу»
так и о нас скоро скажут.
Кунжутное семя говорит: Сезам, откройся.
Летающие рыбки-подпевалы раскрывают рты.
Слышишь? Слышишь?

23-24.XI.2023

*
Борьба за право ненавидеть других, когда не воюешь
борьба за право не ненавидеть других, когда воюешь
такова природа человечества
ни разу не однозначная
вдвойне не соприродная
трижды бесчеловечной
травме – вечности
новостей и хроники

Несбалансированы
весы этого мира
есть только он и перемирие
а мира нет и не предвидится
будто бы он – война

И во всем этом (не вполне вразумительном)
возгораются горят гаснут
негласные и несогласные
горе и горечь

Не на победителя
смотрит вселенная
но на его поражение
не на побежденного
но на его победу
всегда она смотрит
куда-то в сторону
не на нас
мимо

24.XI.2023


УЛИЧНЫЙ ПОЛИГРАФ

Декорация сладкой тьмы
седьмая пятница на неделе
дешевая, но эффектная постановка
из любительского репертуара
Звезды города Серк
на карте небытия
Символы на каждом углу
Угли фонарей прошлого
ослепление фонарей настоящего
отсутствие фонарей будущего
Сирень теряет свои натуральные цвета
Смешиваясь с запахом лавра и канализации
Рваный шов тротуара
соединит края племенной вражды
Просто расслабиться
и незаметно пройти
как проходит боль
рифмуя юдоль и недоль
как ни с чем не рифмуясь
проходит жизнь
больней чем сейчас уже не будет
поверьте мне
я тоже попытаюсь поверить

4.IV.2023, 27.XI.2023


ПЕСНЬ О ЦАРЕ НЕБЕСНОМ И АВТОМАТЕ КАЛАШНИКОВА 

В теснине сна синева побирается:
За ненависть к повстанцу в вечернем (свете)
за ненависть, осознавшую принятие
подайте телефонный жетончик
круглый как калач горячий
с дыркой как грош дырявый

квадратной как спина бугая
Эх, продажа экскаватора
вышла ты ему боком
вознесение не состоялось
Другая бы только усмехнулась, а эта просит
телефонный жетончик прошлого века

погрузить в горячую щель ладони
позвонить в город Хузара из автомата
позвонить вернуться не дозвонившись
в калашном ряду с золотым реалом
закатываю глаза под птичьи колокольцы
Не оставляй меня и возвращайся

Верни ненависть в исходное русло
не позволяй ей менять теченье
Останови подземные работы
по прокладке лабиринта мысли
оставь кротовые ходы незрячим
ковшам загребущим и певчим цикадам

чтоб спастись и\или спасть с тела
встретимся на холме крыльями осененном 
у гладильной доски забора и утюга ворот
увлекательным стихотворением
быть прочитанным или прочтенным
в дни тишины и шторма на скамье подсудимых

состоится свидание в суде Захиры 
по делу об ошибке непростительных женщин
Точное точечное предпочтение 
утраченному пасхальному приговору
Писать без списать совести не хватит
Пишу резкий жест руки Азуры

4-5 апреля, 27 ноября - 4 декабря 2023


ЯВЛЯЕТСЯ

В общем-то и я никому не верю
да и себе 
само собой не, – поверяет земля воздуху

похищенные сабинянки
на щите или со щитом
завещали не неверие 

недоверие

вертлюжным крюком
связующее невидимые части
этого города

а тебе нещитово, – уверяет земля огонь
тебе мне и верить не нужно
достаточно знать

повседневности

ваби саби укорененное
в днях чужеродных и буднях 
трещины пыль по краям обгоревшие

листья герани страницы книг
проваливающийся асфальт
давленые фиги тутовые ягоды 

сиконии фикуса

ходишь по потолку небесному 
в одном сабо неразношенном
ни звука не раздается

да и как стучать одной единственной
проросшей в универсальном грунте ногой
вместе с заячьей капусткой и лисьим хвостом? 

Кто посоветует?

Это вам не васаби японский хрен
пробивается сквозь прозрачные берега
это инокультурные пласты сдвигаются

требуют доказательств япона мать
вкладывают персты в душевные раны
опустошенной свершившимся

подземной реки

5-6 декабря 2023


ФАЛЬШИВАЯ КОЛЫБЕЛЬНАЯ

Я всегда других ищи
А другой как кур во щи
Остальное не прости
Остального не прошу

ненависть сидит впотьмах
внешний враг во весь размах
чужеземцев присмотри
вне внутри и поутру

прочее прости-прощай
будут камень и праща
если цвета больше нет
я не разбираю нот

прошлое будь-позабудь
остальное как-нибудь
если тьма, так надо спать
колыбельной мне не спеть

7-8 декабря 2023


ДАННЫЙ ВИД СВЯЗИ НЕДОСТУПЕН

1
Ни на земле, ни на небесах
нет места, где бы они не дозвонились до тебя
национальная борьба с Хамасом
национальная борьба с Джихадом
национальная борьба с Фатхом
национальная борьба с ожирением
национальная борьба с ковидом
национальная борьба с народом

вместе победим
вместе победят
вместе победили

когда и что

2
Урны или узкий вход в верхней секции
и то, и то – не выход

Никто из живущих здесь не выйдет
Никто из умерших не выберет\ся

Широкое – душераздирающее
с видом на невидимое
В дурном сне нельзя уснуть
Слепящий свет следствия
и нет лета
 и нет зимы
Черт, холодно

Очистили от городского компаса
часы опоздавшего
Север от слова sever английского

(разрывать
рвать
порывать
разъединять
перерезать
отделять
отрубать
откалывать
рассекать
разлучать
разрезать)

Запад от слова западло
Юг от слов Кали Юга
Восток от слова vast?

Сломали язык праведникам
В проклятии ангелов
одна осталась народная этимология

3
Мама так решила
так так так с беск
онечной ночью
Мама реально решила так
Быкоглав, деточка
до сих, Пасифая

Ой, заткнись ты, милашка
От любви твоих уст, твоих уст
к лабиринту древесному за спиной
от убийцы к закону
от жертвы, которую мы засудили
к подземному морю нашему
до сих, Ариадна

В свое время мы все свободны в выборе
только время никому не своё
и mare никому не nostrum
Молчу, молчу

15 апреля, 17-20 декабря 2023


ЗИМНЕЕ ВРЕМЯ

Пока я думаю:
если кто-то говорит «нужно»,
значит ли, что им действительно нужно,
или только, что они так считают,

Гугл-переводчик предложил мне слово «нуждает»
даром избавив от лишних приставок
словно бы понуждая меня и принуждая
различать между надобой и нуждою

<...>
я впервые испытала потребность
использовать местоимения множественного числа
избегая определенных гендерных маркировок

но сразу же поняла, что выходит натужно
да еще и ущемляет право 
на единственность единицы

аще ищешь в мире сем чего в слове нет
обрящешь слово незримое 
и иное неопознанное 

<...>
Стоит январский хамсин
комариный зуд воздуха теребит нервы 
создаёт непримиримый настрой
Семерых-одним-ударом
подзадоривает недужная бирюза
Одним-махом-сто-душ-побивахом
грозит даль
последний стал первым и первый остался первым
нас трое 
утверждает небесная твердь
но некому больше проверить

<...>
Недружные птичьи попытки
стряхнуть полдневное оцепенение
Сосны, те, что не пинии, притворяются сваями
Янтарем притворяется смола –
тут и птичке пропасть
всем на откуп было отдано:
древоточцам – деревья,
горе – горлице, синице – синее, вранье – воронью, 
сойке – раскрошенная сайка, и так далее,
зимородку – зима, так же как всем,
а на столбах под камерами наблюдения –
стикеры «Время Хирша истекает»
и клепсидра на крови.

8-9 января 2024

Я сидел за компьютером с микронаушником в правом ухе и смотрел прямую трансляцию новостей 13-го канала. Когда Лоренцо проследовал мимо меня, направляясь к двери, звук в наушнике оборвался. Люси Аѓариш продолжала беззвучно шевелить губами.

Почувствовав, что старик зовет меня, я встал и последовал за ним.

Но действительно ли он меня звал?

С чего это я вдруг почувствовал?

Ведь ничего подобного я не слышал и не видел. Он прошел за моей спиной молча, полностью погруженный в себя.

Насколько я помнил, часы на компьютере, когда я в последний раз бросил на них взгляд, показывали 14.29. Но сколько времени прошло с тех пор я сказать не мог.

«Половина вечности», хихикнуло у меня в мозгу особенно ехидным голоском моцартовского портрета.

Лоренцо уже вышел за дверь. Я привычным движением повернул в ней ключ, распахнул ее, вставил ключ в замочную скважину с обратной стороны, снова повернул его, нажал на ручку, проверив, что дверь заперта, поднялся на две ступеньки к калитке, отодвинул щеколду и выглянул на улицу, успев удивиться тому, что собаки не подняли обычного в подобных случаях лая.

Лоренцо, не дожидаясь меня, но и не стремясь убежать, шел вверх по улице Ципори своим обычным манером, вызывавшим смех всего венского света два с половиной века назад: чуть прихрамывал и широко раскачивался на каждом шагу всем телом, откидываясь с упором на черешневую трость, которую ставил не впереди, а позади себя.

Света на улице Ципори как будто вовсе не было. Не было ни одного из его привычных источников. Не было ни луны, ни звезд в небе, не излучали и не отражали света окна в домах. Фонари, которые раньше часто забывали погасить по утрам, не были зажжены. Впрочем, не было и тьмы. Об ее отсутствии я мог судить по тому, что видел старика, и прежде не отбрасывавшего тени, со всей отчетливостью. Как в жизни.

Он что-то тихо мурлыкал себе под нос.

«Ба ѓайо́м, ба ѓайо́м, ашер ѓу ло йом вэло ла́йла», скорее догадался, чем расслышал я. «Viene il giorno, viene il giorno, che non è né giorno né notte». [1]

– Уже? –  спросил я.

– Что значит «уже»! – сдержанно возмутился он, присвистывая и пришепетывая в память о разом отправившихся в лучший мир шестнадцати зубах. – Вшегда. Глупый ты… Вшше-гда!

Людей на нашей тихой улице тоже не было. Казалось, не было их и в домах. Но в первый момент ни о людях, ни о птичках, ни о кошках я даже не подумал, потому что пытался понять, есть ли вокруг меня воздух, дышу я или нет.

Тут Лоренцо, всё еще находившийся чуть выше на крутом подъеме как будто не изменившейся, но ставшей неузнаваемой улицы, резко обернулся ко мне.

– Прежде вшего, ti prego [2]: не Лоренцо! Эмануэле. Эмануэле Конельяно. Аббат Лоренцо да Понте ошталша в прошлом – краткий ишторичешкий эпизод, не более того.

(Моцарт, неизменно посмеивавшийся над тщательностью, с которой его старинный друг и любимый либреттист завивал свои новенькие седые пейсы, однажды сказал мне наедине: «В сущности, мне этот Stehaufmännchen, этот Misirizzi, Roly Poly, Венька Стенька, Iванець Киванець, Panáček Vstaváček, этот, как у вас говорят… Нахум Такум, поменявший бог весть сколько подданств, гораздо милее всех тех «пелестрадавших», которые до конца дней оплакивают свои родовые имения в пупырловской волости швайнфуртского уезда. Иногда мне тоже хочется придумать себе какое-нибудь новое прозвище, вроде Зэев Аѓувйа бен Арье Ми-Моца, и только сентиментальное отношение к собственному Kultbild не позволяет сменить жабо на талес. Признаться, я даже несколько стыжусь своей слабости, по крайней мере, готов над ней посмеяться. Но мы еще вернемся к этому разговору… А наш дорогой неваляшка, хоть и уморительно переваливается, почти касаясь носом земли, всё же умудряется не ударить в грязь «лица необщим выраженьем», как сказал ваш Буратински. Он всегда остается самим собой, его вероисповедание – поэзия, и новая превосходная опера для него дороже спасения души».)

– А теперь шкажи, – продолжал Лоренцо-Эмануэле, – ведь ты начал запишивать эту шцену еще в авгушсте…

– Да, в августе. Представь себе…

– Одним шловом, в какой-то другой жизни? Не правда ли?

– В другой жизни? Не знаю… Наверное, в другом сне. В кошмаре. Война была одновременно и где-то там, и уже здесь, она была за углом, на соседней улице, за крайним домом квартала. Бомбы еще не оставляли воронок на наших улицах, но при этом стирали с лица земли все наши милые радости, все украшения, привычные понятия, общие места, приметы формы и стиля, которые прежде казались такими важными.

– И все-таки шейчас ты продолзаесь запишывать ту же шцену? Похвально, похвально! Но что изменилошь шо второй недели октября? Чем новый кошмар отличается от прежнего? Стало еще штрашнее?

– Нет… Нет! Страшнее быть уже не могло. Страшнее всего было именно тогда. Как в детстве, когда ужас прячется за поворотом, под кроватью, на чердаке, в соседней комнате, в темном подъезде… всюду, куда нас тянет с непреодолимой силой. Я понимал, что дальше так продолжаться не может, что параллельная история должна вот-вот пересечься с нашей, и при этом боялся, что так теперь будет продолжаться до конца времен. Липкий, пакостный страх катящихся в пропасть … медленно, неуклонно, беззвучно, в окружении всех знакомых и незнакомых, совершенно не сознающих происходящего. Кругом происходило какое-то подобие обычной жизни, решались-не решались какие-то унылые проблемы, представлявшиеся одним неимоверно важными, а другим абсолютно смехотворными, делались большие и малые дела, проводились выборы и перевыборы, сводились несводимые счеты – гамбургские, кредитные и всякие другие, у кого-то росли зубы на соперников, у кого-то – проценты с капитала…

– У кого-то вшё это раштет и шейчас, мой юный друг.

– Наверняка. И всё-таки… Я ведь, как всегда, говорю только о себе, только за себя. Да ты ведь и спрашивал о том, что изменилось во мне. Так вот: исчез ужас одиночества в окружении существ, уверенных в том, что всё остается прежним, неизменным…

– Ты боялша, что мы проморгаем, прошпим ишторию? Что народ Божий оштанеца не у дел? Ну, это, шкажу я тебе, ишключено. A priori.

– Наверное… Знаешь, иногда казалось, что мы скатились до предела, ниже которого не бывает, что мы уже на дне, и вот-вот должен начаться неизбежный подъем, какие-то первые попытки подняться, а потом накатывала ужасная мысль, что вдруг все-таки бывает еще ниже, еще гаже, тяжелые ватные тучи всё копились, всё гуще, беспросветней залепляли небо… И вот громыхнуло. Громыхнуло по-настоящему. И, знаешь… страх прошел.

– И ты уверен, что внимал грому разбушевавшейша грозы, а не грохоту шотряшаемого за шценой жестяного лишта?

Я пристально всмотрелся в обращенное ко мне лицо с совершенно живыми глазами и запавшим беззубым ртом, пытаясь разглядеть в нем ответ на заданный мне вопрос.

– Но сейчас, – продолжал я, не зная, чего стоит моя уверенность, – сейчас, в этот самый момент… Скажи, Эмануэле, откуда эта мертвая тишина?

– Очень прошто: мы в эпицентре бури, – легко, без малейшего оттенка многозначительности продолжал он. – бэ’э́йн ѓасеара́. Это ведь, как-никак, Gerusсalemme! Какой ни на ешть Gerusсalemme… Хотя, конечно, наштоящего Gerusсalemme пока ещё нет. Но ешть Нахалат Ахим, Бейт Яаков, Эвен Ишраэле… А ты, вот что: шделай милошть, поштарайся не раштерять, шохранить это ощущение. По рукам? Не ишключено, что будет много шоблазнов вшё забыть, но ты уж поштарайша. Это очень важно. Для вшех наш. Для вшех наш, ingenui [3] прошлого и будущего. Ведь вшё ещё только начинается.

– А где же свет? – не отставал я. – Куда делся весь свет?

– Ты имеешь в виду шветило большое и шветило малое или же шветильники муниципального разума? Экий ты потешный! Рушким языком шказано: конец швета. Чего тебе ещё? – Эмануэле принял комическую театральную позу, изо всех сил откинувшись назад, так что черешневая трость, упертая в щербатый асфальт, скрипнула и, казалось даже, слегка изогнулась под его изрядным весом, и вытянув в мою сторону повернутую ладонью вверх левую руку. – Люди так долго ждут конца швета, что ушпели попривыкнуть к ожиданию и привыкли к мышли, что это, вообще говоря, не на их веку и не в их опере. Одни, крашного шловца ради торопили его, другие вшё больше рашшуждали о том, что это предрашшудок, и их рашшуждения о рациональном подходе и разумном начале больше вшего напоминали заклинания шаманов. А кто же заметил, что конец швета уже настал, что каменные ограды привычного мира не только пробиты, но пробоины рашширены наштолько, что через них можно запросто ходить в темное прошлое, шветлое будущее и обратно? Кто? Ответь мне, мой юный друг? То-то и оно. А то, что отнюдь не вшё в реальности идет по давно намеченному и тщательно прочерченному теоретиками плану, швидетельствует лишь о недоштаточной ошведомленношти интеллектуалов, как вшегда, угодивших в лужу. Вот и выключили ошвещение, чтоб ты шпрашивал.

Эмануэле резко отвернулся от меня, лихо взмахнул тростью, снова завел ее за спину и рванул вверх по улице. Я старался не отставать.

Всё кругом то казалось мне совершенно незнакомым, то вызывало чувство радостного узнавания. Лишь дойдя до первого перекрестка, до улицы Эвен Сапир, я, наконец, понял, в чем тут фокус: многие дома по обеим сторонам улицы были не теми новыми стерильными сооружениями из бездарного конструктора для богатеньких дураков, что выстроили здесь в последние десять-пятнадцать лет, а прежними, по недоразумению казавшимися забытыми одно- и двухэтажными развалюхами, теперь словно выплывшими из небытия вместе со своими старорежимными калитками, внутренними двориками, садиками и сараюшками.

Мы повернули направо, потом налево, прошли немного вперед, снова свернули. Новой школы сценических искусств, еще сегодня утром загораживавшей три четверти городского ландшафта на месте не оказалось.

– Абшолютно неумештное штроение, – пробормотал Эмануэле, как видно научившийся читать мои мысли на ходу.

Еще один небольшой подъем, пара поворотов – и впереди что-то, наконец, засветилось. Из давно знакомого двора лился теплый свет, доносились обрывки оживленного разговора, в котором принимало участие несколько человек, раскаты заразительного смеха.

Что это? «Фукуяма» вернулась?! Не может быть!

Нет, конечно, не «Фукуяма». В «Фукуяме» так никогда не смеялись. Там смех, если изредка и случался, то был не весел и больше всего походил на приступ застарелого кашля. Нет, здесь определенно завелось что-то новенькое. Но как же я раньше не заметил?..

До последних лет на этом месте сменявшие один другого арендаторы всегда держали какое-нибудь заведение на три-четыре столика. До нашего переезда в Нахалат Ахим тут находилась йеменская харчевня, о чем свидетельствовала видавшая виды рукописная вывеска «[4]גני תימן המטעמים של סבתא». Сады изображало сильно обиженное вредителями, но несдающееся перечное дерево, проросшее сквозь пыльный полосатый навес. Присутствовала и бабушка в платочке, на мой наивный вопрос о том, есть ли в заведении джахнун или хотя бы малауах, ответившая с гордостью: «Аколь ешь! Щи ешь, катлеты с пюре ешь, кампот ешь!» Русскую бабулю и йеменскую вывеску скоро сменили суровая польская блондинка и новая вывеска с красной надписью «Рrune et pêche» [5] и кубистическим стиле изображением этих фруктов на клетчатой салфетке. Блинчики, самолично изготовленные хозяйкой, были хороши, но заведение, по-видимому, не озаботившееся рекламой, пустовало целыми днями и закрылось, не продержавшись и полугода. Затем под перечное дерево въехал наш соученик по ульпану, Бени – новозеландский криминалист, не нашедший здесь работы по специальности, но отлично готовивший соус песто к макаронам и ризотто «all’onda», в честь которого и назвал свое заведение. К нашему великому сожалению, пробыл он в этом месте недолго – получив в наследство целый остров к северу от Д’Юрвиля, он вернулся в свое южное полушарие. Новый арендатор, оставив на месте брошенную Бени огромную карту Калабрии и Сицилии, немедленно переименовал не вполне понятное «Аll’onda» в «Il Mondo» – куда более внушительно звучащее и намекающее на глобальный замах ретивого ресторатора. Он нанял не только «настоящего повара», но и свежедемобилизованную официантку, в чьи обязанности входило каждые пять минут с явным вызовом спрашивать посетителей, всё ли в порядке и не желают ли они заказать чего-нибудь еще. Приготовленные «профи» фокачча и антипасти, подгорая, умудрялись оставаться сырыми, тирамису было стабильно несъедобным, пана-кота постоянно отсутствовала, наконец сломалась эспрессо-машинка и заведение перешло к некоему бледному, косившему под философа-радикала, юноше средних лет в красной бейсбольной кепке, произведшему в нем бескровную революцию. Как выяснилось, он имел свой, хоть и несколько близорукий, но вполне отчетливо сформированный взгляд на предмет – он полагал, что отнюдь не в еде счастье: главное, чтобы заведение было открыто в субботу и предоставляло посетителю стул, пепельницу, бутылку самого заурядного пива, какие-то чахлые бледные сушки и стакан вместе со сладким ощущением интеллектуальной избранности и идеологической общности в самом центре величайшей из мыслимых пустот. Отныне на белом щите красовалась выведенная смелой скорописью золотая надпись «קליק». Несмотря на то, что кофе в «Клике» отсутствовал, зачастившие туда запоздалые постмодернисты начала двухтысячных, быстро переименовали его в «Кафе Фукуяма». Я несколько раз встречался там с приверженцами конца истории и даже пытался внести свою скромную лепту в развитие идеи, предложив переименовать заведение в «Буфет Симулякр», но сарказм мой был встречен весьма холодно. Коротавшие там дни субботние постмодернисты были по большей части жителями Тель-Авива, в любую погоду нарочно приезжавшие с Средиземного моря в ненавидимый ими город, дабы, обменявшись безукоризненно конгруэнтными мнениями о невыносимой отсталости этой темной деревни, исповедующей религиозный фанатизм и подверженной мании великодержавного величия, прийти к единодушному заключению о том, что Бодрийяр это голова, а после предаться обсуждению артикуляции интенциональности сознания и новой, невероятно смелой статьи в пятничном приложении к «газете мыслящих людей Ѓаарец» о засилии фикусов на бульваре Ротшильда. Я очень быстро устал и от унылых, как неизбежная смерть, постмодернистов, и от их постмодернистской ортодоксии, а постепенно и они сами устали от «Фукуямы» и от брошенной городу трех религий перчатки, на которую святой и грешный так и не обратил внимания, оставив ее тонуть в своей вечной пыли. Дни «Клика» были сочтены. Он зачах, подобно его предшественникам. Однако, на сей раз на смену ему не пришли ни александрийская кофейня, ни богемская сосисочная, ни вошедшие повсюду в моду «сушия» или «сабихия». Святое место год за годом оставалось пустым, постепенно теряя всякую связь с реальностью.

Я подумал, что только накануне проходил мимо по дороге в аптеку. Всё было закрыто… Да что там закрыто! Запустение, казалось, достигло предела, невиданного даже в наших краях: и забор, и обмотанная вокруг него цепь с доисторическим амбарным замком проржавели настолько, что готовы были вот-вот рассыпаться в прах, в просветы виднелась только мусорная свалка, давно успевшая порасти верблюжьей колючкой.

– Ничего не попишешь! – Заявил Эмануэле. – Приходится отводить глаза гошподам поштмодерништам, – объяснил он. – Шкорее иголка пройдет в Верблюжье Ушко, чем поштмодерништ в Posht Mortem. Да и вообще, поверь, не каждого тут штанут вштречать с рашпроштертыми объятиями. Тут, молодой человек, рекомендация требуется. Но я за тебя уже замолвил шловечко. Милошти прошу!

Чувствовалось, что старик тут свой. У самого входа он, сложившись чуть ли не в половину своего роста, принялся по-театральному трясти руку крохотного человечка в тюрбане и телогрейке, показавшегося мне очень знакомым. Густая борода, скрывавшая нижнюю часть его лица, затрудняла узнавание.

Кто же это такой?

– А-а-а, привет-привет! – весело чирикнул он и нанес мне неожиданно чувствительный удар маленького кулачка в бок. – Давно не видались! Чудно, что нашел время заглянуть к нам между выпусками «Исраэль Бэмилхама́». [6]

Я радостно закивал в ответ и хлопнул его по плечу, стараясь скрыть свое замешательство.

– Мне тут жутко смешной анекдот рассказали, – продолжал он. – Кстати, привет тебе от твоей невесты, от Валентины Васильевны! Ну, так значит, анекдот. Идет по улице Пресвятой, благословен Он и благословенно Имя Его, а навстречу ему Ницше… Что, уже смешно?

Миша Генделев в роли Маленького Мука? Да нет… Шломо Ибн Гвироль?

– Ну, что новенького под солнцем и луной? – спросил со своего места за столиком в углу импозантный старик с седой гривой, в пурпурном спортивном трико.

– Вшё новенькое, Ваше Величештво, абшолютно вшё! – с жаром ответил Эмануэле. – Ничего штаренького. Sсi sсignore!

Тот залился басовитым смехом и послал моему спутнику громкий воздушный поцелуй.

– Война, война, народы! – пропел человечек в тюрбане.

Точно Миша! Только подтяжек не хватает. Где же его подтяжки? Где шинель с алым подбоем?

На задней стене висело объявление о том, что Йоханан бен Шломит и Йешайаѓу бен Амоц [7] проводят диспут о визуальной символике конца света. Время его проведения, впрочем, указано не было. Чуть поодаль была установлена на мольберте небольшая грифельная доска с надписью, выведенной по черному розовым мелком: «Любые аксиомы суть теоремы, не имеющие и не могущие иметь доказательств, то есть, – либо догматы веры, либо просто бобе-майсес». [8]

 В верхнем правом и в нижнем левом углах к сентенции были пририсованы голубые незабудки и желтые хризантемы.

– Чья это мудрость? – спросил я Эмануэле. – Хозяин развлекается?

– Тут нет хозяина. В «Posht Mortem» каждый шам шебе хозяин. И каждый волен штирать вшё предыдущее и пишать вшё, что придет ему в голову. Вот это… это напишала Хане-Рохл Ми-Людмир, – в голосе старика слышалось почтение, граничившее с подобострастием. – И ты тоже имеешь право. Prego!

Он вынул из кармана и протянул мне белый кружевной платок и коробочку пастелей «Gallery».

Конечно, я и помыслить не мог о том, чтобы стереть автограф Людмирской Девственницы. Отвергнув платок, я вынул из коробочки лиловый карандашик и крошечными буквами приписал под ее записью: «[9]!אמת ואמונה».

 Надпись вышла на редкость корявая. Но некто, кого я мог бы, пожалуй, назвать Францем Кафкой, взглянув на доску, одобрительно кивнул мне и сказал:

– Она, кстати, собиралась сегодня быть, госпожа Вербермахер. С внуком. Вот порадуется старуха!

Мы сели за свободный столик.

И тут я увидел, что портрет Моцарта тоже был там. Как говорится, явился, не запылился. Он стоял прямо напротив меня, на стойке бара, прислонившись к высокому жестяному кувшину для сахлапа или тамаринда и пожирал глазами раскрытую коробку с зальцбургскими «Mozartkugeln original» в ярких обертках с миниатюрными портретиками Иоганна Хризостома Вольфганга Теофила. Для полноты картины не хватало только бутылки ликера «Amadeus».

Я сделал вид, что не слишком удивлен.

– Bei euch, ihr Herrn, kann man das Wesen gewöhnlich aus dem Namen lesen, – процитировал я Олимпийца, потрясаясь тому, каким чертом эти слова сохранились в моей дырявой памяти. – Nun gut, wer bist du denn? [10]

– Сложный вопрос, – легкомысленно ответил Портрет.

– Как прикажешь тебя воспринимать? Чем ты отличаешься от этих рожиц на конфетных обертках? Где же подлинная физиономия Моцарта?

– Ах, Liebchen, после смерти нас делается сколько угодно много. Ровно столько, сколько надобно живым. Каждому, как говорится, по потребностям. Кому конфетка, кому струнный квартет. С дефицитом покончено. Ха-ха! Вечно живые никого не судят и никогда не скупятся.

Портрет, наконец, отвел взгляд от коробки «Mozartkugeln» и продолжал:

– Подлинность, Brüderchen! Подлинность во всём. Вот что отличает наш мир от болезненного бреда вечно покойных. Старая литография с самого непохожего и нестерпимо приукрашенного портрета гениального композитора запросто может стать самым что ни на есть истинным и достоверным воплощением его вечной сущности. Понятно? И всё в этом новом мире истинно прекрасно. Вот только конфетку не съесть, – неожиданно мрачно добавил он.  – Однако, тебе-то это не возбраняется. Скушай, Liebchen, за мое здоровье! Ну так вот: столетняя выдержка, патина времени, дорогие трем поколениям Зингеров воспоминания – всё это придает моему обсиженному мухами портрету новые измерения, понятные, скажем, тебе и абсолютно недоступные тем, кто изучил массу исторических источников, но в детстве был лишен счастья слушать «Die Entführung aus dem Serail» в моем присутствии. Иными словами, мы имеем дело со своего рода алхимией, с процессом извлечения золота сам знаешь из чего… Твои соседи из дома напротив, например, совершенно уверены, что у них на стене висит в золотой пластиковой рамочке вовсе не ксерокопия условного портрета бессмертного Ходжи Насреддина, а подлинный образ дорогого их сердцу рабби Моше бен Маймона. Ужасный зануда и педант, скажу я тебе, пока нас никто не слышит! Ну так вот, это и есть та самая абсолютная художественная правда, в существовании которой может сомневаться только тот, кто абсолютно глух к реальной фальши и принимает за таковую искреннее и неприкрытое лукавство Weltseele.

– Hear! Hear! – понеслось со всех сторон.

– Кстати, об Anima mundi, [11] – сказала дама, очень похожая на Елену Ивановну-Дмитриевну Гомберг-Дьяконову, придвигая стул к нашему столику и усаживаясь без приглашения. – Вы плохо читали ваши Упанишады.

– Я их вообще не читал, – вынужден был признаться я, краем глаза проследив за выражениями лиц своих друзей. – Так, какие-то разрозненные цитаты в раздражающем английском переводе… Никогда не думал, что они наши. Должен сознаться, что я не читал очень многое из того, что полагается прочесть каждому. И вряд ли уже теперь прочту. Перечисление займет, пожалуй, долгие часы… А то, что читал, почти не помню. Жироду, например. Как вам «Троянской войны не будет»? Чепуха или как?

Гала молча пожала плечами, и мне не удалось понять, осуждает она мое невежество или одобряет прямоту и открытость.

– А мы можем узнать его шобштвенное мнение, – сказал Эмануэле. – Тут принято объективно оценивать шамих шебя.

– И еще… Я, признаться, не пойму, – продолжал я, обращаясь к Гале, – за какие, собственно, заслуги меня сюда пригласили? Разве я уже умер?

– Хм… Ну, коли вы спрашиваете…

Краем глаза я успел заметить, что Эмануэле делает мне какие-то предостерегающие знаки.

– Видимо, произошла ошибка, – с милой улыбкой заметила она. – Не знаю, не знаю… Этот ваш вечный легкомысленный тон… Я-то была против.

Сквозь общий смех я расслышал, как где-то вдали едва слышно заныла сирена воздушной тревоги.

Сирена скорой помощи на шоссе внизу разливалась куда громче. Вернулся не стихавший с утра гул самолетов.

Я понял, что снова сижу за своим компьютером. Голоса в правом ухе зазвучали с новой силой. Один с жаром перебивал другой, стремясь отыграться за вынужденное молчание.

«Ани́ хозэ́р вэомэ́р: ана́хну хаяви́м лахшо́в аль ѓайо́м шеахарэ́й…»

«Э́йфо ѓамедина́?! Э́йфо ѓамемшала́?!»

«Ад ахша́в ло лака́х ахраю́т!»

«Сапэ́р ла́ну, ма овэ́р але́йха бэйами́м каши́м э́ле».

«Two states solution! Two states. Like New York and New Jersey!»

«Ир рэфаи́м…» [12]

Говорящие головы покачивались, ждали новой речи Хасана Насраллы, назначенной на 15.00.

Было ясно, что жизнь пока продолжается.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[1] Ба ѓайо́м, ба ѓайо́м, ашер ѓу ло йом вэло ла́йла. Viene il giorno, viene il giorno, che non è né giorno né notte. – Пришел день, который не день и не ночь (Иврит и итальянский)

[2] Тi prego – Ппрошу тебя (Ит.)

[3] Ingenui – наивные (Ит.)

[4] Ганей тейман. Мааданей а-савта – Сады Йемена. Деликатесы бабушки. (Иврит)

[5] «Рrune et pêche» – слива и персик (Фр.)

[6] Исраэль Бэмилхама́ – Израиль на войне (Иврит)

[7] Йоханан бен Шломит и Йешайаѓу бен Амоц – Апостол Иоанн и пророк Исайя

[8] Бобе-майсес – бабушкины сказки (Идиш)

[9] Эмэ́т вээмуна́ – истинная правда (буквально: правда и вера) (Иврит)

[10] Bei euch, ihr Herrn, kann man das Wesen gewöhnlich aus dem Namen lesen. Nun gut, wer bist du denn? – У вас, господа, суть обычно можно понять из имени. Ну, кто же ты? (Нем.) (Гете, «Фауст»)

[11] Weltseele. Anima mundi – мировая душа (Нем. и Лат.)

[12] «Ани́ хозэ́р вэомэ́р: ана́хну хаяви́м лахшо́в аль ѓайо́м шеахарэ́й…»   «Э́йфо ѓамедина́?! Э́йфо ѓамемшала́?!»     «Ад ахша́в ло лака́х ахраю́т!»    «Сапэ́р ла́ну, ма овэ́р але́йха бэйами́м каши́м э́ле»    «Two states solution! Two states. Like New York and New Jersey!»   «Ир рэфаи́м…»  – «Я снова повторяю: мы обязаны подумать о дне после…»     «Где государство?! Где правительство?!»    «До сих пор не взял на себя ответственность!»    «Расскажи нам, что ты испытываешь в эти тяжелые дни»   «Решение [проблемы методом создания] двух государств! Два государства (штата). Как Нью-Йорк и Нью-Джерси!» «Город призраков…» (иврит и англ.)

Эти работы я сделала в 1983 году. Вырезала их на больших кусках линолеума в маленькой темной полуподвальной комнате коммунальной квартиры. Печатала на станке, который считался «множительной техникой», а потому был строго запрещен в Советском Союзе. Станок был тяжелым, разборным, части его я держала под потертым диваном. В комнате не было ни окон, ни дверей. Воздуха тоже не было. Вместо него висел табачный дым, выедавший глаза и ноздри. В нем тонули тени людей. Люди были знакомыми и не совсем. Тогда я точно знала, что это Апокалипсис.

Интересно – на греческом слово ἀποκάλυψις означает новые знания, раскрытие, откровение, снятие покрова.

Сегодня я знаю, что слово это следует употреблять во множественном числе. Два Апокалипсиса, три, четыре, тысяча… Апокалипсисы множатся, сменяя друг друга и, будто льдины в половодье, с треском наталкиваются один на другой. Раскалываются.

Сегодня я уже знаю, что конца нет. Знаю, что смерть – это только начало.

ПУТЫ

ПУСТЫНЯ

***

Десять дней прошло и конца не видно жизни и ее превращениям. Не видно смысла в скале одиночества, попытки и осуществления. Я устал бороться с тенями, спекуляцией и жизнью и не могу ничего понять, хотя это единственная тяга к природе. Я перестал сознавать разум и живу по непонятному ритму. Я ушел и меня ушли. Природа стала пресной как водопроводная вода и в ней купается нечто, называемое рассудком. Скучно быть в небытие. Скучно не переставая смеяться над чем-то прошлым настоящего и блевать в сторону, чтоб никто не видел. Все заняли свои места и земля молчит. Я гляжу на дорогу и вижу кости. Я гляжу в небо и вижу фантазию, гляжу в воду и вижу непонятный древний разум спокойного тупика. Если наделить себя отражением и вырыть могилу в абстракции случая, то оставленное станет буйством непонятной психбольницы. Отразить сны и уснуть снами. Подарить морю нечаянность мимолетного взгляда, разрезанного решеткой случая небытия. Сохранность судьбой возникает детективом. Я падаю не возникая в тишине и ухожу в молчание за могилу Крылова и Грибоедова. Непонятным языком трещу в кости трубой. Поднимая пыль, с кем беседуем мы: с мертвыми мертвецами, с растением, неотличимым ни от чего, с богом, посеявшим смерть. Пустота тянет нас за живое; мысли живут в нас бедствием. Страдание уводит нас за плоть и окунает в безмузыкальную музыку. Берег таился в кустах без воды. Лицо протягивало руки смеясь фантомом. Выжили голоса, увяла речь и утро выявило холодную красоту цветов, склонившихся в темноте. Зеркало уложило двойник[а] и наслаждалось другим. Безумие расчистило пустынную дорогу. Прохожие выветрились и дома в космосе заблестели невероятным. Я скинул туфли и ушел за собою спать.

<1970-е – 1980-е>

***

В легкости рассуждения колебание цельюпроникает нитью корней до другой природы и ассоциативным светом выплывает на поверхность памятником прошедшему или несуществующему еще в росте и сомнении, в объединенном наплыве и перевороте, в погружении и раскрытии и далее, где все до мельчайшего производит себя и себе подобных в едином хоре открытых вопросов, где и ответ только кажется и где… а теперь помолчим, чтобы (и горы не сдвинулись), а теперь невозможно уплыванием в завтра или во глубине мгновения, чтобы навсегда скрыть внутренние миражи. Детскость вопросов и холмы задумчивости сцепленные интеллектом. Мягкие полости речи скользящие в незнакомые огни.

<2005–2014>

***

Болезнь одиночествакак легкий дым дум. Мерный маятник в шелесте ветвей, свист. Тихий оклик: останься, нет. Тихий ветер плачет, кругом все. Лето пришло, вот оно здесь, нет. Где-то опять оклик грача, след. Вот небосвод, утро над ним, путь. Но не уйти, когда его нет. Сны у стиха, тихий рассвет, брось.

Ноябрь 1971

ВОЗРАСТНОЕ

Искусство врачевать чужие раны; быть вне себя. Давать другим не свойственное тебе честолюбие; включиться в процесс не подготовленным заранее.

Деньги, книги, интересы не приносили ничего, даже пыли. Отверженный кричал в камере о боге; бог вливал в него сущности не свойственные себе; небо в полоску и клеточку глотало умершие души; лишняя статья доходов вырастала продолжением рода. Сумасшедший крик требовал исполнения и небо в точках сгущалось и разряжалось. Мирный вундеркинд откидывался на подушку и слушал чужие слова на чужом языке. Влетая поочередно в мертвую субстанцию, волновались признанием чужие и оскопленные в плаче пространства и аннигиляции мужского рода. Блудный схимник предполагал расположение к другим субстанциям едва тронутым в домузыкальном представлении и аккуратности веры. Заботясь о себе, никто не думал о ноше без хозяина, оставляя археологии попытки сегодняшнего оживления без связок тайного осуществления мысли без очередности пред и за. Закрытое эго стояло в очереди. Мысли поперек кусали себя за свой темный угол. Дальним покоем кидалось состояние к совокуплению и покою и улетало в природные стихии коровой и презрением к труду и толковому обветшанию без меры и блеска исчезновения. Живая эмоция заботилась о памяти. Довозвращение уходило без следа; остался коридор мышей и заумных догадок; возраст добавил к себе заволнованную жуть. Уговор на покой остался нераскрытой формулой, спрятанной от глаз и осязания. Возрастная метафора удивила божественное и оно вклинилось в природу посвящения беззнаковых сообщений. Покой не наступил! Сумасшествие скинуло одежды и кричало об осуществлении. Не трогай плод, принадлежащий другому, не мысли о горизонте, где никто не повернет тебя к тебе.

29 октября 1983

***

Зачитанные образы встреч, улыбок, звонков, хохота радости трагедии линейкой прочерченной линии в сухости всеобщего помешательства на законах, стойках стойлах, природах и давлений образов домов квартир, лестниц собраний до мелочей исторгнутых общежитий с цветом, вкусом запахом родной, чужой средний половинчатый, никакой, слетающий, снующий подающий очередной и о «спасибо» в никуда, нигде в почемучной стойке благодарности за отрыжку мгновений магией по существу без оглядки с каменно-пластилинным черепаховым между во оглядь обрисовкой вчерашне-сегодняшне неосуществленных в очередь метаморфоз по случаю выдумки осознанием возможного за невозможным параллельный мир склонений подвернувшихся досок судьбы, но и не признать незнанием не сущности не голосом невзяткой о незабудке цвета несущего диалог.

1970-е – 1980-е

***

<…> Что победит, то победит, и нет мудреца, готового опрокинуть настоящий момент.

23–24 ноября 1981

***

[1]

Завернутость в смысл перевернула меня; отчаянные попытки вырваться ни к чему не привели и ткань кружева плелась дальше, не возражая и не мучаясь. Десять отголосков умерли природой. Тридцать вариантов разбрелись в скалы. Предвечер не принес ничего, кроме застолья. Заношенное пальто скрутилось на вешалке. Продолжение выскочило.

[2]

Семеро немых ночевали на перекрестке. Бродил воздух, пьяный с утра.

В качелях отлетело лето. Нетронутый сангвиник лежал на боку. Метафорическое яблоко блестело среди ветвей. Отпетый герой плакался поэту. Поэт улетал и месяц смеялся над его произношением. Залетная иволга облекала каемки скатерти и несколько бледнолицых туманов проецировали туман. За забором стучали. Коля пел. Крыша одевала произношение в фразу. В легком облаке мелькал неизвестный свет. Тронутые земляникой фразы проникали в беседу. Отчаянный улей пыжился базаром. Грустные беседы висели на ветках. Заросшее болото дышало соседством. Натыкаясь на углы ходил слепой, зрячий слухом. Белел воздух, зрячий апатией. Некоторые силы сбрасывались в урну. Чавкал воробей безногий, безрукий. Ползла лужа в обращение чужих глаз.  В мелком обмене хлопали совиные глаза. Летала лошадь перевернутым визгом немой доброты. Раскалывая орехи видел одно и то же. Секретарь позвал суд. Суд позвал наказание, наказание проглотило суд и гипнотический дьявол держал на веревочке приставную лестницу. Матершинник-рабочий и белоручка из теста вылепили кукиш. Денежный мешок шатался по городу и рассыпался. Тихие улицы подобрали банкноты и вывесили транспарантами.

22 октября 1983

***

В психологическом варианте каменного терпения, в грубости попытки, в волнении новоявленного, непревзойденного, в старости комиссии по переоценке несуществующего, в легкой обволоке облицованных падежей, в невидимом открытом, в заброшенной прозрачности, в обмурованном деликатесе возникает нечто подобное ушедшей жизни.

Ничтожный ангел поднимается из тумана сказать усопшему три слова, и неслышимый звук обливается длинной непроизносимостью и чудный патриарх отмирает в невозможности катаклизма и живой поэт улетает в иносказанье и живой нрав опадает за несуществующим постоянством, и где-то Господь Бог отрицает самого себя юношеством боли и скорби.

30 ноября 1981

***

Гордыня, разум, прошлое и будущее – все на полотне. Поток изливается из окна, льется долго и непрерывно. Дело на крючке, сытости, успокоении и длинном страхе, приводящем ко сну и прочим неудобным отправлениям. Разврат чешется пяткой о чужую кость. Непрерывное «не то» торопит собраться ковром, платьем, шляпой. Заброшенный вариант другой жизни возвращает к постепенности. Сорок минут продолжается скачка и покой. Выверенные дни промокашкой ложатся на живое тело. Будущее укрывается и всегда принимает чужие образы. Поселенец просит милостыню и в продолжении тонкой нитью ложится на стих. Ветер дует в оба глаза. Три мошенника играют в карты, четвертый помочился и спит.  Две девушки любят друг друга в воспоминаниях. На качелях постоянная тревога улететь. На траве расстеленная невозможность повторения. Две кисти держат друг друга за руки. Кричит птица и падает орел. Спускается густота невообразимой скачки. Изредка влетает и вылетает.

1970-е – 1980-е

Подборка Галины Блейх
Соблюдена авторская пунктуация

Четырнадцать лет назад

в столице горного княжества Ладак, на севере Индии,

я вышел вечером на базарную плошадь,

чтобы купить статуэтку Будды.

Я шагал быстро, почти бежал,

от одного лотка со священной утварью к другому,

и наконец нашел то, что искал.

Будда, темно-бордовый,

стройный, спокойный, величиной с мою ладонь, сидел в позе медитации и был очень красивый.

Продавец просил сто рупий,

я сказал, что куплю за пятьдесят,

он отказался,

я настаивал,

не знаю, что на меня нашло. Кажется, я чуть не кричал, мол, мне очень нужна эта статуэтка.

Видимо, продавец решил не спорить с одержимым иностранцем и отдал  Будду за полцены.

Недавно я закопал его.

Во дворе за домом, в Хайфе,

среди мусора и зарослей эвкалипта. Вырыл могилку под кустом, положил в неё статуэтку и засыпал землёй, а потом сжег картинку с деревом Прибежища. Теперь у меня его нет.

Эти строки, конечно, не стихи и не проза – даже от слов этих воротит. Это просто история про то, как я закопал во дворе статуэтку, которую очень любил.

У моего Будды был шарф – красная шёлковая ленточка. Я видел похожие у туристов, совершающих паломничество к Стене Плача. Это какая-то популярная у них тема – шелковые красные ленточки.

Я помню: год назад я брал интервью у женщины, её дом взорвали русские. Бомба из самолёта мгновенно убила мужа и собаку. Сын тоже умер, но не сразу – у неё на руках. Потом она забилась в уголок, в окровавленных ногах застряли осколки, и пролежала так неделю под снегом.

Я помню, как говорил и с другой женщиной – она под обстрелами похоронила в Мариуполе маму, во дворе, на детской площадке.

Это всё какие-то уже привычные вещи. Я, кажется, пишу об этом без особых эмоций. Потому что это, кажется, не моя история. Моя – про то, как я похоронил статуэтку на дворе, где было полным-полно мусора, проколотых шин и листьев эвкалипта. Может быть, кто-то её найдёт.

Когда человек сталкивается с этим лицом к лицу – за окном медленно проявляется мир, очищенный от подробностей и только слышно, как отчетливо, вещественно, влажно производит раздельные звуки невидимая, безымянная, какая-то, воображаемая, откуда-то-птица – то он ощущает, как изнутри него, прямо из солнечного сплетения растет стебель тревоги. Будто там, внутри, что-то отвалилось, и теперь там образовалась невесомая прохладная пустота и держать больше нечего, и держаться не за что, и кажется что ты падаешь, падаешь, падаешь…Ни дна больше, ни верха, ни низа нет.  Взмахиваешь руками. На самом деле ты по-прежнему стоишь как вкопанный перед тем, что раньше было окном, а теперь оно больше никак не называется – называется только то, что кто-то называет, но никого ведь нет, правда? Есть только ты, твой внезапно осиротевший разум, но он потому и осиротел, что никто не подтвердит это “есть”. Я есть, я здесь –  потому ли, что я думаю о ком-то, кого-то вижу… Или – потому что кто-то, отчетливо, непреложно видит меня, где-то, далеко, на другом, не похожем на этот, островке пространства кто-то сидит на старом стуле с неубиваемой желтой обивкой – и думает, думает обо мне? 

Я стою у проема в стене, закрытого грязноватым стеклом с разводами налипшего песка, который мы так и не сумели отмыть и смотрю на вздыбленную землю. Она сухая, светлоохристая, она безглазо маячит передо мной, раздуваясь, будто бы это вовсе не земля, а капюшон кобры, желоватый, с прорисованной лесенкой леса по бокам… Она напряжена и – что она хочет сказать мне? Так тихо. Нет, ничего. Больше нет ни слов, ни названий. “Как меня зовут?” Никак. Как это называется? Больше никак не называется и никем. Только поет нежная и ненужная птица. Только проясняется шелест листьев, перекрученных после вчерашнего (что это было? что это было?). Теперь вот тихо. Тишина – это не когда звуков нет. Это когда те из них, что раньше не фиксировались, были недоступны слуху, теперь гулко отдаются в ушах. Шорохи, шелесты, шаги, стук сердца, ток крови… И больше ничего? Больше-ничего. Значит ли это что-либо? Да, Это значит, что ты- жив. А другие? Не знаю. Скорее всего – тоже. Но это теперь невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть. 

И что же делать? Что угодно. Можно стоять у окна и смотреть в закрытые глаза пространства. Можно присесть, если устанешь стоять. И даже лучше присесть. На тахту. Она так и осталась разобранной со вчерашнего дня. Из открытого окна налетело изрядно песка и это было неудобно: чесалось то тут, то там. Ты от этого проснулся. Странно, что вовсе не от того, что действительно происходило, а вот – извертелся весь…Закрыл тогда окно. И вроде стало нормально. И заснул снова. Наутро уже было как-то не так. Но – не придал особого значения. Должно было быть светлее, вроде. Ты даже подумал, что случайно проспал день, и теперь вечер. 

 Сел. Вот, телефон, часы. Когда потом ты вспоминал последовательность происходящего, ты отчетливо видел, что связь была. На часах и правда было много времени. 11.36. Накануне ты, как обычно, лег поздно. Домашние спали уже давно, а ты зацепился в чатике, где все спорили про то, кто виноват. Как будто это что-то могло изменить. Как будто неясно, что виновник у происходящего – один. И он недоступен. И ему в целом может быть выгодно всех их, кому удалось сбежать бог знает куда, затеряться в пространстве, вот так стравливать друг с другом. Вчера казалось, что да, по-видимому, что-то могут изменить эти споры. Иначе – зачем? Зачем было это все?  “Вина всегда индивидуальна, это ответственность – коллективна”, “вы смешиваете юридический и этический аспекты”, и прочее. В итоге, как это обычно бывает, кто-то из споривших, у кого, очевидно, лопнуло терпение, начал обвинять и перешел на личности… Тогда он вышел из чата и включил новый эпизод одного сериала, в котором показывали, как красивые женщины-роботы окончательно победили людей, но все это оказалось компьютерной симуляцией, грошовой формой бессмертия… На самом деле люди давно упустили свой мир, и жили в подземных хорошо кондиционированных помещениях, имитирующих города прошлого, передвигались по ним на электромобилях с дистанционным управлением, и наслаждались синтетической едой, уверяя себя и других, что она ничем не хуже настоящей еды. Роботы были частью этого счастья, но хотели большего… Сериал был снят так красиво, что катастрофа, предшествующая всем этим разборкам, зрителя не заботила, а компьютерная симуляция выходила вполне себе доступной альтернативой гибели насовсем. Дело, казалось, лишь в технологиях. То есть выходила двойная неправда. А даже если бы это было правдой, то что?! 

За окном было не то чтобы темно, но как-то странно сумрачно. Розоватый свет просачивался сквозь белые с металлическим отливом обложные тучи, слишком плотные для этой части света. Все было неуловимо не тем. Почти не просыпаясь, на автомате, он сходил в туалет. Пол был покрыт ровным слоем песка, песок хрустел под подошвами домашних шлепанцев. Тут-то он и заметил, что стало тихо. В комнате, где жили родители, почему-то никого не было. То есть как не было… Будто бы вот только что тут лежали и спали два человека, и еще не разгладились ямки на маленьких подушках, которые он даже вошел и потрогал. Подушки были теплыми и немного важными. Родители могли, конечно, просто собраться и уйти. Но обувь была на месте: шлепанцы, большие и маленькие, стояли у кровати, а те туфли, что обычно надевались на улицу – вот они, тоже были тут как тут, присыпанные песком. Песок, как он теперь увидел, лежал на полу ровным слоем, везде, и единственные следы, которые на нем были, оказались его собственными. Большие, чуть косолапые – из комнаты в уборную, а из уборной – сюда, в спальню родителей. Других следов не было. 

Он открыл дверь, сбежал на улицу по маленькой лесенке. Мглистая улица странно пахла. Будто что-то скисло. Что-то большое. Было душно и влажно. Казалось (или это так и было на самом деле?), что воздух уплотнился и замедляет движения. В садике перед входом, отделенном от улицы хрупкой бамбуковой изгородью, которая, вот, лежала на новом, недавно установленном настиле, было набросано: ветки и листья, какие-то пакеты, бумажки… И никого. Он остро ощутил, что и во всем доме, и в соседних домах также безлюдно. Он выбежал на проезжую часть… Перевернутые мусорные баки, машины, будто чуть сдвинутые с мест, где они были припаркованы накануне вечером…Какие-то пестрые вещи, кажется, детские, висящие на поломанных ветвях, и повсюду – гремящие под ногами в невыносимой тишине облетевшие мясистые листья, зеленые, но сухие….  

Словно его укололи в мозг, он почувствовал, что – один. Он один отныне, и тут, и вообще, и, видимо, навсегда. Никто не вернется, никто не появится на прежнем месте, чтобы улыбнуться и объяснить, что же это такое было. Не придет и не приедет. И если он сейчас соберется, оденется, и пойдет, через дорогу в невысоких горах, через вади в кажущийся близким город, чьи белые здания просвечивали сквозь розоватый коллоидный воздух, то и там тоже больше не будет ни уличных музыкантов, ни веселой толпы, ни чинных одетых в черное отцов огромных семейств с их женами в париках, ни татуированных туристов в белых кедах, ни торговцев пиццей, а на пустом раскуроченном рынке он увидит лишь полчища крыс, празднующих дармовую победу в борьбе за пищу…

Вдруг птичье пение смолкло, будто кто-то выключил рубильник. Остались только низкочастотные звуки: неопределенный шелест, и скрип под ногами. Тишина продолжалась, быть может, с минуту. Звук, раздавшийся вслед за этой паузой, был оглушителен и казался знакомым: будто кто-то начал вести смычком по басовой струне, постепенно сдвигая зажим по грифу вниз и нещадно прижимая смычок. “Вууууууууууаааааа!” “Вууууупааааа!” Шакал. Еще один. Еще. И еще. Звук приближался. Надо было уходить с улицы. Он вбежал в дом, закрыл за собой дверь. Воздух наполнился воем. Окна не могли от него защитить. Вой проникал в голову, сводил с ума. Невыносимо громко. Запредельно близко. На улице было также безлюдно и набросано, как и две минуты назад. Но источник звука совершенно точно находился прямо тут же, в зоне видимости. Показалось, что масса из песка, листьев и мусора слабо шевелится, будто по ней кто-то идет. Но, наверное, показалось. 

С этим звуком нужно было что-то делать. Он надел наушники, которые были куплены ради записи подкаста, хорошие, со встроенным микрофоном, и, как было написано в инструкции “с шумоподавлением”. Звук не исчез, но стал несколько тише. Видимо, для такого рода звуков нужно было что-то более professional. Китайский пластик был слишком субтилен для одновременного оркестра десятков тысяч шакалов. Интересно, сколько их вообще, всего, в стране и окрестностях? Казалось, что они подчиняются какому-то сигналу. Но кто мог подать такой сигнал? 

Подойти к компьютеру, включить музыку. Погромче. Сеть, как ни странно, была. Запустив музыку, он, вопреки железной уверенности, что на том конце провода никого больше нет и не будет, на всякий случай стал писать во все чаты и группы, во все сети, на которые был подписан “Эй, меня кто-то видит? Тут что-то странное происходит, просто напишите, что вы тут”… Однако чаты показывали одинаково: все его собеседники были в сети от часу ночи до трех. Больше никто из них там не появлялся. 

На часах было 14.00. Невидимые шакалы выли уже больше часа. В ушах звучал тяжелый металл. Лента фейсбука и телеграмма упорно подсовывала одни и те же записи. Некоторые из них были оборваны в странных местах. 

“Сегодня я пришла поздно, мы долго тусили с подругами в кафе “Март”. Когда закончили читать стихи, к нам подошел КК и предложил пойти на Арбат. Мы вышли из кафе. Странное небо… Я никогда не видела, чтобы….

Извините, но тут за окном что-то, я ….”

“Когда уезжаешь в другую страну, то твои достижения обнуляются, и приходится всего добиваться заново, и вот вопрос: а стоит ли добиваться? Ну то есть, в том месте, куда ты приехал, может быть совсем другое отношение к “достижениям”. Мне лично кажется, что тут смотрят скорее на самого тебя и если выпдрегн….родлщжы”

“Есть тут кто-то в центре. Может, встретимся, попьем пивка? А то как-то тоскливо…”

“Сегодня опять был “прилет”, как они это называют. “Прилетело” в соседний дом. Погибла соседка и ее шестилетний ребенок. Я в порядке. Мы тут, в бомбоубежище. Когда же все это кончится? Будьте вы прокляты”. 

“Только что отправил в типографию новую книгу (Фото книги)”. Он тогда еще написал коммент “Хочу”. Сейчас увидел ответ “Спасайся, вы живы?”. 

В новостях была та же странность. Некоторые представляли собой фотографии чего-то белого, светящегося, а подписи под ними состояли из невнятных значков или были написаны словно на неизвестном языке. И все они обрывались тремя часами ночи. 

Пересохло во рту. Он попробовал снять наушники: вой был на месте. Но все же он встал и вышел на кухню. Открыл кран. Оттуда полилась коричневая, пахнущая кислятиной, жижа. Это было очень плохо, но не вызвало чувства опасности. Чувства как-то притупились, отступили на второй план. Вчера они с матерью сходили в местный магазинчик, накупили еды. Мать, как обычно, забыла пин-код от карточки, и участливая продавщица разделила платеж на три, чтобы код можно было не вспоминать. Они купили упаковку воды. Он взял бутылку и отхлебнул. Потом оторвал кусок халы, побольше, и с бутылкой вернулся к наушникам. Звук не вызывал привыкания, не становился фоном, только уши от него начали болеть. Он надел наушники, откусил халы, запил водой и посмотрел на экран. Там все еще была открыта страница новостей. С ними за это время начало нечто происходить. Он заметил, что непонятных значков, которые еще называли крокозябрами в его детстве, когда у писем часто слетала кодировка и ее надо было специально восстанавливать (обычно это делал отец, интересно, он тоже исчез? спросил он себя и тут же подумал, что да, разумеется) – этих значков стало больше. Видимо, процесс ускорился, потому что там, где он только что читал буквы, “парламентские слушания о запрете высказываний на тему прошлого прошли в эту среду…” теперь было #%^&*())__*&^%$$#@@$^&**^%$#@@#%^&%$@@@$#%^&**&^%#@????&&&&&77777. Вскоре вся страница покрылась вязью этих значков. Что-то происходило и с музыкой в его наушниках: ему показалось, что некоторые звуки будто бы заменяются секундами белого шума. Он переключил трек. Это оказался Малер. Он любил Малера еще со времен фильма “Меланхолия”. Сближение было слишком ироничным. Стало не по себе. Честно говоря, он не только старался не думать о происходящем, но и вообще не думать. Почему-то он знал, что лучше всего – просто совершать некие движения, что-то привычное. Это позволит на какое-то время отдалить то, что неминуемо должно произойти и с ним. Музыка, под которую заканчивается жизнь на Земле, не вполне соответствовала этой цели. Но прежде чем нажать на стрелку переключения, он прислушался: она звучала так, словно оркестр, играющий ее, был отравлен и исполнители умирали, не доиграв. Каждый звук музыки, исчезнув, заменялся будто бы нотой непрерывного воя, или того, что его имитировало. Переключив трек снова, на что-то легкое и джазовое, он получил тот же эффект. Вууууууооооууууу, Вуууоооуууууууу. Он сорвал наушники. Они, кажется, были уже бесполезны. 

16.00. Не стало ни темнее, ни светлее. За окном по-прежнему разливалось мглистое жаркое молоко, на мостовой лежал мусор и не было ни одной живой души. Он машинально зашел в комнату родителей. В ней тоже не было изменений. Разбросанные тапочки. Молчаливые мобильники. Он потрогал постель. Странно, но она была такой же, как утром – теплой и немного влажной. Будто те, кто лежал на ней, только что покинули ее. Мать и отчим. Их тут не было. И думать об этом было никак невозможно, потому что не было никакого “куда”, в которое они исчезли. Очевидно, уже нет. 

Он опять сел за компьютер. Открыл блог матери. Последняя запись, начавшая стремительно исчезать, как только он открыл ее, была о том, как год назад они бежали из Москвы. Она подробно описывала, как они ехали на такси через наполненный вечерним светом, страшный, угрожающий, но огромный и прекрасный город, как сквозь стекло кабины были слышны голоса и обрывки разговоров, простых, обыденных, и как на Белорусском вокзале они стояли и обсуждали особенности сюжета у Томаса Манна, оглядываясь по сторонам и дрожа при виде полицейских… Как сели в плацкартный вагон, очевидно в последний раз, потому что там, куда они ехали, не было плацкартных вагонов, и услышали – очевидно, тоже в последний раз, старую, написанную на исходе совка, сентиментальную песню. Певец пел о том, что он влюбленный во всех девчонок нашего двора, и в мире столько стран где я еще ни разу не был… И что-то про небо, распахнутое настежь… Ну вот и поглядим, – подумал ты тогда. Вот и поглядим, каково оно… Вы думали спрятаться тут от войны. “И вот мы тут – писала мать. – И даже как-то привыкли. Но тмож ьташмашть ценок арим. Ценок арим”… А дальше было уже только “#$%^&*()__(*&%$%$#@@#$%&& читал он. %456789000-:,.5::”   Что это? зачем это? что это? – подумал он. В этот момент воздух переменился и наполнился значками и цифрами, а звуки стали такими громкими, что пересекли порог слышимости и превратились в свет. И тогда он испугался. Он наконец испугался по-настоящему, как может бояться только юный, любящий и утративший понимание человек. Через минуту в комнате не было уже никого. Только розовая пыль кружилась и шевелились пустые страницы внезапно раскрывшихся книг. И если бы был кто-то, кто мог бы отметить этот факт, то можно было бы сказать, что это было красиво. Но в окно смотрела только вздыбившаяся еще до всего этого, еще до сотворения закончившегося наконец мира, земля, которой такие категории были чужды. 

*
Слишком  нарядное для войны
Зачем парадное для этой страны?
Очень прозрачное для зимы
Сверх меры мрачное для весны
Совсем невзрачное для Москвы
Ты наденешь его в августе,
Когда лопнет градусник
Ты придёшь и скажешь:
Здравствуйте!
Я пришла,
Я нашлась
А это что за платьице тут у вас? 

Я скажу: вот это серое можешь взять
Или это чёрное, у меня таких пять
А зелёное, с дыркой 
И синее с якорями - 
Мы бы лучше 
по очереди их примеряли.

Помнишь, выкройка: две руки.
Обе правые
Так проще жить,
Так удобней шить.
Горловина тесная,
Талия узкая
Ни вдохнуть ни выдохнуть.
Так больнее петь.

Слишком долгое для войны
Две длины. Три длины.
Слишком открытое для письма
И надорванное где тесьма.

В пройме тесное,
Узкое в шаге.
Как в таком убежишь и спрячешься?
И не примут такое в прачечной
Как стирать его, оно из бумаги.

Напиши мне свое платье во всех подробностях
Лучшее из всего гардероба
Я прочту аккуратно, надену внимательно
Чтобы по швам не лопалось.
И в каких лохмотьях ни кладут меня снова и снова в гроб,
В  платье твоём я встаю из гроба.
Трижды за ночь встаю. Переставить будильник,
Попить, почитать фэйсбук,
Покрасоваться в зеркале 
Так и сбоку
Такое платье, его жить и жить,
На живую нитку.
Нивроку...

Слишком чёрное возле лица
Под глазами  морщит
Складки на лбу и на переносице
Пусть пока в шкафу отвисится,
Отплачется,
Пока не очнешься: где мое платьице?
И оно уже никогда не сносится.


*
По ночам мне снится, что Лариса с Машиностроительной может остановить войну. 
Она живёт в длинном блоке на десятом этаже.
Живёт одна и не заводит даже кота.
Не впускает к себе никого, даже друзей.
Никогда не убирает в квартире и выходит из дома только на работу.
Работает не очень понятно где, то ли в котельной, то ли на складе электротехники. Сутки через трое.
Возвращается с суток, звеня бутылками, шурша пакетами.
Я сижу и гадаю, глядя на ее окна, что она делает там одна. Почему не останавливает войну. Почему не подходит к окну? Что принес ей посыльный из сети Вкус Грабель.
Что она предпринимает, когда кончаются сигареты.
Что она читает и пишет до утра со светом.
Каждое утро вскакиваю, заглядываю в ее фэйсбук: остановила? Нет, пока нет. Чего ждёт, спрашивается?


*
Просто так рассказывать всему миру,
Хоть никто и не спрашивал, и не спросит,
Как утром косое солнце разлиновывает квартиру,
И в какие ебеня по ночам меня носит.

Вот и сегодня вместо
уютного фильма в пледе
Вместо сытного ужина, 
Вместо скраббла
Ехала в такую даль на велосипеде
Ехала ехала
Падала падала.
Собирала рассыпавшееся распихивала
По каким-то пакетикам, 
По карманам
Сигаретной точкой в темноте вспыхивала.
Оставляла докурить расплывчатым наркоманам
Объясняла кому-то дорогу
Ртом и руками.
Палец локоть колено
Камень камень.
Объясняла показывала соскальзывала
Засыпала задумывалась опаздывала
Встречала людей с воздушным шиповником, с надувными птицами
Вы откуда? Не с выставки? 
Мы на выставку.
Вот бы пятнышком стать на картине про фортепиано.
Даже не клавишей и не молоточком.
Просто пятнышком, тонкой линией, дрожащей точкой.
Стебельком, что жираф и пантера
Истоптали весь.
Только не на той, где Ад или Апокалипсис.
На картине с велосипедом 
Не отсидеться пятнами
Его надо крутить, толкать
Он иначе падает.
И косое солнце лезет пальцами
В жалюзи с прорехами.
Дескать, падай в последний раз и вставай.
Приехали.

(поэма-редимейд)

1.
Я родилась, так и не увидев отца. У меня нет его фотографии, но по словам мамы мой сын похож на деда. Мама – Наталья Чеботарева вместе с сестрой-близняшкой Татьяной приехали на работу на Котлаский ЦБК. В августе, 14 1965 родилась я – Лариса.

2.
В поезде Петербург-Воркута 3 апреля 2005г. в вагоне-кафе Я познакомилась с молодым человеком по имени Никита из г. Коряжма, он учится в С.-Петербурге в Кооперативном колледже 2ой год, собирается переводиться в Северо-Западную Академию в этом году. Рост~175, возраст 20 лет, глаза серые, волосы светлые, очень интересный. Вышел на станции Котлас, ехал в Коряжму сдавать практику. Получилось так, что мы не обменялись телефонами, очень хотелось бы узнать его координаты и номер телефона. Пожалуйста, свяжитесь со мной, как только появится хоть какая-либо информация о нем!!

3.
26 апреля 2002г.к нам в Каргополь приехала команда из Коряжмы для участия в турнире по дзюдо. С некоторыми участниками команды мы познакомились. Они уехали и не оставили адрес. Просим найти вас адрес Ивана Копейкина, он был копитаном команды, у него первый разряд по дзюдо.

4.
Мы познакомились в Москве, в апреле 2000 года, потом переписывались 2-3 года, он приезжал несколько раз ко мне в Москву. На письма теперь не отвечает, не звонит и не приезжает. Я очень хочу найти своего друга, боюсь, что с ним что-то случилось.

5.
Ищу своего друга и любовь Колпакова Александра Анатольевича 1961 года рождения г. Котлас Арханг. обл. Закончил Ленинградский Финансово-Економический Институт. Работал на Кировском Заводе. Расстались по причине глупой и я решила уехать из Питера. Пыталась найти через Котлас вебсайт его родителей но информация очень лимитирована. Родители в Котласе живут а может и нет. Уже ищу 13 лет. Хочу знать что с ним все хорошо. Саша и я вместе жили в Санкт-Петербурге на ул. Маршала Жукова д.23 кр.3 до1992 года. Саша отзовись.

6.
Ищу брата Вову. В 1994г. он уехал с сестрой Любой в г. Котлас, прописался в 20 км от города. Работал грузчиком на рынке. Потом уехал в Ленинград на строительство дач. Так говорила сестра, но я уверена, что все это неправда. Я даже не знаю, где можно искать брата.

7.
Я ищу свою подругу Еченкову Ольгу Владимировну. она 1977г.р.когда-то мы жили вместе в коммуналке ее маму звали Таня в1991году она погибла в автокатастрофе, был брат Юра ему около 24-25 лет и отец Володя он тоже умер. мы были лучшими подругами. Когда мне было 4 года мы переехали в Питер. но каждое лето я приезжала и мы были вместе. когда подросли стали переписываться. Юра учился в Питере в суворовском потом его отчислили -это было примерно 12 лет назад больше мы не виделись. У нее есть тетя в Москве. жили мы в Коряжме на улице Матросова д 11 кв 1. адрес ее я к сожалению не помню. очень хочу ее найти и увидеть. сама я ее найти не смогла помогите пожалуйста. в интернете прочитала что у вас в Коряжме есть помощник Василий Исаков – зам. мера Коряжмы. Виктория.

8.
ИЩЕТ: Мымрик (Мымриков) Виктор Анатольевич

в 30-х годах моего отца выслали с Украины с. Нижние-Серогозы Херсонской обл, в город Котлас. После смерти дедушки, бабушка оставив девочку Клавдию в детсадике или у хозяйки где они жили, вместе с двумя детьми убежала от охраны. Возможно тогда они носили фамилию Холодные. Бабушку звали Евдокия Нестеровна.

9.
Мать моя похоронила моего отца, когда мне было 2 года, а сестре 2 недели. Это было в 26-м году. Ей одной, видимо, было тяжело с нами, и она вышла ещё раз замуж. Родила ещё 2их мальчиков и похоронила 2го мужа, а сама сильно заболела, совсем не вставала и в скорости тоже умерла. Мы остались одни (я и мои братья и сёстры). Я не знаю, сколько мне тогда было лет – маму похоронил брат отчима. Маленький брат был грудным – я ему жевала хлеб и кормила, как могла. Спустя некоторое время по моей просьбе нас сдали в приёмник распределитель в городе Великий Устюг. В каком году это было, я точно не знаю, но думаю, что это было где-то в 30-32м годах. Потом меня с сестрой отправили в город Кадников Вологодской области. Младшего брата сразу сдали в больницу. А который был по старше – то ли в дом ребёнка, то ли в дошкольный детский дом. Я думаю, что ему тогда было 2 или 3 года. После, мне директор детского дома сказал, что маленький брат умер в больнице через 25 дней.

После окончания 7-и классов я закончила молочно-консервную школу в городе Соколе и в июле 1940го года была направлена в Смоленскую область, где и работала лаборантом до войны. После войны, разыскала сестру, стала искать брата. Из города Никольска мне сообщили, что он после речного училища направлен в город Котлас, в Котласское пароходство. Я написала туда, и мне ответили, что его отправили в Волжское пароходство матросом первого класса на пароходе «Столяр». Пароходство мне не ответило, сколько бы раз я туда не писала. Я обращалась в милицию, в красный крест, писателю Смирнову, и на радио в передачу «Музыкальный привет». Но никто мне не помог. В Волжское пароходство его отправили уже после войны.

10.
Я ищу родственников со стороны отца, которые, как я думаю, проживают в России. Я ничего о них не знаю и никогда не видела — а хотелось бы. Моя бабушка, Третьяк Мария Лаврентьевна, была арестована и отбывала срок в Котласе Архангельской областе. Там она познакомилась с Губиным Иваном Терентьевичем, 1915 г.р., уроженцем Кировской области. 18 ноября 1951г. родился мой папа, Третьяк Владимир Иванович. Бабушка приехала из заключения в 1953г. А Иван Терентьевич был освобожден раньше, и по-видимому, остался в тех краях. Когда отец женился (1973г.), он написал письмо в паспортный стол города Котласа. Ему сообщили, что Иван Терентьевич проживает в Котласком районе на станции Новая Гарь (может Старая Гарь). На свадьбу ехать отказался, но обещал написать лично. С тех пор прошло 33 года…Папа больше не искал своего отца, разговоров в семье на эту тему нету, бабушка, скорее всего, обижается, и папа просто не хочет ей делать больно. У меня есть старшая сестра, 1974 г.р. Мы уже замужем, есть дети. Может есть у нас какие-то родственники…

11.
Летом с тобой виделись в апельсине, а на следующий день встретились в церкви. Напиши, если увидела.

12.
Ищем родителей Ярулина Сергея Викторовича-сейчас Куделин Василий Анатольевич. Был отдан в детский дом №2 в 1972г.а может и нет. Точно не помнит в 3 года. Был маленьким ничего не помнит.

13.
Акаева Айшат Махмудовна хочет найти человека, который может рассказать о ее деде шейхе Акаеве Абусупияне, который был репрессирован, сидел в Котласе, скончался в заключении в 31 г. Известна интересная история произошедшая в лагере.

14.
Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Помогите отыскать Лёшу, который подвозил ночью на шевроле тахо) Возможно, он еще кого-нибудь из вас подвозил?)) Напишите в личку, будьте добры. Цвет не помню, номер не помню, ночь была)

дима и.

15.
Александра Плуталова — моя однокурсница, мы учились в Ленинградском СХИ на плодоовощном факультете с 1981 по 1986 г. В Архангельскую область Саша попала по распределению, там же вышла замуж, о чем сообщила мне в поздравительной открытке. Связь в течение 2-х лет мы поддерживали на уровне открыток. Потом, после большого перерыва, я писала в Архангельскую область, и даже обращалась к почтовым работникам с просьбой сообщить место переезда, но ничего в ответ не получила. В 2001 году в Питере собирался весь наш курс, Саши не было, и о ней никто ничего не знает.

В студенческие годы мы с ней посещали изостудию, Саша прекрасно фотографировала, у меня до сих пор хранятся ее работы. Мы с ней ездили на каникулы друг к другу в гости: она ко мне в Сосновый Бор Ленинградской обл, Я – к ней в Молдавию. Если я правильно помню, то ее родителей звали Валентин и Валентина.

16.
Обращается к Вам жительница Украины. Неоднократно собиралась обратиться к Вам, даже письмо написала, но не отправила, Что-то внутренне не давало отнести его на почту (тогда еще компьютера у меня не было).

Очень хотелось бы найти мою маму ЧЕРНЯЕВУ (БОБРОВСКУЮ) Любовь Павловну. Не уверена в числе рождения — 22.12.1941г. Уроженка Днепропетровской обл.(к сожалению это не точно)

Так уж почему-то получилось, что я единственный ее ребенок воспитывалась бабушкой — Андрейченко Екатериной Михайловной буквально с первых месяцев своего рождения. Моя мама еще в 70-х годах уехала с мужем по месту назначения его после окончания военного училища. Так она оказалась в Архангельской обл., где и проживала до 1990г.(время когда я последний раз получила от нее письмо). Посколько отец мой был военнослужащим, они неоднократно меняли места жительства. Последнее место жительства, что я помню Салтозеро ул. Центральная 25 кв.2 Плесецкого района Архангельской обл.инд.164254. Когда-то они служили и на Кванде и на Салтозере Там же она, после развода с моим отцом вышла замуж за ЧЕРНЯЕВА Владимира Анатольевича. Он также был военнослужащим. Приблизительно в 1990г. моя мать как военнослужащая вышла на пенсию. По словам ее супруга они планировали после пенсии поселиться в г. Коряжме Архангельской обл.

Не смею судить жизнь своей матери, видать такая судьба, что росла я без нее. Однако мама меня поддерживала материально, раз в год, будучи в отпуске обязательно меня навещала у бабушки.

Прошло уже очень много лет, я сама уже немолодая женщина, имеющая двоих взрослых детей. Но уж очень щимит сердце может ей очень одиноко одной тяжело. Мне помощь не нужна. Я, слава Богу и бабуле выросла, выучилась, работаю. Но помня последнюю с ней всречу уж очень больно становится. Она говорила, что не претендует на мое внимание, посколько меня не воспитывала. Однако поиск ее — это мое внутреннее желание, а не ее просьба.

И еще. Последнее ее письмо уж очень меня насторожило. Каким-то не совсем обычным почерком было написано. Но я все-таки ждала… и надеялась на встречу.

Я думаю, что живя в России, не было бы у меня проблем с ее поиском, ведь она как пенсионер в собесе Плесецка получала пенсию, и даже при переезде, наверное, можно узнать куда. Но большое расстояние не дало возможности поехать на место ее жительства и все прояснить. Кроме того у меня на руках в то время была тяжелобольная бабушка и малолетние дети.

Моя мама совсем не конфликтный человек. Никогда никаких ссор между нами не возникало. Когда в 1998г. умерла ее мама (моя бабушка) я отправила телеграмму с уведомлением, однако получила ответ, что такого населенного пункта нет.

Очень-очень надеюсь узнать хоть что-то о своей матери.

Заранее благодарю за любой ответ. И прошу прощения за каламбур в этом письме. Не берусь его перечитывать, т.к. точно знаю, что потом не отправлю.

17.
Пишу из Чечни. Ищу одну девушку. Зовут её Тамара, фамилию запамятовал. Окончила в 1962-63 гг школу в г. Котласс, работала в универмаге в отделе одежды. В 1063 г приехала в Коряжму. Там мы и познакомились. Потом меня призвали в армию.

Вскоре кореш мне черканул письмецо, сообщил, что Тома-то родила от меня. Правда, не написал кого – М или Ж.

18.
я пазнакомилса в арме гореде котлас

унас отнашеня била дружиски

посли службы я вазвращалса в родину

посли этого ми снею преписелис до 1993 год

посли чего мы не обшалис

па маеим паследним даним ана училса в навасибирском вузе миденсинском

инситуте до этога ана закончила котилски мединске училише

примерна закончила 1989 или 1990

тагда ана жила ворхангелски облист краснаборски раён

пасолка куликова улитса плакидена

Булишова наташа год ражденя 1973или1975

19.
19 января 2007 года в посёлке Вычегодский Архангельской области вышла из церкви и не вернулась до сих пор Сердюк Евгения Николаевна 1929 года рождения. (публикация от 24 августа 2008 года)

20.
ищу друга нашей семьи Шкулёва Николая Сергеевича, с которым мой муж вместе учился в Рязанском десантном училище с 1979 по 1983годы.По окончании оба былы направлены в г.Фергану. У нас друг за дружкой родились 2 дочери (Юля -в 1984, Лена-1января 1986),а Коля 5января 1986г. вместо нашего папы уехал в Афганистан.Так как от нас летали военные самолёты туда регулярно, то каждый раз мы старались передать или письмо или посылочку с чем-нибудь домашним своему боевому брату Коле, понимая, что кроме нас никто ничего ему послать не может. Родом он из г. Котласа Архангельской области и, конечно, матери не сообщил. Ровно через год приехал к нам в отпуск, сколько было радости. но опять через месяц разлука, а весной Коля подорвался на мине, лишился стопы на правой ноге. Госпиталь в Ташкенте, а в конце июля Коля хоть и на протезе опять был у нас. Я позвонила его маме Анне Васильевне, она прилетела к нам. Так радовалась, что в такой момент рядом с её сыном есть друзья. Коля не мог просто уйти с армии, его направили работать в Бресткий военкомат, перед отъездом он женился на девочке Шавкие, секретарше со школы, в которой я работала. Шавкие ревностно относилась к нашей дружбе, появились какие-то мелкие обиды, отчуждённость, а в итоге они уехали в Брест не попрощавшись.

Шавкие родила Коле 2-х сыновей Эльдара и Серёгу,у нас тоже в 1991г.родился сын Алёша. В 1994г.мы переехали в Волгодонск, после нескольких служебных командировок в Чечню нашего папу перевели для дальнейшего прохождения службы в Бурятию в г. Улан-Удэ, с1997 по 2005г. мы жили там, а с Колей связь потерялась совсем, я писала его матери(г. Котлас-11 ул. Вяткина, д.1, кв.№1), но ответа не получила.

В 2003г.мы были на встрече выпускников в Рязани, но Коли не было, никто ничего о нём и не знал. когда родилась наша первая дочь Юлька, Коля водился с ней больше, наверное, чем мы, так он её любил, и мы клялись, что чтобы не случилось, но обязательно пригласим Колю на Юлькину свадьбу. В сентябре этого года наша Юля выходит замуж, по её просьбе я прошу помочь нам найти нашего друга. ведь не могут какие-то мелочи перечеркнуть годы дружбы, а время зачеркнуло всё плохое, память держит только хорошее. Брат, отзовись! мы теперь уже на пенсии, купили дом на Кубани, а ты где, в Узбекистане или Белорусии, а может и в России?

21.
Однажды мой дедушка получил пенсию и отправился на рынок за фруктами и пропал в безвисти мне хотелось бы узнать хоть что то онём жив ли он или умер или нормально похоронить

(2014)

Махмуду Дарвишу 

Миллиарды миллионов 
стихотворений
сброшены нам на головы
как снаряды.

Закончился ещё один день, 
в котором ты никого не спас.

Ты написал сегодня о тени, 
что лежит на ступеньках,
сбегающих в сад.

Написал, как тень 
размышляет о доме, 
который её отбрасывает. 

Ты смотришь репортаж 
«Аль-Джазиры», читаешь 
заметку о «Норд-Осте»,
бомбежках Газы, 
резне в Кфар-Азе.

«Что это было?», — 
спрашиваешь, понимая,
что некому защитить нас
от будущего.

Мы умрём здесь 
под фосфорной грудой 
миллионов миллиардов 
стихотворений.

Крыша не укроет от грамматики, 
раскаляющей ночь до бела.

Стены не защитят от гласных,
газом заполняющих горло.

Бездомный кот, 
низкая пальма,
оливковая ветвь:

никто не уцелеет, 
кроме объятия. 

Объятие, поцелуй, касание — 
состояние вещи без вещи — 
вот, что останется после стихов:

смех без улыбки,
ветер без воздуха,

буквы без письма,
слова без языка.

Граница как дорога
бежит по хребту.

Уже необязательно 
переходить через неё.

Просто иди:

от реки к морю,

от моря к реке

под гранатовый гул

стихотворений,

готовых тебя убить.


Е.З.

Если позвонить по номеру:
+374 88 678 43 90, то ответит
Арсен Позвонить 
Как Перейдём Границу.

Если позвонить по номеру:
+ 995 11 565 22 38, то ответит
Трансфер Ереван Тбилиси 
Дом Юстиций.

Хотя если позвонить по номеру:
+ 374 62 444 10 59, 
то Катя Армения уже не ответит.

И по номеру:
+ 77 42 113 67 81
Катя Казахстан уже не ответит.

По номеру:
+ 974 77 503 19 73 
Катя Израиль ответит
только после полуночи
(звонить трижды).

Однако по номеру: 
+ 374 90 864 55 07
Я Армения промолчит.

По номеру:
+ 974 53 434 35 26
Я Израиль промолчит.

По номеру: 
+ 90 11 359 82 50  
Я Турция промолчит.

Не стоит беспокоить номер:
+974 53 503 17 94, 
ведь Йосеф Свет 
Только Иврит.

Лучше беспокоить номер:
+974 53 566 98 36, 
ведь Электричество 
Виктор Русский.

На худой конец:
+974 53 353 21 25 — 
Интернет Иврит Английский.

Я часто беспокоюсь, 
что номер Неизвестный 
не ответит.

Но я уже не беспокоюсь,
что номер Неизвестный Питер
позвонит.

Потому что главное это:
+974 54 179 92 60 — Твой Голос.
Самое главное — это голос,
привязанный к случайным цифрам,

которые выражают 
расстояние,

превышающее 
другое расстояние.


Никите Сунгатову

вы помните?
нет, нихуя вы не помните: 

как я стоял, приблизившись к стене,
вы не помните;

и 93 год подавно
вы не помните;

и 91 год плюс ко всему
не помните;
про 2001 вообще молчу,
ведь знаю, что не помните;

про Дудаева с Басаевым рта не открываю,
поскольку вы не помните;

про Краматорск не заикаюсь, 
прекрасно понимая, что не помните;

не буду также про Курск, 
вы не помните;

не намекаю на Дубровку,
вы не помните;

не надо с ней про Белый дом,
она не помнит;

не надо с ним про Политковскую,
он не помнит;

про русские марши молчи с нами,
мы не помним;

про Днепр не говори,
я уже не помню;

ведь память как вода,
то светится, то струится туда-сюда,

в конце остаются только 
случайные вещи: 

лето в Берлине,

книги в метро,

татуировка из-под простыни,

кровавый след на песке,

предупреждение гидрометцентра.



как узнать, когда закончится война: гадание на старших арканах таро

шут: выйди на перекрёсток. если встретишь человека с черным пакетом – 
война закончится через три дня. белым – три месяца. красным – три года. 

маг: возьми флаг. завернись. спи. просыпайся. стучи по потолку. соседи придут – 
спроси у первого, когда тот родился. какой день назовет – в тот война и закончится. 

жрица: мелом черти сигналы. каждый сигнал – неделя войны. звони в скорую. 
спроси имя у того, кто ответит. переведи имя в числа. сложи. подели на количество недель. 

императрица: сожги прядь волос. раствори пепел в воде. мешай его серебряной ложкой. 
выпей. выйди во двор. смотри на птиц. каждая птица – день войны.

император: набери незнакомый номер. открой страницу мёртвого человека в фб. 
выложи пост. жди пять дней. посчитай лайки. сложи их сумму с месяцем начала войны. 

иерофант: подбрось кости. сделай энцефалограмму. насыпь корм в ладони. 
корми голубей. сколько корма останется в руке – столько лет и продлится мир. 

влюбленные: в свидетельстве о рождении сложи все цифры. раздели на два. 
сядь. посиди. достань карту. выпадет валет – жди больших бед. 

колесница: как начнётся тревога – пускай уйдёт невроз с моего порога. 
как закончится тревога – пусть пограничное расстройство перекинется на другого.

сила: разбери бардак. постирай. посуши. запусти стирку. повтори.
пусть как пятна грязи растворится зло. пусть на свете белом прекратится сво.

отшельник: иди в лес. найди мухомор. свари суп. 
накорми друга. выживет – враг. умрет – напиши пост. 

колесо фортуны: открой экран. закрой экран. открой кран. закрой кран. 
ляг. встань. ты – академик ран. повтори. разогрей. охлади. вспомни. 
забудь. выключи свет. закрой дверь. постели постель. повтори. 

справедливость: дыши. не дыши. сделай темноту. зажги свечу. встань у зеркала. 
смотри на отражение. не моргай. чей флаг увидишь – тот и выиграет войну. 

повешенный: загадай число. открой книгу на нужной странице. выбери строчку.
иди в библиотеку. проси отгадать число. отгадают – отдай книгу. 

смерть: иди в магазин. спроси лосось. в цене есть шестерка – жди гостя.
пятерка – сам иди в гости. четверка – запри дверь. тройка – ты уже в гостях. 

умеренность: иди в поле. вырой яму. положи в нее ладонь. вернись домой. 
помой руки. останется земля под ногтями – долго еще до конца войны. 

дьявол: оглянись. оглянись. оглянись. иди на дорогу. останови машину.
мужчина за рулем – быть большой весне. старуха за рулем – быть малой.  

башня: создай аккаунт с другими данными. напиши трем друзьям. трое 
ответят – ложись спать. двое ответят – иди спать. один ответит – быть беде.  

звезда: в банкомате сними деньги. 
чем меньше купюры – тем ближе победа. 

луна: возьми змеиную кожу. возьми куриные кости. скорьми корове. надои молока. 
отнеси на перекрёсток трех дорог. когда скиснет молоко – родится генерал. 

солнце: перейди на красный свет. просигналят 
раз – будет битва. просигналят два – будет две. 

суд: набери ванну. кинь камень. 
сколько кругов пойдёт – столько осталось тебе зим царствовать.

мир: на обочине найди ромашку. отрывай лепестки. последний съешь. 
как он в тебе растворится – так и умрёт кровопийца.