Когда человек сталкивается с этим лицом к лицу – за окном медленно проявляется мир, очищенный от подробностей и только слышно, как отчетливо, вещественно, влажно производит раздельные звуки невидимая, безымянная, какая-то, воображаемая, откуда-то-птица – то он ощущает, как изнутри него, прямо из солнечного сплетения растет стебель тревоги. Будто там, внутри, что-то отвалилось, и теперь там образовалась невесомая прохладная пустота и держать больше нечего, и держаться не за что, и кажется что ты падаешь, падаешь, падаешь…Ни дна больше, ни верха, ни низа нет.  Взмахиваешь руками. На самом деле ты по-прежнему стоишь как вкопанный перед тем, что раньше было окном, а теперь оно больше никак не называется – называется только то, что кто-то называет, но никого ведь нет, правда? Есть только ты, твой внезапно осиротевший разум, но он потому и осиротел, что никто не подтвердит это “есть”. Я есть, я здесь –  потому ли, что я думаю о ком-то, кого-то вижу… Или – потому что кто-то, отчетливо, непреложно видит меня, где-то, далеко, на другом, не похожем на этот, островке пространства кто-то сидит на старом стуле с неубиваемой желтой обивкой – и думает, думает обо мне? 

Я стою у проема в стене, закрытого грязноватым стеклом с разводами налипшего песка, который мы так и не сумели отмыть и смотрю на вздыбленную землю. Она сухая, светлоохристая, она безглазо маячит передо мной, раздуваясь, будто бы это вовсе не земля, а капюшон кобры, желоватый, с прорисованной лесенкой леса по бокам… Она напряжена и – что она хочет сказать мне? Так тихо. Нет, ничего. Больше нет ни слов, ни названий. “Как меня зовут?” Никак. Как это называется? Больше никак не называется и никем. Только поет нежная и ненужная птица. Только проясняется шелест листьев, перекрученных после вчерашнего (что это было? что это было?). Теперь вот тихо. Тишина – это не когда звуков нет. Это когда те из них, что раньше не фиксировались, были недоступны слуху, теперь гулко отдаются в ушах. Шорохи, шелесты, шаги, стук сердца, ток крови… И больше ничего? Больше-ничего. Значит ли это что-либо? Да, Это значит, что ты- жив. А другие? Не знаю. Скорее всего – тоже. Но это теперь невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть. 

И что же делать? Что угодно. Можно стоять у окна и смотреть в закрытые глаза пространства. Можно присесть, если устанешь стоять. И даже лучше присесть. На тахту. Она так и осталась разобранной со вчерашнего дня. Из открытого окна налетело изрядно песка и это было неудобно: чесалось то тут, то там. Ты от этого проснулся. Странно, что вовсе не от того, что действительно происходило, а вот – извертелся весь…Закрыл тогда окно. И вроде стало нормально. И заснул снова. Наутро уже было как-то не так. Но – не придал особого значения. Должно было быть светлее, вроде. Ты даже подумал, что случайно проспал день, и теперь вечер. 

 Сел. Вот, телефон, часы. Когда потом ты вспоминал последовательность происходящего, ты отчетливо видел, что связь была. На часах и правда было много времени. 11.36. Накануне ты, как обычно, лег поздно. Домашние спали уже давно, а ты зацепился в чатике, где все спорили про то, кто виноват. Как будто это что-то могло изменить. Как будто неясно, что виновник у происходящего – один. И он недоступен. И ему в целом может быть выгодно всех их, кому удалось сбежать бог знает куда, затеряться в пространстве, вот так стравливать друг с другом. Вчера казалось, что да, по-видимому, что-то могут изменить эти споры. Иначе – зачем? Зачем было это все?  “Вина всегда индивидуальна, это ответственность – коллективна”, “вы смешиваете юридический и этический аспекты”, и прочее. В итоге, как это обычно бывает, кто-то из споривших, у кого, очевидно, лопнуло терпение, начал обвинять и перешел на личности… Тогда он вышел из чата и включил новый эпизод одного сериала, в котором показывали, как красивые женщины-роботы окончательно победили людей, но все это оказалось компьютерной симуляцией, грошовой формой бессмертия… На самом деле люди давно упустили свой мир, и жили в подземных хорошо кондиционированных помещениях, имитирующих города прошлого, передвигались по ним на электромобилях с дистанционным управлением, и наслаждались синтетической едой, уверяя себя и других, что она ничем не хуже настоящей еды. Роботы были частью этого счастья, но хотели большего… Сериал был снят так красиво, что катастрофа, предшествующая всем этим разборкам, зрителя не заботила, а компьютерная симуляция выходила вполне себе доступной альтернативой гибели насовсем. Дело, казалось, лишь в технологиях. То есть выходила двойная неправда. А даже если бы это было правдой, то что?! 

За окном было не то чтобы темно, но как-то странно сумрачно. Розоватый свет просачивался сквозь белые с металлическим отливом обложные тучи, слишком плотные для этой части света. Все было неуловимо не тем. Почти не просыпаясь, на автомате, он сходил в туалет. Пол был покрыт ровным слоем песка, песок хрустел под подошвами домашних шлепанцев. Тут-то он и заметил, что стало тихо. В комнате, где жили родители, почему-то никого не было. То есть как не было… Будто бы вот только что тут лежали и спали два человека, и еще не разгладились ямки на маленьких подушках, которые он даже вошел и потрогал. Подушки были теплыми и немного важными. Родители могли, конечно, просто собраться и уйти. Но обувь была на месте: шлепанцы, большие и маленькие, стояли у кровати, а те туфли, что обычно надевались на улицу – вот они, тоже были тут как тут, присыпанные песком. Песок, как он теперь увидел, лежал на полу ровным слоем, везде, и единственные следы, которые на нем были, оказались его собственными. Большие, чуть косолапые – из комнаты в уборную, а из уборной – сюда, в спальню родителей. Других следов не было. 

Он открыл дверь, сбежал на улицу по маленькой лесенке. Мглистая улица странно пахла. Будто что-то скисло. Что-то большое. Было душно и влажно. Казалось (или это так и было на самом деле?), что воздух уплотнился и замедляет движения. В садике перед входом, отделенном от улицы хрупкой бамбуковой изгородью, которая, вот, лежала на новом, недавно установленном настиле, было набросано: ветки и листья, какие-то пакеты, бумажки… И никого. Он остро ощутил, что и во всем доме, и в соседних домах также безлюдно. Он выбежал на проезжую часть… Перевернутые мусорные баки, машины, будто чуть сдвинутые с мест, где они были припаркованы накануне вечером…Какие-то пестрые вещи, кажется, детские, висящие на поломанных ветвях, и повсюду – гремящие под ногами в невыносимой тишине облетевшие мясистые листья, зеленые, но сухие….  

Словно его укололи в мозг, он почувствовал, что – один. Он один отныне, и тут, и вообще, и, видимо, навсегда. Никто не вернется, никто не появится на прежнем месте, чтобы улыбнуться и объяснить, что же это такое было. Не придет и не приедет. И если он сейчас соберется, оденется, и пойдет, через дорогу в невысоких горах, через вади в кажущийся близким город, чьи белые здания просвечивали сквозь розоватый коллоидный воздух, то и там тоже больше не будет ни уличных музыкантов, ни веселой толпы, ни чинных одетых в черное отцов огромных семейств с их женами в париках, ни татуированных туристов в белых кедах, ни торговцев пиццей, а на пустом раскуроченном рынке он увидит лишь полчища крыс, празднующих дармовую победу в борьбе за пищу…

Вдруг птичье пение смолкло, будто кто-то выключил рубильник. Остались только низкочастотные звуки: неопределенный шелест, и скрип под ногами. Тишина продолжалась, быть может, с минуту. Звук, раздавшийся вслед за этой паузой, был оглушителен и казался знакомым: будто кто-то начал вести смычком по басовой струне, постепенно сдвигая зажим по грифу вниз и нещадно прижимая смычок. “Вууууууууууаааааа!” “Вууууупааааа!” Шакал. Еще один. Еще. И еще. Звук приближался. Надо было уходить с улицы. Он вбежал в дом, закрыл за собой дверь. Воздух наполнился воем. Окна не могли от него защитить. Вой проникал в голову, сводил с ума. Невыносимо громко. Запредельно близко. На улице было также безлюдно и набросано, как и две минуты назад. Но источник звука совершенно точно находился прямо тут же, в зоне видимости. Показалось, что масса из песка, листьев и мусора слабо шевелится, будто по ней кто-то идет. Но, наверное, показалось. 

С этим звуком нужно было что-то делать. Он надел наушники, которые были куплены ради записи подкаста, хорошие, со встроенным микрофоном, и, как было написано в инструкции “с шумоподавлением”. Звук не исчез, но стал несколько тише. Видимо, для такого рода звуков нужно было что-то более professional. Китайский пластик был слишком субтилен для одновременного оркестра десятков тысяч шакалов. Интересно, сколько их вообще, всего, в стране и окрестностях? Казалось, что они подчиняются какому-то сигналу. Но кто мог подать такой сигнал? 

Подойти к компьютеру, включить музыку. Погромче. Сеть, как ни странно, была. Запустив музыку, он, вопреки железной уверенности, что на том конце провода никого больше нет и не будет, на всякий случай стал писать во все чаты и группы, во все сети, на которые был подписан “Эй, меня кто-то видит? Тут что-то странное происходит, просто напишите, что вы тут”… Однако чаты показывали одинаково: все его собеседники были в сети от часу ночи до трех. Больше никто из них там не появлялся. 

На часах было 14.00. Невидимые шакалы выли уже больше часа. В ушах звучал тяжелый металл. Лента фейсбука и телеграмма упорно подсовывала одни и те же записи. Некоторые из них были оборваны в странных местах. 

“Сегодня я пришла поздно, мы долго тусили с подругами в кафе “Март”. Когда закончили читать стихи, к нам подошел КК и предложил пойти на Арбат. Мы вышли из кафе. Странное небо… Я никогда не видела, чтобы….

Извините, но тут за окном что-то, я ….”

“Когда уезжаешь в другую страну, то твои достижения обнуляются, и приходится всего добиваться заново, и вот вопрос: а стоит ли добиваться? Ну то есть, в том месте, куда ты приехал, может быть совсем другое отношение к “достижениям”. Мне лично кажется, что тут смотрят скорее на самого тебя и если выпдрегн….родлщжы”

“Есть тут кто-то в центре. Может, встретимся, попьем пивка? А то как-то тоскливо…”

“Сегодня опять был “прилет”, как они это называют. “Прилетело” в соседний дом. Погибла соседка и ее шестилетний ребенок. Я в порядке. Мы тут, в бомбоубежище. Когда же все это кончится? Будьте вы прокляты”. 

“Только что отправил в типографию новую книгу (Фото книги)”. Он тогда еще написал коммент “Хочу”. Сейчас увидел ответ “Спасайся, вы живы?”. 

В новостях была та же странность. Некоторые представляли собой фотографии чего-то белого, светящегося, а подписи под ними состояли из невнятных значков или были написаны словно на неизвестном языке. И все они обрывались тремя часами ночи. 

Пересохло во рту. Он попробовал снять наушники: вой был на месте. Но все же он встал и вышел на кухню. Открыл кран. Оттуда полилась коричневая, пахнущая кислятиной, жижа. Это было очень плохо, но не вызвало чувства опасности. Чувства как-то притупились, отступили на второй план. Вчера они с матерью сходили в местный магазинчик, накупили еды. Мать, как обычно, забыла пин-код от карточки, и участливая продавщица разделила платеж на три, чтобы код можно было не вспоминать. Они купили упаковку воды. Он взял бутылку и отхлебнул. Потом оторвал кусок халы, побольше, и с бутылкой вернулся к наушникам. Звук не вызывал привыкания, не становился фоном, только уши от него начали болеть. Он надел наушники, откусил халы, запил водой и посмотрел на экран. Там все еще была открыта страница новостей. С ними за это время начало нечто происходить. Он заметил, что непонятных значков, которые еще называли крокозябрами в его детстве, когда у писем часто слетала кодировка и ее надо было специально восстанавливать (обычно это делал отец, интересно, он тоже исчез? спросил он себя и тут же подумал, что да, разумеется) – этих значков стало больше. Видимо, процесс ускорился, потому что там, где он только что читал буквы, “парламентские слушания о запрете высказываний на тему прошлого прошли в эту среду…” теперь было #%^&*())__*&^%$$#@@$^&**^%$#@@#%^&%$@@@$#%^&**&^%#@????&&&&&77777. Вскоре вся страница покрылась вязью этих значков. Что-то происходило и с музыкой в его наушниках: ему показалось, что некоторые звуки будто бы заменяются секундами белого шума. Он переключил трек. Это оказался Малер. Он любил Малера еще со времен фильма “Меланхолия”. Сближение было слишком ироничным. Стало не по себе. Честно говоря, он не только старался не думать о происходящем, но и вообще не думать. Почему-то он знал, что лучше всего – просто совершать некие движения, что-то привычное. Это позволит на какое-то время отдалить то, что неминуемо должно произойти и с ним. Музыка, под которую заканчивается жизнь на Земле, не вполне соответствовала этой цели. Но прежде чем нажать на стрелку переключения, он прислушался: она звучала так, словно оркестр, играющий ее, был отравлен и исполнители умирали, не доиграв. Каждый звук музыки, исчезнув, заменялся будто бы нотой непрерывного воя, или того, что его имитировало. Переключив трек снова, на что-то легкое и джазовое, он получил тот же эффект. Вууууууооооууууу, Вуууоооуууууууу. Он сорвал наушники. Они, кажется, были уже бесполезны. 

16.00. Не стало ни темнее, ни светлее. За окном по-прежнему разливалось мглистое жаркое молоко, на мостовой лежал мусор и не было ни одной живой души. Он машинально зашел в комнату родителей. В ней тоже не было изменений. Разбросанные тапочки. Молчаливые мобильники. Он потрогал постель. Странно, но она была такой же, как утром – теплой и немного влажной. Будто те, кто лежал на ней, только что покинули ее. Мать и отчим. Их тут не было. И думать об этом было никак невозможно, потому что не было никакого “куда”, в которое они исчезли. Очевидно, уже нет. 

Он опять сел за компьютер. Открыл блог матери. Последняя запись, начавшая стремительно исчезать, как только он открыл ее, была о том, как год назад они бежали из Москвы. Она подробно описывала, как они ехали на такси через наполненный вечерним светом, страшный, угрожающий, но огромный и прекрасный город, как сквозь стекло кабины были слышны голоса и обрывки разговоров, простых, обыденных, и как на Белорусском вокзале они стояли и обсуждали особенности сюжета у Томаса Манна, оглядываясь по сторонам и дрожа при виде полицейских… Как сели в плацкартный вагон, очевидно в последний раз, потому что там, куда они ехали, не было плацкартных вагонов, и услышали – очевидно, тоже в последний раз, старую, написанную на исходе совка, сентиментальную песню. Певец пел о том, что он влюбленный во всех девчонок нашего двора, и в мире столько стран где я еще ни разу не был… И что-то про небо, распахнутое настежь… Ну вот и поглядим, – подумал ты тогда. Вот и поглядим, каково оно… Вы думали спрятаться тут от войны. “И вот мы тут – писала мать. – И даже как-то привыкли. Но тмож ьташмашть ценок арим. Ценок арим”… А дальше было уже только “#$%^&*()__(*&%$%$#@@#$%&& читал он. %456789000-:,.5::”   Что это? зачем это? что это? – подумал он. В этот момент воздух переменился и наполнился значками и цифрами, а звуки стали такими громкими, что пересекли порог слышимости и превратились в свет. И тогда он испугался. Он наконец испугался по-настоящему, как может бояться только юный, любящий и утративший понимание человек. Через минуту в комнате не было уже никого. Только розовая пыль кружилась и шевелились пустые страницы внезапно раскрывшихся книг. И если бы был кто-то, кто мог бы отметить этот факт, то можно было бы сказать, что это было красиво. Но в окно смотрела только вздыбившаяся еще до всего этого, еще до сотворения закончившегося наконец мира, земля, которой такие категории были чужды.