***
так закончится мир: может, и взрыв, но серый
может, и камень, но говорящий

ночь мертва, ноль армии вытесняет её
так закончится ноль: может, и свет, но

белая ядерная трава прорастает сквозь головы
предприятие новых растений, существований, нулей

не остынет, а рассыплется

белая травинка высотой с ударную волну

сознания, в котором это шутка
не будет. закона о шутках не будет

слёзы воды, чёрные, как последняя улица
лишь бы выжили существа, у которых не было, тварь, твоего закона
всей шутки твоей, всего твоего языка


СМЕРТЬ ТОЛЬКО НАЧИНАЕТСЯ

Мёртвые могут собирать воду в охапки.

Твари, прошедшие по лестнице полёта.
Другие решали, с какой ступени взлететь, а эти идут, и ступени под ними не рушатся.
Разрушатся, когда мёртвые соберут всю воду. Из корней этой воды вырастут чёрные облака.

Фрагменты чёрного меньше песчинки, но они зарождались по краям, поэтому их так много.

Полюбить прошедших по чужой лестнице? Их любят, говорит дакини, как живых, мёртвые любят живых, как мясо любит соль.
Смерть только начинается.

Дакини на краю огня смотрит на тех, чья хата с краю.
Огонь из чёрных песчинок, стёсанные кирпичи воздуха.


НЕЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ СНЕГ

Перелом поминутности.
Нет полей, леса́
танков.

Вместо человека представляет отпечаток на воде, сделанный другим телом.
Монументальность памяти об отпечатке.

Вся эта культура — монументальность памяти об отпечатке, сделанном кем-то другим.
Золото и синева стирают память, обращая её остатки в нечеловеческий снег.
День осыпается, кирпичный дом дня, в который попала ракета.

 Мастер отпечатков хотел украсть его — кирпич за кирпичом. Построить кирпичный танк. Но, несмотря на бомбёжку, здесь слышат, как трескается в сумерках лёд безмыслия. Под ним нет воды.
Снизу нет ничего, сверху — свои, сбившие небо. И на месте него воды и волны идут.