Сейчас я еще немного постою на балконе и вернусь в комнату. Здесь, на балконе, над моей головой, кобальтовое небо. Оно движется надо мной по кругу, расширяется, образуя купол, и утекает за горизонт, за серебристые Иорданские горы, скрытые воздушной перспективой. Я стою высоко, настолько высоко, что птицы пролетают мимо, и от этого кружится голова. Дом мой поднят горой, он парит вместе со мной над Иудейской пустыней, струящейся золотом, над немногочисленными домами внизу, на переднем плане, и над уменьшенным растоянием толстым соседом в неизменно сползающих с живота брюках, копошащемся в капоте своей машины.

Я должна вернуться в комнату. То нечто, что с сегодняшнего утра находится в ней, тревожит меня весь день. Обычно комната моя бела и залита солнцем. Если следовать мыслью по часовой стрелке от входной двери, окрашенной в белый цвет, то сначала будет небольшой участок белой стены, затем боковая поверхность шкафа, облицованного белым, гладкая белая дверца с продолговатой металлической ручкой (на ней всегда — блики от солнца), затем подряд три дверцы, превращенные в длинные вертикальные зеркала, от самого пола, и, наконец, еще две, просто белые и гладкие, похожие на первую, но без ручек. Я слежу за тем, чтобы зеркала всегда были чистыми. Тогда они исчезают, и на их месте я вижу сложное белое пространство, чем-то напоминающее противоположную часть комнаты. Шкаф же вплотную примыкает к боковой стене, окрашенной, как и вся комната, белым мелом для внутренних работ. Миную пустой участок этой стены, сантиметров сорок, не более, и мысль моя утыкается в белый рояль. Но его, к сожалению, нет в моей комнате, поэтому следуем дальше, минуя его. Кровати тоже нет, она, по-видимому, где-то в спальне. От кровати по утрам на полу остается только размытая тень сна и небольшое грязное пятно на стене – наверное, от прикосновения чьих-то рук. Маленький полукруглый стеклянный столик притулился под ним – неброское творение ИКЕИ явно хочет притвориться озером, отражая кусочек неба и пролетающую птицу, взятую им взаймы у проема балконной двери. Отражение птицы движется справа налево, и от этого я переключаюсь на иврит. Мелафефон малуах. Древние буквы заставляют меня скользнуть взглядом в предложенном ими направлении, вдоль стены, на которой вибрирует солнечный зайчик – от чего? – ответа нет, зато белая стена тускнеет от касания с ярким подвижным бликом – отсветом далекой планеты, на которой, как говорят, тоже есть пятна. Еще шаг – и вот они, мои работы, повешенные? развешенные? подвешенные? на стене, один над (под?) другим четыре холста (20 на 20 см каждый) на подрамниках. Я покрыла их сияющим золотистым песком пустыни, впустив в свою комнату миллиарды песчинок. Ли Хунчжи (Li Hongzhi, “Zhuan Falun”, The Universe Publishing Company, 2000) ссылается на высказывание Будды Шакьямуни о том, что «на микроскопическом уровне одна песчинка содержит три тысячи миров». Она подобна вселенной, полной жизни. Есть ли песок во вселенной, находящейся в той песчинке? Имеются ли три тысячи миров в каждой песчинке всего песка, находящегося в той первоначальной песчинке? Шакьямуни сделал следующее утверждение: «Вселенная настолько огромна, что невозможно достичь ее предела, и настолько микроскопична, что также невозможно достичь ее мельчайшей составной части». «Ты всего лишь песчинка в пустыне», – сказал Бродский. «Псаммит», – ответил ему Архимед. Одна песчинка отвалилась от моей работы и оказалась на табуретке (тоже ИКЕА), на белом пластиковом диске, предназначенном для сидения. Аккуратно кладу эту крупицу вселенной на ладонь и несу через комнату на балкон. Она падает вниз и теряется из виду. Сейчас я еще немного постою на балконе и вернусь в комнату.

PS. Утром пришло письмо от Лики.

«Здравствуй, дорогая Галенька, – писала Лика. – В жизни моей наступил новый период. Помнишь ли ты Сенечку, который когда-то работал со мной в театре на Моховой? Так вот, иду я на днях по своей Рихардштрассе, и бац – знакомое лицо навстречу!»

Увы, Сенечку я не помнила.

Иерусалим, Неве Яков

2001