:

Archive for the ‘ДВОЕТОЧИЕ: 34’ Category

Гала Узрютова: МЕЛЬБУРН

In ДВОЕТОЧИЕ: 34 on 01.02.2023 at 18:51
ТАЙМЛАПС*


утром весь город собирается у воды 
что-то всегда движется по Ярре в обратном направлении
трамваи – короткие зеленовато-желтые реки – 
уступают друг другу на перекрестках
Ярра – старейший трамвай Мельбурна 
едет без остановок 
бегущие вдоль реки обгоняют течение
но всегда проигрывают на финише
небоскребы на берегу так высоки
что в реке отражается лишь половина этажей
когда над Яррой идет дождь
чайки и люди на скамейках мокнут одинаково 
каждый ребенок Мельбурна
рождается в Ярру-реку
одетым в bather или tog**
или остается обнаженным
остается обнаженным


***
не верь всему тому что написано на ACDC Lane
пустой переулок больше не повод выйти 
и заполнить его
уличная музыка никогда не звучала так громко
как пение птиц на Аллее английских вязов в Fitzroy Gardens
первый посетитель пьет пикколо
три бизнесмена не принесли с собой обед и выглядят голодными
на темном фоне Russell Street
невеста – сорванный белый цветок – 
спасается из собственных лепестков
на площади Федерации некому читать
пожалуйста не кормите птиц
ребенка забытого на подземной парковке Mad Max
выпустят только после локдауна
молчание научило его говорить
но ему некому сказать и слова


***
у реки только один берег
второй
возникает лишь
когда делаешь шаг на мост
вода внизу —
жидкий эскалатор
на который не успеваешь встать
самый длинный в мире
он бежит без тебя
унося вымокшую серую школу
сгоревший дом твоего деда
послеобеденный свет уезжающий на пропущенном поезде
заплесневелый хлеб
выцветшую одежду
обшарпанную мебель съемных квартир
автомобильные номера твоего города
они держатся на поверхности
опытные пловцы
вода никогда не попадает им в уши
повинуясь движению реки
как вдох повинуется выдоху
они качаются
спасательные круги
чайки с криком набрасываются
на свежую добычу
заклевывая ее до неузнаваемости
все идущие по мосту поют одну и ту же песню
слов не разобрать
кроме двух — повторяющихся —
вчера и завтра —
вчера и завтра —
такие песни поют в темноте
всё что бросаешь в реку
застревает в решетке
а вода бросается в океан
канализация — главная сокровищница города
обернувшись
не видишь моста —
только эскалатор
бегущий в обратную сторону
 

***
Письмо мельбурнскому дереву Snow-in-Summer (Мелалеука Льнянколистная) ID: 1031209*** 

дорогое Snow-in-Summer
я не умею писать письмо дереву
пишу на ощупь на человеческом языке
но может ты знаешь только язык деревьев
вообще то мне есть кому написать
по крайней мере один человек ждет моего ответа
но я почему-то пишу тебе
надеюсь ты все еще существуешь
говорят вас стало слишком много
хотя и после рубки ты будешь жить еще долго
в отличие от твоих белых холодных цветов
тающих быстрее снега
принято ли у деревьев оставлять письма без ответа
у людей принято
я не ответил на письма
по крайней мере одного человека
но я все-таки расскажу тебе о самом страшном утре
когда я шел по задворкам чужого города
они были так пусты как будто там никогда не ходили
так тихи словно голоса не существовало
из только что открывшегося кафе
официант с сигаретой в зубах вынес стулья
включил музыку
она громко и небрежно рассыпалась по задворкам
меня вдруг охватила сильная боль
я почувствовал что не имею к этой музыке никакого отношения
что уйду отсюда а она продолжит все так же громко играть
что голос существует
ускоряясь я надеялся — она замолкнет
но она не переставала
не отдалялась
это я — отдалился
твои корни наверное так же бесконечны
как тоннель Burnley в Мельбурне
и возможно даже торчат с противоположной стороны земли
соединяясь с тем деревом
под которым сижу я
Summer-in-Snow
водитель почтовой машины
забирает письма из уличного ящика
куда я мог бросить по крайней мере один конверт


***
прождав этот декабрь весь год
он ехал по загруженной трассе
покидая город
где чувствовал себя как старая Стрелковая башня Купа в торговом центре Melbourne Central
в окружении разноцветных стен – фигур лего
если выехать рано утром в сторону полуострова Морнингтон
можно попасть в прошлое с его яблоками, вином 
и диким пляжем Blairgowrie
где длинные волны отстирывают берег
он купил пино-нуар в такой же бутылке
откупорил ее тем же штопором
в том же доме
где комната залита тем же солнечным светом
заглядывающим с того же белого балкона
тот же серый пикап с лодкой на прицепе
так же стоит у того же соседского дома
он достал из шкафа то же платье в голубую полоску 
погладил его тем же утюгом
что гладила она
но это было не то же лето


***
ночью в Docklands 
не отличить океанский лайнер от небоскреба
со светящимися окнами
какой из них отчалит следующим
чем темнее тем больше загорается окон
капитан или консьерж отдает приказ
и жильцы уплывают на борту
белый мост Webb жует людей 
выплевывая их в темноту




* Поэтическая серия написана в ходе работы в Виртуальной писательской резиденции в Мельбурне, организованной дирекцией Melbourne UNESCO City of Literature и Australian Poetry Organisation

** Bather, tog – в разных частях Австралии используются особые слова для обозначения купальников, купальных костюмов

*** Более 70 тысяч деревьев в Мельбурне пронумерованы, каждому из них присвоен  адрес электронной почты, и люди со всего света направляют им письма

Адам Загаевский: ПОЕХАТЬ ВО ЛЬВОВ. ВИД НА КРАКОВ

In ДВОЕТОЧИЕ: 34 on 19.12.2021 at 12:13

ПОЕХАТЬ ВО ЛЬВОВ

Поехать во Львов. С какой станции
направление на Львов, если не во сне, то на рассвете,
когда роса сверкает на чемодане, когда
вылетают экспрессы и скоростные поезда. В спешке
отправиться во Львов, ночью или днём, в марте
или в сентябре. Но только, если Львов существует,
если его можно обнаружить посреди границ, а не только 
в моем новом паспорте, и копья деревьев – тополей и ясеней –
еще громко дышат как индейцы, и если ручьи бормочут
на своем тёмном эсперанто, и змеи в траве, как мягкие знаки
в русском языке, скрываются в чащобе. Уложить вещи и улизнуть,
в полдень, раствориться, как падающие в обморок барышни. И лопухи,
зеленые армии лопухов, и ниже, под навесом венецианского кафе,
улитки рассуждают о вечности. Но кафедральный собор стремится ввысь,
если вы помните, такой безукоризненно прямой, прямой
как воскресенье, как белые салфетки, и ведерко с малиной на полу,
и мое еще не родившееся желание,
только сады и травы и янтарь черешен королевы Анны, и нечестивый Фредро.
Львова всегда было в избытке, никто никогда не мог разобраться
в его предместьях, прислушаться в бормотанью каждого камня,
обожжённого солнцем, ночью молчание православной церкви былo другим,
нежели молчание кафедрального собора, иезуиты
крестили растения, лист за листом, но они росли,
росли, не задумываясь, и радость царила везде, в коридорах и в кофемолках,
работающих самих по себе, голубых
чайниках, крахмале, первом формалисте, и в каплях дождя и в розовых шипах.
Замерзшая форзиция желтела под окном.
Колокола звонили и воздух вибрировал, рожки монахинь проплывали как шхуны
мимо театра, вселенной было в таком изобилии, что она должна была 
исполнять на бис еще и еще раз,
публика была в восторге и отказывалась покинуть зал. Моим тётушкам еще не могло
прийти в голову, что я воскрешу их 
и они жили так самостоятельно и так доверчиво;
служанки, в чистом и выглаженном, бегали
за свежими сливками, внутри домов
были и гнев, и большие надежды, Бржозовский приезжал 
по приглашению как лектор, один из моих дядек продолжал 
писать поэму под названием Почему,
посвященную Всевышнему, и было слишком много
 Львова, он переливался через края контейнера,
 взрывал стаканы, каждый пруд и каждое озеро
 выходили из берегов, он курился из каждой
 трубы, превращался в огонь, в шторм,
 хохотал вместе с громом, утихал,
 возвращался домой, читал Новый Завет,
спал на диване под карпатским ковром,
Львова было в изобилии, а сейчас
нет совсем, он неумолимо рос, 
и ножницы его разрезали, хладнокровные садовники
как обычно, в мае, безжалостно,
без любви, подожди, пока настанет теплый июнь
с нежными папоротниками, буйными
летними полями, то есть, реальностью.
Но ножницы разрезали его, вдоль линии и сквозь
ткань, портные, садовники, цензоры
разрезали тело и венки, садовничьи ножницы
прилежно вырезали, как из детской книжки 
фигуру оленя или лебедя, по пунктирной линии.
Ножницы, перочинные ножи и бритвы царапали,
резали и укорачивали пышные одеяния
прелатов, площадей и зданий,
 и деревья валились бесшумно, как в джунглях,
и кафедральный собор трясся, люди прощались, 
не утираясь платком, без слёз, такая сухость
во рту, мы больше не увидимся, так много смертей
вас ожидает, почему каждый город должен
стать Иерусалимом, и каждый человек евреем,
а сейчас, в спешке, просто
собирай вещи, всегда, каждый день,
и затаив дыхание, поезжай во Львов, в конце-то концов
он же существует, спокойный и чистый, 
как персик, он везде.

ВИД НА КРАКОВ

Передо мною Краков в серебристой долине.
Ласточки несут его на длинных
воздушных косах. Грачи в чёрных плащах
присматривают за ним. Голодные пчёлы
жужжат в кустах черёмухи.
Кошки на крышах автомобилей на страже.
Прошедшее, и происходящее, аккуратно разделены.
Королевские мраморные гробницы, гробницы 
в усыпальницах, Бог в молитвах, пальцы
в кольцах.
Передо мною церковь Святой Катерины,
никогда не достроенная, (как черновой
набросок). Готические арки стремятся
ввысь, как лопатки сонных монахов
которые забыли, какое слово
пробуждает Господа. Неглубокая низина 
предо мною. Одинокая старуха жила
здесь и умерла не так давно от старости 
или от одиночества. Кто запомнит, какое тесто 
она выпекала, и ее злые глаза? Какой нации
принадлежит она теперь? Кто предоставил ей убежище?
(Паспорт потрепанный, глаза: бесстыжие) 
Чёрные тополя стоят рядом с нею 
и соловей, запутавшийся в листьях, репетирует,
как всегда, свои жемчужные пророчества.
По вечерам неуверенные полеты летучих мышей 
и их шаткие договоренности друг с другом. 
Передо мною Краков, серебристая долина.
Девчонка бежит, опаздывая на свою лекцию,
сквозь плотный туннель из деревьев.
В ее волосах вырастают лепестки пионов,
время вьет гнездо из нежности в ее волосах.
Она бежит быстро, но не сдвигается с места,
она всегда на том же месте,
под каштанами, которые сбрасывают старые листья
и у них вырастают новые.
Предо мною поблескивающая трава,
открытые перочинные ножички, скворцы как пионеры, горизонт,
другие города, границы, балконы, размышления,
 двусмысленности. Туман поднимается и рассеивается. 
Прекрасные тела церквей медленно покачиваются 
как воздушные шары. Их колокола, гордые,
с бронзовыми сердцами, издают паучьи звуки. 
Дети бегут по плитам, катя обручи, и солнце перед ними,
в поисках прохлады, скрывается в тени платанов.
Из труб бегут тонкие дорожки дыма, как если бы 
конклавы были всегда в сборе
и если бы даже жилые здания жаждали
присоединиться к ним в играх мироздания.
И я слышу песню, которая становится 
все громче, она растет в дворовых волчьих глотках
песня тех, кого забыли, обиженных судьбой
немых, пропавших, мертвых
голоса всех тех, кто тихо прожил жизнь,
я слышу, слышу, звуки музыки растут,
гвалт, рычание, молитва, колыбельная,
песнь тонущий кораблей, крики уцелевших.
По утрам иволги просят пить, по вечерам
совы рыдают и брошенные милки 
тоскуют в местном театре
и дикая песня вибрирует в таком количестве глоток
и заключенного, и полицейского в штатском
охватывает дрема, так же 
как бесконечную вселенную
которую на время взяли в местной библиотеке. 
 

ПЕРЕВОД С ПОЛЬСКОГО: АННА ГАЛЬБЕРШТАДТ

Анна Голубкова: ПЯТОЕ СЕНТЯБРЯ (ОТРЫВОК О ПЕТЕРБУРГЕ)

In ДВОЕТОЧИЕ: 34 on 04.07.2020 at 12:35

Мне снится Петербург
Мосты, каналы, арки
Проспекты, скаты крыш
Соборы, галки, мелкий моросящий дождик.
Три слога, два губных согласных, два рычащих
Питер – небрежно в разговоре
Санкт – на письме
Кому же я писала? Не помню.
Петербург не связан ни с каким лицом.
Он сам в себе, наверно, мы похожи
(просить прощение за наглость).
Я родилась не там, была три раза.
Достаточно ли повода любить?

После полубессонной ночи
Похожей на телеграмму с одними тчк
(У окошка кассы язык твердил лишь имя
Ни номера, ни места),
Я вышла на перрон, ища тебя глазами
Но – никого.
Как странно, ничуть не огорчилась
Было очень рано, особенно для тех,
Кто ночь предпочитает утру.
Прохладно.
Я села на ступеньку, открыла книгу,
В имени которой легко увидеть предсказание
а может – насмешку вечности,
Что в принципе одно и то же.
И сидела так, пока светлели окна,
Становясь из черных темно-синими.

Старушка подмела зеленые осколки.
Компания военных то дремала,
То низко гоготала.
Бритые затылки, зеленые мешки.
Два мальчика лениво целовались.
Преимущество прощанья ранним утром
В краткости объятий и последних взглядов.
А я сидела в обнимку с книгой и смотрела
На утренний вокзал
Как будто спящий.
Ни суеты, ни толстых теток
С огромными мешками
Ни сосисок, которые жуются всухомятку
И застревают в глотке
Ничего, кроме чистой охоты к перемене мест.
Но мне казалось, что я в конце пути.

Потом пошла на площадь.
Когда-то в дальнем детстве,
Я, кажется, была здесь вместе с мамой.
Но в памяти от этого визита
осталось только несколько теней,
туманных образов воспоминаний.
Я помню камни на дороге в Ропше
И жуткие развалины дворца,
Хотя, быть может, это было позже.
Ручей с прозрачною водой и разноцветной галькой.
Влажной тенью от низких веток
кустов по берегам.
Странное чувство, что все это????????
???????????????????
?????????????????????????????
?????????????????????
????????????????????????????????????

???????????????????????????????????
?????????????????????
?????????????????????????
?????????????????????
??????????????????????????????? во площадей.
А, может, это память по наследству.

Я шла по Невскому среди сумерек,
Тающих в наступающем дне.
Остановка троллейбуса,
Люди в строгих костюмах,
со странным разрезом глаз,
А дальше – магазины,
Огромные провалы окон
С надписью for sale
И я могла бы купить эти окна
и смотреть из них вниз
на толпу, на машины,
на другой берег реки под названием Невский.
Конечно, денег нет.

В витрине застыли манекены.


ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА:
Однажды при изменении формата старого-старого вордовского файла часть текста превратилась в знаки вопроса. И так как это была единственная сохранившаяся версия стихотворения, они остались навсегда как знак вмешательства неведомых сил.





















Дмитрий Драгилёв: ЛЕТО В РИГЕ

In ДВОЕТОЧИЕ: 34 on 02.07.2020 at 21:28

(МАКАБРИЧЕСКИЕ МАКАРОНЫ ПОД ПАСТЕРНАКОМ)

Слезятся дни, облезлой ночью
Следит за мной Помехин справа,
(Хотя по правилам он слева).
Ты летней числилась отравой
Во всей механике полива —
От пьедестала к многоточью,
От шито-крыто до разрыва,
До гнева, льющегося с неба.
Lamenti — признаки невзгод.
Исчезла очередь за квасом.
В ассортименте только Wasser,[1]
Но он далек от вешних вод.
С утра пораньше lietus līst[2]:
Король оранжевых и рыжих
На откуп отдал весь релиз
Дождям, что бьют по нашим крышам,
Здесь девяносто два денька.
Man liest[3] одну лишь книгу Ноя —
Вода, ни капли молока,
Всё парное, но не парное.
Спасут петушку с кукухом,
Еще не розданных слонов,
Неазбучной водой. Листаем.
Вот Голем-конь, на нем верхом,
Мазай и Зай, вот (в виде слов)
Тела из лета под мостами:
«Не одолела», «стал бомжом».
И схема старая — «Мэ» — «Жо»,
Верзо сияет на шалаве…
Кому «кап-кап», кому «сим-сим»,
Капут, капкан, разверзлись хляби,
Монгол на родине красив,
Латыш вздохнет и скажет “labi“.
А ты дудишь в свою свирель:
«Остановите поскорей».
Балбес, забыв про кергуду
И джигурду, и ерунду,
Зудит, твердя, что он еврей:
«Остановите, я сойду!»
Любой вмешается язык,
Но, как актеришко на съемках,
Истратив ведра и тазы,
Рад обрести любую емкость.
Я перестрою свой сарай
Под пункт приема стеклотары:
„В трамвае — лужи, kāp-sim ārā!“[4]
„А что снаружи?“ — „Vasara[5]

 

 

[1]              Вода (нем.)

[2]              Идет дождь (латыш.)

[3]              Читается, читают (нем.)

[4]              Выходим наружу (латыш.)

[5]              Лето (латыш.), в данном случае «фонетически» разложенное на немецкое was = что и   латышское  ara  = снаружи

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Юрий Андрухович: КАЛИНИНГРАД, 2000

In ДВОЕТОЧИЕ: 34 on 29.06.2020 at 07:42

/отрывок из книги «Лексикон iнтимних мiст»/

«Калининград — европейские ворота России», — прочитали мы, как только въехали в него, European gate of Russia. Хорошо, что они у неё есть, эти отдельно взятые и вынесенные далеко за пределы страны ворота. Петербург должен был стать лишь окном, а тут целые ворота.
Калининград — это место, где Prussia meets Russia. Хотя, скорее, наоборот — место, где Россия поглотила Пруссию.
Калининград и Кёнигсберг — это даже не Братислава и Пресбург, не Львов и Лемберг, не Вроцлав и Бреслау, не Франик и Станислав. Кёнигсберг — это остров величиной с гроб Канта, а Калининград — это Россия.
На железнодорожном вокзале, всё ещё немного прусском в своей архаично-архитектурной основе, нас принимали с военно-морским оркестром. Почему не с военно-железнодорожным — так и останется загадкой. Я же знаю, что у них там наверняка есть хотя бы один военно-железнодорожный оркестр! Как и военно-пожарный, военно-воздушный и воздушно-десантный.
Я никогда не забуду самое начало: как АБо заметил первый испуг в глазах западноевропейских коллег: кириллица! Кириллические буквы, все надписи ими, Юропиен гейт оф Раша — ужааааас!
Военно-морской оркестр оказался отнюдь не единственным оркестром в тот день. С вокзала нас повезли с милицией и мигалками к памятнику Пушкину. И там нас уже ждал оркестр народных инструментов, на 90 процентов укомплектованный балалаечниками. Западноевропейские коллеги (некоторые из них) пустились в пляс — само собой, вприсядку. Дирижёр и художественный руководитель оркестра (заслуженный артист Федерации) артистично и заслуженно тряс разлохмаченными на ветру патлами. Концерт под Пушкиным продолжался не меньше часа. Прошу прощения за неучтивость — я должен был написать «не дольше часа», после чего поблагодарить.
В тот день случилось ещё много всего. Помню митинг-реквием у вечного огня, где немецкие коллеги обречённо возлагали венки к монументу своим освободителям, ещё и благодарив за это. Благодарить следовало прежде всего маршала СССР Василевского за его гениальную тактическую задумку — начать штурм исключительно силами пехоты и в то же самое время провести артподготовку, вследствие чего потери пехоты от собственной же артиллерии оказались на порядок выше, чем предполагалось.
Помню также диско-шоу с гибкими блядовитыми девчонками на эстраде «Домского собора» и присутствовавшего там в первых рядах господина губернатора. Во время поэтических чтений последний внезапно проснулся, услышав украинскую речь, и с места пожелал, чтобы АБо почитал ещё, но что-нибудь из Тараса. Губернатор оказался земляком — не из Пруссии, а из Малороссии. Это огорчило нас и обрадовало одновременно.
Потом ещё одно диско-шоу (в стиле — как бы его обозначить? — блэк-фэнтэзи?) на газоне перед Башней Дона. Потом целый ряд застолий и морская прогулка с адмиралами и генералами. Нам было жутко безопасно за их широкими спинами. Нас никто и пальцем не тронул, хотя мы не всем нравились. От водки и корабельной качки у нас начались всяческие морские болезни, но мы выстояли.
Всё это продолжалось два дня и две ночи. В понедельник, с милицией и мигалками, нас отвезли на вокзал, где проводили с военно-каким-то оркестром. Калининградские девчонки висли на шеях у западноевропейских коллег и намекали на возможное продолжение. Западноевропейские коллеги в последний момент вырывались из их объятий и с перекошенными от страданий лицами уже почти на ходу запрыгивали в вагоны. Девчонкам оставалось лишь писать письма кириллическими буквами.
Поезд отправился в Вильнюс.
Иммануил Кант перевернулся в своём Кёнигсберге.


ПЕРЕВОД С УКРАИНСКОГО: ГЕОРГИЙ ЕРЕМИН





















Ия Кива: CZERNOWITZ

In ДВОЕТОЧИЕ: 34 on 31.05.2020 at 10:45

Архитектура Черновцов — высказывание столь яркое и самодостаточное, что его можно просто цитировать.

Ч1


Ч2


Ч3


Ч4


Ч5


Ч6


Ч7





















Юля Тимофеева: ДРУГОЙ ГОРОД

In ДВОЕТОЧИЕ: 34 on 31.05.2020 at 10:20

БЛОШИНЫЙ РЫНОК

На блошином рынке в Париже
есть всё:
Ложки, чашки, картины, гвозди,
африканские маски,
кринолин и штиблеты.
Пулемёты
времён Российской империи,
мумии рыб, саркофаги жуков,
орудия труда
неандертальцев…

Блошиный рынок в Париже —
другой город —
парижское Зазеркалье.

Здешние вещи
не тождественны самим себе.
Ложки, чашки, гвозди,
африканские маски —
символы утраченного времени,
пограничные столбы
между реальностью
и представлениями о ней,
знаки вещей.

На блошином рынке
предметы рассыпаны,
перемешаны как попало
в пыльных ящиках,
как наши воспоминания
в чёрном ящике черепа.

Что-то пропало,
скатилось на самое дно
памяти. Вот ключ без замка,
гвоздь без стены,
открытка
давно умершей адресатки.

Эти вещи всегда
больше, чем вещи.
И всегда красивее,
потому как скрывают в себе
и сам образ красоты.

Верчу в руках
старую деревяшку.
Безносая потёртая
птица от старых часов.
Знак птицы,
Знак песни,
Знак времени,
Знак дома,
Знак человека
И смерти.

Деревянная птица
отогревается в моих руках,
деревянная птица
поёт пять раз.

Гвоздь скрепляет дом,
ключ открывает замок,
открытку
взволнованно читает
молодая женщина.

А через минуту —
в руках
опять деревяшка.

Мёртвый знак живого
из парижского Зазеркалья.


ВИСБЮ

Я поняла, что хочу любить
кого-то намного старше.
Того, кто видел и познал больше,
того, кому некуда торопиться.

Например, тебя, мой город.
Ты бы мог быть мне отцом,
или дедом,
или прапрапрапрадедом.
Тысяча двести лет нашей разницы
разве помеха
для настоящей любви?

И вот мы вместе.
Я обнимаю ногами твои худые узловатые улицы.
Пальцами глажу сухую и бледную кожу
твоих приземистых домишек.
Целую усталые морщинистые камни
твоих старых стен.
Прикладываю ухо к сердцу храмов
и слушаю, как прерывисто бьётся время
в их колокольнях.

Каким ты был в молодые годы,
мой город —
богатым, сверкающим, шумным?
Торговые баржи искали прибыли
за твоими щедрыми стенами,
сменяя друг друга,
как продажные девки,
Но я не ревную.

Пираты и алчные воины
набрасывали петлю на твою
каменную шею, грабили,
выжигали клеймо
на твоей гордой груди.
Когда хожу по траве
твоих пологих склонов,
то ступнями чувствую шрамы,
которые уже не болят.

Но ныне всё в прошлом,
и словно дочке, или внучке,
или молодой любовнице
в сумерках
ты рассказываешь мне
свои истории,
а в окнах твоих домов,
как в глазах,
вспыхивают огоньки.

Утром мы просыпаемся вместе,
и твои чайки
путаются в моих волосах,
а горожане
спокойно и бесцельно блуждают
по тропинкам между руин,
словно мысли того,
кому некуда торопиться.


СЕРДЦЕ-КОМАРОВКА

Комаровка, как мне стать невидимкой
чтобы трогать всех твоих продавщиц
чтобы гладить им волосы
поправлять им чепчики
и потёкшую от духоты тушь
чтобы нюхать их кишки
чтобы гладить косточки
их копчёных скумбрий
чтобы брать в ладони картошку
гладкую чистую
клубень за клубнем
глядеть в её умные глазки
и класть обратно
на чаши весов

Комаровка, ты сердце этого города
свежее мокрое сине-багровое
синие фартуки величественных молочниц
багровые — королев
мясных островов
белые прожилки плотин
сырных владычиц
ты вся в этом вечном движении
юркие руки твоих хозяек
быстрые ноги покупателей
под куполом под навесом
ты сплошь желание
ты сплошь трепет

ты богатая, Комаровка
ты наполненная ты вся для нас
насыщай наши глаза
наши уши носы
наши пальцы
жаждут тебя
наши городские сердца
отбивают свой ритм
в унисон с твоим


ЗИМНЕЕ ЧТЕНИЕ

каждый год
перечитываю эту книгу:
слежу, как по белым и узким строчкам
улиц бегут черноногие пешеходы —
вылитые буквы Х (холод), Л (лёд) и Н (ночь),
тащат на санках детей: Ш-ш (шаркает
железо), глухо вздыхают взрослые
и звонко малыши, во влажной мгле
ярко фыркают дифтонги
фар

пунктиры шагов дополняют снег
волнистые оттиски полозьев
определяют тротуары,
при каких обстоятельствах
отступит уныние?

М(ост) над рекой начинает
новый абзац,
жёлтый автобус тащится
от фразы до фразы.
На конечной —
последняя точка: ты
ждёшь меня
с новой книгой.


ПЕРВОЕ СВИДАНИЕ

Я помню тебя таким —
широким, горячим.
На загорелой коже асфальта
поблёскивали миражи
взрослого пота.
Ты пах жарой и бензином.
Ты пах свободой
своей и моей.

Женщины в красных платьях,
женщины в белом,
женщины на шпильках лета
впивались в тебя и щекотали
голыми пальцами в босоножках.

Ты, разморенный солнцем,
урчал. Ты вздрагивал
под потоком машин.
Ты лежал
равнодушно и нагло
пуская кольцами дым,
в светлом костюме
сталинской архитектуры.

Ах, время никого не щадит!..

Тогда мне было семнадцать.
А ты
был проспектом,
проспектом Франциска Скорины*.


* В 1991-2005 гг. главная улица Минска носила название «проспект Франциска Скорины. Теперь это проспект Независимости. — Примечание переводчика.


ПЕРЕВОД С БЕЛАРУСКОГО: ИЯ КИВА





















Камила Яняк: ВАРШАВА

In ДВОЕТОЧИЕ: 34 on 31.05.2020 at 10:09

22

мой трамвай теперь уже не мой.
люди из этого города, не отсюда.
а люди не отсюда уже из этого города.
путь, пролегавший через под-стадионом*
и под-дворцом, был китайцем,
а до станции центр — метро нигде не было.
теперь все приезжие боятся приезжих.


* Какое-то время назад (преимущественно в 90-е) в центре Варшавы функционировали два вещевых рынка — возле Дворца культуры и науки и на Стадионе Десятилетия. «Под стадионом» и «под дворцом» — так отвечали на вопросы о купленных здесь вещах. Т.е. путь пролегал через «под стадионом» и «под дворцом», а не через стадион и дворец культуры. – Прим. переводчика.


ПЕРЕВОД С ПОЛЬСКОГО: ИЯ КИВА





















Катажина Сьлёнчка. ПАРИЖ, ЛОНДОН, НЬЮ-ЙОРК 24/7

In ДВОЕТОЧИЕ: 34 on 31.05.2020 at 00:16

ПАРИЖ, ЛОНДОН, НЬЮ-ЙОРК 24/7

воздух слишком густой для наступления ночи
поняла это только здесь
в печальных городах, не знающих сна

возможно если перестану бежать
стану чем-то большим нежели светлый волосок
на краю гостиничного умывальника

где-то между тропиками
посреди взлётно-посадочных полос есть места
не отбрасывающие тени

я хотела бы их отыскать
чтобы вспомнить как так случилось
что я полюбила раздеваться перед чужими
слущивая эпидермис c очередного участка земли


РАССВЕТ НА ОКОННОЙ РАМЕ

вслушиваюсь
что-то вроде света
разлепляет птицам крылья

временами тут очень тихо
прекращается ветер и шелест пальцев
на коже

господствует голод

когда не могу заснуть вовремя
замолкают деревья по ту сторону дороги
их ветки белые как кости
означают следы дома
о котором почти ничего не знаю


ПЕРЕВОД С ПОЛЬСКОГО: ИЯ КИВА





















Яков Подольный: УСЛОВНЫЙ ПЕТЕРБУРГ

In ДВОЕТОЧИЕ: 34 on 30.05.2020 at 18:21

1.

В порту
Перекатываю во рту.
“Женерегреторьян”.
Пьян.
Без регрет.
Регреты врезаются, как кометы,
В памятные предметы.
Нет, ничего не жаль.
Мне это все бьянэгаль.
Ойнамо шыкыдым шыкыдым
Только дым только дым.
Боинг мчится по полосе.
Жемефудепассе.
*

2.

Маленький мальчик
Вышел на площадь Стачек,
Заглянул в свою детскую душу
И нашел там грушу.
Нашел там тряпочный запах подъездов,
Дворец каких-то и чьих-то съездов,
Нашел леденец на палке,
Нашел мертвеца на свалке,
Нашел там, что птичку жалко,
Нашел бетонную балку,
И увидел, как девы-весталки
Всходят с Верховным на Капитолий.
И понял что никогда,
Нет, никогда-никогда.
Не зайдет
Она
Звезда
Пленительного несчастья.
*

3. «Центон из Лидии Клемент»

«Ты жди меня вечером в Летнем саду».
Вот я и жду, вот я и жду.
Стрелки беспокойные бегут,
Сколько жду я тягостных минут.
Проходит так и час, и два, и три,
Гаснут надежды мои.
И лебеди плавно скользят по пруду
В Летнем саду
Нева в туман закутала мосты,
Ну, приди, где же ты, где же ты?
Слышишь, не верю, я в это не верю,
Песенкой грусть не измерить.
Дни пройдут, а за ними пройдут года,
Навсегда. Навсегда. Навсегда
«Ты жди меня вечером в Летнем саду».
Вот я и жду, вот я и жду.
*

4.

Где Московский пересекает Обводный
(Кто кого? «мать бьет дочь»)
И на Фонтанке,
На дальнем мосту с этими каменными ларьками,
Черные воды и рыжие струйки огня:
Это писают в воду ангелы
Ровной шеренгой
С гранитного парапета.
И дует ветер,
Дыбятся новостройки,
Болят суставы,
Между блоков зияют швы,
И тоскливо свистят панели.
За это сгорают клены
Пятиконечной ничьей звездой
Пламенно-ржавой.
И от этого блекнут и лупятся коридоры
На факультетах.
«Барышня, Смольный»
Артефакт какой-то другой эпохи
Вместе с заливистым смехом
Сталинских хохотушек,
Рожденных в тысяча девятьсот
Тридцать пятом или тридцать шестом,
Вместе с абсурдным блеском-бурлеском
Советских фильмов
И всех этих присказок
И присловий, крылатых фраз.
Они тускло светят.
Их план содержания затемнен.
В Смольный по Блюменштрассе,
Промзонам,
Где уже не идут поезда, но ходили;
К Манежу.
Есть те, с кем был раньше нежен,
Есть те, кого раньше любили,
К кому ходили всегда через мост,
И от кого уходили,
И есть пресловутый след на колонне
И сторона, которая при … наиболее… и так далее
И дует холодный ветер с Невы:
«Увы нам всем нам, увы, увы…»

Но не надо расстраиваться с горяча,
Это все ангелова моча
И кленовый дым.

Так победим.
*

5.

Каждая точка поверхности,
Принимающая наш вес, –
Ворсинка миро-горизонтали,
Которую мы
От люби к весомости
И разным утяжелителям
Ошибочно приняли за падение.
*

6.

Докладываю об обстановке:
Бинарные оппозиции все мерцают,
Как неисправный экран,
И канючат миллениально:

Незачем нас посередине гильотинировать
Мы бы, если по-нашему, и фонему бы упразднили
Как пережиток прошлого вроде тапок.
Счастье для всех и пускай никто!
Выступаем за против отмену
В пользу вместо старого языка
Он рваный и неприятный,
Нам купили его на вырост в секонде-хенде
И у нас теперь отовсюду торчит,
Что смысл — только короткий эффект,
Не длинней оргазма.

А ваше тяжелое старое небо
Тает, как эскимо,
Влажное, как между ног у моей подружки.
Ваш холодный унылый космос потеет
И роняет капли с чудесных своих ягодиц
И с розочки крайней небесной плоти.
По лобовому у этого кадиллака
Размазан млечный камшот.

Мы раскопали на даче предков
Мы их выкопали и отмыли.
Некоторые были даже почти непорченные
И не пахли

Самое страшное позади.

Нам теперь некуда торопиться.
Если снова переродиться,
То уж лучше маечкой, сшитой станками
И полу-девочкой-автоматом,
Или раковой клеткой,
Или пакетом внутри кита.
Все, лишь бы только не эта парадоксальность,
От которой все время хочется плакать.

Не для того мы так долго катились
Румяным кругленьким колобочком.
Нет уж, дудки, не для того
Мы так долго освобождались.

И вообще, таких вот, как ты, пушистая,
Мы раньше на шубы пускали,
А теперь — с некоторым содроганием —
Наблюдаем в Зоологическом,
Прекрасно таксидермированных.

Так что нечего, Патрикеевна,
На нас тут зубами клацать.
*