:

Archive for the ‘ДВОЕТОЧИЕ: 25-26’ Category

Анна Соловей: ГЛЮК

In ДВОЕТОЧИЕ: 25-26 on 13.01.2017 at 17:37

        В темной ванне, замерев от тикающего страха, я ждал, когда проявятся первые нечеткие контуры на мокром листе.
        Это было давно, чудо исчезло, время ожидания истекло, как вытекает из дырочки вода, теперь между нажатием кнопки и явлением фотографии не просунешь иглы. Я вырос в маленького человечка, фотографа, которого зовут снимать семейные торжества и свадьбы.
        «Детка, чесаться будем потом»…
        «чуть– чуть улыбнитесь, не так широко, мы не в цирке»…
        «извините, у вас парик съехал»
        «Раз-два – по-це-луй, еще… еще… я не успел щелкнуть, молодцы»!
        «Жених, у вас помада на щеке, вот салфетка».
        Сбить меня с толку трудно, но сегодня я готов был удрать с рабочего места, не получив денег, хотя, в принципе, только ради них я терплю всю эту мутотень.
        Жена виновника торжества в бархатном черном платке со стразами, повязанном почему-то на деревенский манер, и делавшей ее голову похожей на туго спеленутого младенца, шла быстро, обогнав остальных на несколько шагов, и бессмысленно озиралась вокруг. Искала глазами того, кого нет. Впрочем, он присутствовал здесь в виде тела, которое несли за ней четыре мужчины. Ей подобало бы идти сзади, но она решительно возглавила этот поход к месту последнего упокоения. Этот поход и тело, завернутое в белую ткань, – тут не хоронят в гробу, – были уже надежно со всех ракурсов запечатлены мной, мертвое превращено в мертвое, и на этот раз у меня не было чувства, что я накалываю в гербарий живых бабочек, приговаривая их к вечной неподвижности.
        Мужчины, несущие отошедшего в мир иной, – пусть длинно, но я не выношу слово «покойник»! – и остальные, идущие позади, а их собралось довольно много, вдавливали головы в плечи, стыдясь смотреть на голое, без слез, тупое горе жены, которая помимо своего дерганья головой, еще и безмолвно размахивала руками, будто звала кого-то. А тут еще дождь начал капать, проклятый дождь. Эк их тут скукожило, лица серые, капюшоны нахлобучены, поди сними красиво…
        Мне нечасто приходилось бывать на похоронах. Но обычно родственники вели себя вполне пристойно, если и рыдали, то всегда оставались в рамках разумного. Эта же моя клиентка, была совершенно сумасшедшей. Возможно, потому что на ее совсем нестарого мужа такая зараза напала внезапно, они жили себе и ничего плохого не ждали, не так, как тоскливо ждут старики, пока время не обволакивает их наглухо и делает совсем неподвижными.
        Она позвонила вчера и заказала фотографии похорон, сказала, что родилась в каком-то небольшом русском городе, и там у них принято делать семейные фотографии у гроба. Я согласился. Похороны не менее важная вещь, чем, например, свадьба или роды. Какая мне, вообще разница, что снимать? Так я тогда подумал, но теперь понимаю, что свалял дурака. Не дай бог еще таких клиентов. Я даже не смогу узнать ее, помню только фигуру, потому что она была хороша в черных джинсах и обтягивающей короткой черной куртке, я обратил бы внимание на такую фигуру просто в трамвае или на улице. Зачем ей эти фотки у гроба, не хватило воспоминаний для семейного альбома?
        Никогда она не знала наверняка: вернется он или нет, и когда он уезжал, она по странной рассеянности, то лила кипяток прямо себе на руку; то сжигала волосы, прикуривая от газовой горелки; однажды она так лихо прищемила палец, что с него сошел ноготь, потом вывихнула лодыжку – что угодно,– лишь бы меньше горело внутри. Она хотела поставить точку этими фотографиями, чтобы убедить себя в минуты сомнений, что он не сбежал, не уехал, послав на прощание, как обычно, отвратительный воздушный поцелуй, приводивший ее в бешенство.
        Вот, уже опустили, каждый кидает горсть земли в яму. Большая группа с венком, сослуживцы, наверное, – возьмем их общим планом. Двое из них вдруг засмеялись, кретины, все испортили … щелкнем еще разок. Всё, засыпали… стали в круг, начали речи толкать, я не прислушивался, хочу спать спокойно. Лучше сделать побольше снимков, а то претензий не оберешься.
        Мы договорились расплатиться тут же на кладбище, я ей флэшку, она мне деньги.
        «Покажите, что получилось?»
        Я показал прямо в окошке фотоаппарата, вроде довольна была, качала головой, и вдруг как вцепится мне в руку, будто клещами захватила, больно прямо, и не могу оторвать ее от себя. Истеричка.
        «Что это? Когда ты снимал?»
        «Сейчас снимал, не видите, вон один к одному!»
        Я махнул свободной рукой в стороны группы, которая так и оставалась стоять так же, как на последнем снимке.
        Только фотка-то была не один к одному, вот в чем штука, я не сразу это понял, смотришь и видишь то, что должно быть, а на самом деле оно совсем не так. А должно было быть вот что: группа с венком, блондинка в темных очках, женщина в зеленом пальто и черном шарфе, потом дед …но на моей фотографии между зеленым пальто и дедом стоял какой-то лохматый веселый мужик и обнимал женщину в зеленом пальто, мало того на плечах у мужика сидела девочка лет пяти в легком платье, совсем не для этой погоды. И вот что странно: мужик с девочкой вроде позировали мне, улыбались, а зеленое пальто, нет, не улыбалась, стояла, упершись взглядом в землю, вот как сейчас стоит.
        «Ну, что вы вцепились в меня, – говорю, – ну не заметил я как этот мужик вклинился, отпустите, я сотру и все?»
        Тут эта дрянь вдруг со всей силы выдергивает у меня фотоаппарат, шнурок, на котором он держался порвала, вот до чего дошло, и несется к этой в зеленом пальто. Вытолкнула ее из толпы и фотик мой ей чуть не в нос сует.
        «Я тебя убью, сука! Убью сука, прямо сейчас! Хватит! Я так и знала, что у вас есть дети! Ублюдки!»
        Эта в зеленом тоже в мой фотоаппарат вцепилась, видно было, что ей тоже что-то в этой картинке не понравилось, но сказать она ничего не успела, потому что вдова резко вскинула руку и, вот, тварь, заехала ей в лицо, прямо моим кормильцем, да я вас всех тут вместе зарою с вашими разборками, сдохните, но без моего фотика. Хрен вас волнует, что мне тоже кушать надо!
        Я момент улучил, выхватил фотоаппарат и ушел на фиг. Объектив в крови немного, но слава богу, цел. Меня чуть удар не хватил, когда я увидел, что она им заехала, со стеклом уже можно было бы попрощаться. Такого непотребства я еще на похоронах не видел. Неуважение к усопшему и вообще… Я тоже человек, хоть и живой пока, приехал черт знает откуда, проторчал два часа на холоде, ангину почти заработал, и все коту под хвост. Может, совесть у нее проснется, но вряд ли, не стоит даже губу раскатывать.
        Я шел к выходу под дождем, и, стыдно сказать, чуть сам слезу не пустил, так себя жалко стало, все из-за этого мерзкого дождя!
Как назло привязалась еще бабка-попрошайка, стала ныть, у меня мелочь какая-то была, я выгреб даже из кармана, а потом с досады не дал ей ничего, сам сегодня не солоно хлебавши. Она тоже разозлилась, говорит, «Нечего тут с аппаратом бродить, аппарат твой мертвяков из земли тянет». Вот смешная. Я на нее объектив направил, она быстро в сторону сиганула. У меня даже настроение немного поднялось.
        Вечером звонок, женский голос.
        – Мы с вами виделись сегодня на кладбище. Но это не я вас приглашала. Дело в том…
        Я ее перебил.
– Вы были в зеленом пальто?
– Да, я была в зеленом пальто. Вы скажите, сколько вам остались должны, я больше заплачу. Продайте мне флэшку, пожалуйста, или пошлите по электронной почте эту фотографию.
– Только одну фотографию?
– Да.
– Может, и пришлю. Только скажите, из-за чего галдеж там поднялся? Что там за мужик с девочкой?
– Это он.
– Кто?
– Ну, вы не поняли? Вик. Который умер.
– Чего?! Это труп, да? Который закопали? Вскочил вдруг и полез обниматься! Вы там все чокнутые?
        Она молчала, шуршала чем-то на другом конце провода. Я думал, разговор закончен, но она все-таки голос подала. Сырой такой голос.
– Наверное, чокнутые. Я думала, вы что-то знаете.
– Ну, конечно! Я ведь самый главный по зомби в нашем городке. Хорошо, этот мужик – он …ммм… усопший. А девочка?
Ваша дочка? Что она там орала, его жена?
– У нас не было детей… я не понимаю уже… мне казалось, что у нас нет детей.
        Ей казалось!
– Знаете что? – я ей говорю. Все это глюк, технические помехи. Поняли? Иллюзия. И мой телефон тоже иллюзия, запомнила? Иди к черту!
       &nbspЯ ее отключил, а сам как болван на экран смотрю, я туда уже все перегнал, на всякий случай. Что они за пургу несут, ведь четко видно, как лохматый мужик обнимает эту в зеленом пальто, а у него на плечах девочка, и девочка эта, хоть разорви меня, просто очень на эту в пальто похожа. Не пойму, что за засада такая? Единственное, что я могу сделать, и я это сделаю сейчас, я тебя, мужик, сотру с большим удовольствием отсюда напрочь, и с флэшки сотру. Посочувствуйте-ка ему бедному, помер. Две бабы его поделить не могут. А я тут сижу, как собака в конуре, слово некому сказать.



































Борис Херсонский: СВЕТОПИСЬ

In ДВОЕТОЧИЕ: 25-26 on 13.01.2017 at 17:28

***
Русская светопись А.Вайнштейна. Городъ Одесса.
Светопись — фотография, если кому непонятно.
Дамы на фото не стесняются лишнего веса.
По краю картонок — блеклые ржавые пятна.

На заднем плане — бокал и бутылка портвейна.
Резной буфет: львы — подпорки, на дверцах — гроздья.
Русская светопись в надежных руках Вайнштейна.
Сейчас вылетит птичка в канотье, с элегантною тростью.

Вылетит, на трехпалых лапках станцует семь-сорок,
И нырнет обратно в ящик, в дыру объектива.
Русская светопись, еврейский, одесский морок.
Сидите недвижно, дамочка. Я сделаю вам красиво.


***
открываю альбом присматриваюсь к фотоснимку
человек стоит с болезнью своей в обнимку
пожелтевший с фотобумагой выцветший чуть живой
насколько это позволено изображенью
стать снимком легче чем становиться тенью
легкой прозрачной дергающейся кривой

ставлю пластинку в скрипящем церковном хоре
плачется прячется гордое горькое горе
соло сопрано называется птичкой голос звенит
да исправится молитва моя да направится в переводе
пред лице Твое а при ясной погоде
слово как солнце чуть помедлив восходит в зенит

открываю книгу сюжет известен и все же
как в детские годы холодок пробегает по коже
восемнадцатый век заполняет тесный мой кабинет
ямб звенит привычный колокольный четырехстопный
длится стих слишком торжественный и подробный
и часы отбивают время которого больше нет


***
Три фотографии на стенах.
Людей ушедших шелуха.
В их пожелтевших плоских венах
кровь неподвижна и суха.

Они стоят, не улыбаясь,
под пиджаками напрягаясь,
прямые руки опустив,
и смотрят — прямо в объектив.


***
На табуретке — мальчик.
В руках у мальчика — мячик.
Мальчик держит мячик, как автомат — автоматчик.
Рядом вполне реальный спасательный круг.
За спиной декорация — изображение порта.
Плывет по волнам «Аврора» — какого черта,
как она в одесском порту оказалась вдруг?

Да, на круге надпись «Одесса».
Маяк тоже, вроде, местный.
Мальчик — уродец, но для мамы — прелестный.
Так зачем художник «Аврору» намалевал?
Стояла бы тихо на военно-балтийском приколе,
а мальчик бы вырос и учился бы плохо в школе,
а в Армии бы служил старательно — наповал.

Художник от слова худо
сотворил великое чудо:
«Аврора» плывет в Одессу, в которой покуда
еще никто не построил Зимний дворец и столп
Александрийский Дворцовую площадь не украшает,
а обнаженный мужчина лошадь не укрощает,
и не слышно победного рыка революционных толп.

Быль обернется сказкой,
холстиной, масляной краской.
Мальчика воспитают как надо — битьем и лаской.
Город уступят немцонацистам года на три,
а потом вернут, и станет город героем.
И взрослые мальчики пройдут по городу строем.
И «Аврора» выстрелит скоро — держу пари


***
Ее муж был владельцем фотоателье
на углу Полицейской и Преображенской.
когда они оставались одни,
он фотографировал ее в белье
или – во всей ее силе женской.
Альбом прятали от родни.

Это был отличный альбом. Переплет
из тисненой кожи. Застежка из меди.
как у церковной книги. Обрез золотой.
Перегорит, перемелется, переболит.
Ломберный стол. Край чашки в помаде.
Прошлое в дырах, поди его залатай!

Она щипала корпию. Перевязывала бинтом
ужасные раны. Носила фартук с косынкой.
Два красных креста – на груди и на лбу.
Легко догадаться о том, что случилось потом.
Я помню ее старухой с идеальной осанкой.
Она никогда не жаловалась на судьбу.

Он скончался после войны. Георгиевские кресты
Были проданы вскоре. На стенах этого дома
было много ценных картин. Старинный фарфор.
Иконы, ковры, шпалеры
Никто не знал, что у хозяйки было две наготы:
под одеждой и под переплетом фотоальбома.
По вечерам у нее сходились коллекционеры.
Пили кофе. Мололи вздор.


***
Прохожу на барахолке мимо патефонов тридцатых годов
которые заводились, как машины тридцатых годов
массивные ящики с ободранным дерматином
но каждый прибор исправен и к работе готов
купи и слушай вечером перед камином
благо есть пластинки с наклейками разных цветов
и жизнь похожа на шкаф с вещами пропахшими нафталином
но кроме запаха или звука не остается следов

патефоны стремительно дорожают и дорожая они
стоят неподвижно поскольку в такие дни
покупатель проходит мимо ведь ежели разбираться
я и есть покупатель есть и другие они
подзаборная голь чуваки чудаки выражаясь вкратце
вот пластинка с гимном Боже царя храни
рядом с лирической песней жестокого наци
вставь иглу заведи патефон рычажок поверни

и сквозь шум и треск едва разбирая слова и мотив
постоишь минуту покорно голову опустив
поднимешь с земли стопку винтажных фото
пожелтевшие лица тех кто смотрел в объектив
механически перебираешь бормоча непонятное что-то
об огромной камере поставленной на штатив
о несговорчивой тупости антиквара известно жмота
и музыка вместе с речью стекает в незримый отлив


***
кабы не фотки, мы бы не знали, что были лица,
а не только книжки сберегательные и трудовые
мы не знали бы что существование наше продлится
в негативе и в позитиве и как будто впервые

в красном адском свете фотолабораторий
нами займутся поочередно проявитель и закрепитель
и сколько сентиментальных и забавных историй
расскажет потомкам смиренный фотолюбитель

любишь храни не любишь порви вариант верни и эта
надпись с ошибками чернилами на обороте
обессмертит безымянное имя горе-поэта
чья рифма как вишенка в блеклом столовском компоте

в жизни бывает всякое не забывай меня и конечно
вечно буду помнить твои блузку сережки и косы
но косы острижены сережки проданы ибо ничто не вечно
даже военные в черных формах матросы

даже в зеленой форме солдаты и офицеры великой
все еще отечественной войны с беспощадным гадом
и только на фотках лица на фоне белоснежной безликой
отчизны что начала кровью и вскоре кончит распадом


***
На фоне нарисованных пейзажей
мы видим много разных персонажей:
матроны, вдовы, дети, старики.
А позади — невиданны красоты —
тут рай земной, небесные высоты,
вот и река, и верба у реки.

Костелы или милые церквушки,
пейзажи, как белье после просушки,
свежи и чуть нелепы, как всегда.
Глядите, братцы, если разобраться,
мы все живем на фоне декораций:
кувшинки, пруд, девица у пруда.

Картинами украшенные стены
не более чем старый задник сцены,
а то и ателье минувших дней.
Неловкие и резкие движенья
не стоят мысли, боли, напряженья,
и негатив — дыхания родней.

Мы все живем на фоне черно-белых
пейзажей и церквушек пустотелых,
картонных облаков, лесов, полей.
Два измерения, теперь излишне третье.
Спрессованное прошлое столетье.
Готические крыши тополей.


***
На фотографии деда за спиною, на книжной полке
скрестившая руки фигурка, как положено, в треуголке,
на фото дед втрое младше, чем я теперь.
На том же фото — среди прочих диковин
граммофон, пластинка — по-видимому, Бетховен,
по крайней мере, судьба упорно стучится в дверь.

Попробуй не отвори! Все равно разметает по свету
тех, кто сидит за столом, читая газету,
или в крайнем случае книгу — Франс или Соловьев,
тех, кто идет к Абраму в ателье на примерку,
тех кто кладет салфетку на этажерку,
тех, кто сочиняет сказки про рыбалку-хороший-клев.

Что могу я сказать своему предку или герою —
его уже нет давно, но меня он моложе втрое,
человек двумерный в пиджаке и пенсне
по причине дефекта зрения или для форса?
За столом укрыто все, что пониже торса.
Впереди все то, чего не увидишь и в страшном сне.

Негативы всегда сохраняются — надпись на обороте.
Негативы того о чем мыслите и для чего живете,
но где же они хранятся? В земле иль на дне морском?
Или в заоблачной дали разбегающейся вселенной?
Должна же быть хоть пластинка с негативом нетленной,
чтобы новая жизнь из нее проклюнулась белым ростком.

Странно, но я хотел написать о Наполеоне,
о его уголовном кодексе, о порфире и о короне,
злодейской — Пушкин писал — на галлах скованных — так,
О том как гнали его из Москвы морозы,
о том, что он был — матерьял для толстовской прозы,
поверх которой лежит мутный советский лак.


* * *
Процесс выцветания старых фото
иногда превращается в высветление,
растворение в свете.
Хотелось, чтобы нечто подобное
происходило с нашими душами
прежде чем они сольются с фоном
и станут вовсе неразличимы
по крайней мере, со стороны.



































Вадим Кейлин: РАЗОРВАННЫЕ СНИМКИ

In ДВОЕТОЧИЕ: 25-26 on 13.01.2017 at 17:22

face 1 / unsafe

стиль жизни — штиль

и почтовых бутылок длиннее ряд
всё сложней найти писем новый сорт
письма выпиты воды давно стоят
посейдень их бог одиссей их мёртв

даже почерк его безвозмездно наг
и читать желания между строк
никакого желания ясно так
одиссей мой мёртв пустота мой бог

в левом глазу
осколок красного бутылочного стекла
жизнь видится в розоватом цвете
но больно колется

в левой руке
вместо чёток
колода дешёвых пластиковых карт
она же для гадания
от постоянных
прискосновений
перебираний
раскладов
изображение тускнеет
покрывается белыми пятнами
стирается окончательно

так однажды
увидеть в прошлом настоящем и будущем
пустоту

no page to display
no place to go
my god
he loves me
he’s sittin’ on a j-bow
of a wild card
a joker-jesus card
my wild god
with a bow
my eros

ember
dismembered
disremembered


desaturated / yesterday

на языке горчит
сталью
послевкусие предвкушения
в здешних местах оно
зовётся возвращением в реальность
вернее
в параллельные реальности точек
солнцеворота А и Б
между которыми мечется это огненное колесо
моей фортуны
от весны к весне
всё своё солнцестояние
пробуксовывая в тополином полусне-
ге-

-ройствуй мечи наточены
манера речи и прочего
таёжный сон разрывной гранит
утробное ррры в животе бурчит
наружу просится

ни тишины ни отдушины
бестучно лето бездушное
и сладу нет белый пух магнит
и каждый шепчет не промолчит
— о чём ты думаешь?

— о смерти, естественно
действительно — куда уж естественней
как замочная скважина для уменьшившейся Алисы
с одной стороны — чего?
с другой стороны
когда в темноте
пытаешься найти выключатель
(с другой стороны!)
кажется
что проводишь ладонью по спине
(с другой стороны — чего?)
но всё равно
всё рано или поздно
приходит к свету
и пустоте
от растворимого кофе остаётся одна улыбка

джокер
тотемный божок
болевой шок

крибле крабле
в ту же реку
на те же грабли

так и придумал себе любовь
только на взаимность
не хватило воображения


face 2 / such fate

такое нелётное лето
нетленная пыль и жара
сидя в кафе
услышать hey pal

обернуться

no turning back now
you know

имя
иеремия
звучащее как болезнь
как приступ мигрени
oh my beloved jeremy
от этого умирают?
tell me jeremy
имя
звучащее как сирена
как предупреждение
caution
do not enter
jeremy
имя
манящее как песня сирены
к скалам
like song of serenity
of welcoming sky

нелётная погода what a heat

а мы застыли лопухами в марте
в горячем и горчащем аромате
такого неуместного мате

не лучше ль с чашкой кофе в интернете
вторичный мир так искренне инертен
но как всегда не так не там не те
no time to

уже ли время?
моё время
jeremy?
моё имя
jeremy?
tell me jeremy
my joker jeremy
my joking god
he loves me


retouch / torture

уйти в себя
посмотреть
что из этого выйдет
свой мирок запереть на щеколду
навесить амбарный замок
и не слышать

как по воде идёт дождь
и рассказывает сказку
о возвращении блудной капли
о воссоединении с океаном

перезвон перегной перезной
переливни прошедшей весной
летом с Леты туман среди крон
now you see it and now you don’t

зреют яблоки сохнут круги
на воде берега береги
свежесть взгляда на старый приём
всё o’k океан окоем

ока слабость на мили ни зги
с глаз долой а на память замки
это драма и травма и храм
это лето исчезло в туман

где те яблоки зреют круги
под глазами искание зги
now you see it and now you don’t
искус взгляда причастие вод

ненависть
не на весь
мир но
мерно
размеренно
розмарин
базилик
безликие
пряности
перенести
на холст
охрой
игры
словесные игры
и не более
и не больно

уйти в себя
убедиться
что все мы там будем

просто чтобы закончить верлибром


sepia / …in peace

как битый кафель скрипит под ногами
как битое стекло
горящие угли
ржавые гвозди
мне остаются видения мне остаётся память
мне ничего не остаётся
кроме
ничего не остаётся вообще
утопая в июльском громе
осколки вещей
обрастают травой
пустота впереди становится полем
за спиной два летних месяца два крыла
носа разрез глаз
и надтреснутый голос бамбуковой сякухати
как битый кафель

oh sinnerman where’re you gon’ run to

или это просто разбег
ангела

who’s who
the face
such fate — unsafe
the same
the time
my time
jeremy

стоило ли
так бояться вторичности
что
не быть банальным в словах
стало
не быть банальным в чувствах
стало
с ног на голову
и пошло по головам

no branch to hang
no bough
strong enough
no faith
strong enough
he loves me?

i don’t know
but i know this has come to an end


postscriptum

из трёх минут выбираешь ту
в которой меньше воспоминаний
в которой правилам вопреки
цвета меняются на святых

из трёх дорог выбираешь путь
от самых горьких до самых ранних
из точки в ночь в немоту строки
умело врезав второй язык

цитата в тему как в руку сон
как ключ в замке колокольчик дверца
как в старой комнате пыль летит
на свет мелькнувший меж облаков

мои же строчки как под окном
скулить по-пёсьи пусти погреться
но дом заброшен и гром гремит
и фраза рвётся на полусло…



































Василина Орлова: ФОТОГРАФИЧЕСКИЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

In ДВОЕТОЧИЕ: 25-26 on 13.01.2017 at 01:35

ПРИМЕТЫ

Что выдаёт фотографии того времени,
Так это очки.
Восьмидесятые, закрывающие пол-лица,
Семидесятые, не скрывающие лица,
Шестидесятые, с тяжёлыми рамами,
Вуалехвостыми глазами.
А это а это
Жемчужина нашей коллекции,
Эолин Эоло,
Двадцатые годы
Двадцать первого века:
Любили мазурку и кадриль,
Пользовались мобильными телефонами,
В кафе подавали стеклянные банки Маргариты,
Считалось красиво.


СЕЛФИ

Саломея, слегка алея,
Постит селфи.
И Сапфо, надев сапфиры,
Постит селфи.
Суламифь, насурмив брови,
Постит селфи.
Иродиада, надев наряд,
Постит селфи.
Иродиада,
Лучше не надо!
Будь селфи-фри,
Иродиада!


НАДЕЖДА

Не только все умрут —
И ты, несчастный шут,
Скрывающий лицо от ветра в переулке,
Закуривая черно-белую сигарету,
Но вдобавок
Я прочитаю
Об этом
Не где-нибудь, а здесь.
Где пышный и жалкий
Сборник
Твоих почти домашних фотографий
С каких-то этих твоих лит, прости господи, мероприятий,
Не то с зонтом в руке, не то с вороной,
Вырастающей из головы, сидящей на ограде,
И случайным взглядом с полузакрытыми глазами,
Драгоценный
Архив твой,
Бесполезных твоих энциклик и цикад собрание
И циркулярных пил задумчивые звуки
Перелистаю в тот же день,
Но записи, которую хотела,
Я так и не найду. Одна надежда,
Что будет ещё как-нибудь не так.


ВОСПОМИНАНИЕ

На этой желтой фотопленке
И в этой тесной комнатушке
Одно и то же мне виденье,
Как на бобиновой катушке.

В стенах покинутых, забытых
На старом вытертом диване
Сидим перед столом накрытым
Мы с бабой Валей.

Ещё я думаю по-русски.
Ещё я знаю, как всё просто.
Тень молодой моей старухи.
Тень пергидрольного подростка.

Украдкой курит на балконе:
Уснул надзор и кот Василий.
Утих вечерний гам знакомый.
Утих пожар кленовый синий.

Ночных курантов бой далёкий.
Зелёная отстала краска
С балконного окна. Глубокий
Короткий летний сон Ангарска.



































Василь Махно: ФОТОГРАФИЯ 1969 ГОДА

In ДВОЕТОЧИЕ: 25-26 on 13.01.2017 at 01:30

Для фотографии надо было подстричься
– так считал дед и целое семейство –
Поэтому меня привели к соседу –
        он переговариваясь с дедом
        вынес из хаты старое кресло
        старательно вытер его ладонью –
        прикрикнул на кур –
и усадил меня –
        кресло было высокое на тонких ножках
        и мои ноги болтались над землёй –
парикмахер сказал что это кресло кто-то привёз
        то ли из Вены то ли из Кракова
        когда вернулся из Германии с заработков –
        после первой войны.
Он вынул замотанную в белое полотно машинку
несколько раз нажал на серебристые ручки –
        заскрежетали металлические детали –
что-то продул –
        расчесал мои волосы и начал стричь:
или машинка была не смазана
        или он только выдавал себя за умелого парикмахера
но всякий раз когда он –
        словно коршун – нырял в мои волосы
у меня выступали слёзы и не было сил терпеть
        дёрганья этой машинки.
Минут через 15 – измучив меня –
        позволил встать и пощупать остриженную башку –
тогда была такая мода: всё выстригали –
        оставляя лишь клок волос –
        который называли «гривкой»
Возле венского или краковского стула
        лежали остриженные космы
        в которых уже ковырялись куры.
– я знал о парикмахере почти всё:
        и то что он бросил первую супругу –
        и что потом нажил ребёнка
        с кем-то ещё из своего села –
– и что к нашему прибился недавно –
        женившись на засидевшейся девахе –
        у которой была только старая бабка –
        и недобрая слава.
Из-за этого я не любил у него стричься,
        но дед считал его хорошим мастером.
Дед приглашает его «на сто грамм»
        ведь денег за это никто не берёт
а его некрасивая – но уже на сносях – жена
        наказывает чтобы баба пришла нанизывать табак.
У меня за шеей полно прилипших волос и я всё время
        пожимаю плечами и стряхиваю их ладонью.
В воскресенье – после похода в гости –
        на скотный двор выходит наша ближняя и дальняя родня –
        фотографа ждали долго –
        он опоздал и был не слишком трезвым –
        Всё семейство становится бок о бок –
        чрезвычайно серьёзные – в праздничной одежде
        и пристально смотрят в зрачок фотоаппарата –
        несколько щелчков – и готово.
Но моя баба кричит фотографу
        который собрался было уже уйти:
        надо сфотографировать ещё и малόго.
И меня причёсывают – поправляют ворот рубахи –
        дед застёгивает пуговицу под самой шеей
всё семейство советует где лучше встать.
Я выпрямляю – как воин – руки – задерживаю дыхание –
        готово: говорит фотограф.
И ждёт когда его позовут в хату на магарыч.
На каждой детской фотографии я был подстрижен
        и от меня пахло одеколоном.
Конец 60-х:
именно тогда разводились родители –
        кажется – это было в 1968 году.

Перевод с украинского: СТАНИСЛАВ БЕЛЬСКИЙ



































Вера Котелевская: ИЗ «КНИГИ ФИГУР»

In ДВОЕТОЧИЕ: 25-26 on 13.01.2017 at 01:26

ФИГУРЫ ФАМИЛЬНЫЕ

…мой дедушка снимает кипарисы
трофейной лейкой. Это не Бергхоф.
Не затрубит из патефона Вагнер:
се Гагры
образца сорок седьмого,
он под руку любовницу ведёт
(ему положен горный санаторий,
вина и фруктов стылый натюрморт,
у фотографий будет оборот
двояко и размашисто подписан),
и чемодан, окрашенный в цикорий,
качнётся и растает под конец
слепого сна, чей штиль непостижимый
раскачивает ствол генеалогий.

Отсутствие моё на той войне
облачено в чужие кипарисы,
в субтропиков непрошеную радость,
какой-то вальс в тени ракушки
эстрадной…
я-то знаю: все умрут,
птенцы послевоенного семейства,
по одному, и в липкой тишине,
не по-советски,

двое нас осталось:
поставим Генделя или Рамо,
как бы меняя аудиокарму…

17.07.2013


УСЛОВИЯ ЗАДАЧИ

Требовалось:
глаза, выхватывающие всем оком
смерть в косточке,
жизнь – в высохшей вишне
сада, открыто плывущего за ворота
и навсегда от меня, от промокшей книжки,
вмятой в малинник после каникул,
после падения трёх конниц
и похорон маршалов трёх с балетом,
сада с кухней-мазанкой, подоконник
чей начинён мелом и трещинами, с табуретом
в самом углу, под фотографией с тонкой
ниточкой паутины на кителе синем,
нет, конечно, уже не помнящем конки,
но и природу радио – бессильном
раскумекать… из тех встреч маршалов с духом
мяты и цивилизации – эта
нежность моя к камерному и балету,
к мёртвым, слышащим во всё ухо.

4.10.2012


ОРАНИЕНБАУМ

Ораниенбаум – ранит,
но без крови.
Поставишь чайник – и забудешь
зажечь огонь.
Увидишь: во дворе автомеханик
ползёт под пузо раненой «шестёрки»,
ещё немного – и пойдут в расход
все эти детские
кинокартинки.
А потому что будет океан
лизать кроссовки в раннюю пробежку
(и что там помнит плёнка «Свема»?
всё помнит).

13.10.2012



































Виталий Зимаков: СВЕТОЧУВСТВИТЕЛЬНЫЕ МАТЕРИАЛЫ

In ДВОЕТОЧИЕ: 25-26 on 13.01.2017 at 01:21

1481792832


1481792864


1481792878


1481792885


1481792904


1481793016


1481793095


1481793130


28197683230_fbfe3dc618_o


28847892156_8c2f5251a9_o

 


































Виталий Зимаков: СВЕМА А-2Ш СМЕНА 8М

In ДВОЕТОЧИЕ: 25-26 on 13.01.2017 at 01:09

звуковой дорожкой лес и его отражение
рамами без стёкол стен оставшихся от дома
огни костров из проявленных среди пустых
одна старая чёрно-белая плёнка
экспонированная до твоего рождения
осеннее чтение линии среза дыма переломами грома
за копьями рогоза ржавая лодка в комьях воды
в миске еда для подросшего за лето лисёнка


***
на фотографии алма-атинское лето
затаившее дыхание лет на 20 не вспомню адрес
разбирали детство по деталям что-то потеряли
собираешь обратно получается не то совсем
наверное вишня-черешня кусты бересклета
думаешь о прохожих оставшихся в кадре
такие же светочувствительные материалы
всего детства свема а-2ш смена 8м



































Владимир Богомяков: В ЧЕРНО-БЕЛЫХ ПРЯМОУГОЛЬНИКАХ

In ДВОЕТОЧИЕ: 25-26 on 13.01.2017 at 01:07

Хорошо бы, если б тихих алкоголиков забирали в рай.
Но, их уводят за тёмный сарай.
И начинается нескончаемый бестелесный автостоп
К неподвижной звезде на северо-восток.
Почему их глаза на старых фото приобретают молочные оттенки?
Это удивительно для страны, где у всех рябиновые щёчки и розовые зенки.


Эти дни морозные
Заполняла пустая сонная доброта,
Как говаривал некогда Якоб Бёме.
А ночью фотографии перешёптывались в сером альбоме.
Перешёптывались, пересвистывались, перехихикивались.
В чёрно-белых прямоугольниках
Пареньки в демисезонных пальто беззвучно перекрикивались.
Так и воткнули бы мне перо в бок
У Театра зверей имени Дурова.
Если б не знал Эдика Хачатурова.



































Владимир Горенштейн: МЕСТА

In ДВОЕТОЧИЕ: 25-26 on 13.01.2017 at 01:02

 05-%d1%86%d1%84%d0%b0%d1%82


01-%d1%82%d0%b5%d0%bb%d1%8c-%d0%b0%d0%b2%d0%b8%d0%b2


02-%d1%86%d1%84%d0%b0%d1%82


03-%d0%b2%d0%be%d1%81%d1%85%d0%be%d0%b4


04-%d0%bf%d0%b0%d1%80%d0%ba1


05-%d1%82%d1%83%d0%bc%d0%b0%d0%bd


06-%d0%b2%d0%b5%d1%87%d0%b5%d1%80


08-%d0%ba%d0%b0%d0%bc%d0%b5%d0%bd%d1%8c


09-%d1%8d%d0%b2%d0%be%d0%bb%d1%8e%d1%86%d0%b8%d1%8f


11-%d1%82%d1%83%d0%bc%d0%b0%d0%bd


08-%d1%81%d0%b2%d0%b5%d1%82


07-%d0%b4%d1%80%d0%b5%d0%b2%d0%be