:

Archive for the ‘ДВОЕТОЧИЕ: 23’ Category

Владимир Тарасов: ОСКОЛКИ ОЩУЩЕНИЙ

In ДВОЕТОЧИЕ: 23 on 22.06.2014 at 10:56

… СВЕРШЕНИЯ

довести спелёнутые огнём угли
до состояния беседующих глаз –
детали круглого болдино —
чтобы иск-р не метали

затянутое рвение финиша

наслаждаться, не более


… ЯРКОСТИ

вовремя свёрнут
бутылочный исход субботы
отзвякал;

превратилось в традицию
ухватить словом за ухо —

оформлению жеста за край
роскошная щедрость логова: крик и
слога целинная забота

(к освоению матрицы)


… ПОТРЯСЕНИЯ

пунктиром промышляя мысль
щепоть шёпотом
в пенку колебаний;

лозы лазейки естественные
пока роса тонкостенная выпадает
тёсаным светом
невзирая;

тишина привстала
трелью заворожена
одержимый хирург ей не нужен
нужен одержимый артист!


… СВЕЖЕСТИ

поющий свет разбрызган по лицу
(следы перемещений света
особенность того портрета)

таинственным ковром он ожил –
дышит непринуждённо
сольных впечатлений стилем

хрусталь голосовые связки
произнести письмо – песня
лови и понимай мимо смерти


… ЯСНОСТИ

линзы капель многоликого света —
счастье осени и конца
условия и деталей

ими осталось дополнить едва
среди невидимых глаз,
томление и восторг вручить
этой ли или тому,
гибкое письмо мира – уму

… многоликого света условие
вручить
под вывеской конца


… ПРЕСЫЩЕНИЯ

останови сердце
пядь ощущений запрятана
виноград света свисает
мираж вечности

четыре простора мелованного листа
провинция и пуп раздора
а ношу
край роения слога
отбитый необрезанной кровью

останови сердце, оно не здесь,
в полночь останови


… ОТЧАЯНИЯ

уйти врасхлоп!..

бездомность чувств


… ТЕПЛА

гроздью спелого блеска
под лупой вечерней веранды
отвергнутая соль безоговорочной славы

красноватые спицы заката дрожат сквозь листву
замша томления отражений
стыдящихся словно
смущённых


… МЕСТА

ко всему привычные за тысячи лет
глыбы стен –
к тёмной зависти и тлению нелюбви
к топоту сотен копыт
к плачу и казням
к золе зерна
к умилённым лицам ротозеев в шортах
к изумрудным рассветам

… чашечка длинношеего кальяна
белёсый пепел угасших углей в ней до краёв
плетёный табурет пустующий
узкий тротуар


… ОТКРЫТИЯ

с лёта запечатлел
гамма-излучение души

наскоро письма слой
зрячая слюда

подлинности чёткость
печать на недосказанном



ПРИЗРАК

фиолетового лета
рассыпана была речь
отчаянных острот луковицы соль перец
трынь-трава клеймо

просит вступиться
в отместку действительности;

о вынужденной капле сожаления
недоброй горечи мера —
голову сменят, сказал


ТАНКА

дорисовать сделанное

обогащённая буквой жила
залежей снедь

досыта языку
рисинки на ладони

























Тимотеус Вермюлен, Робин ван ден Аккер: ЧТО ТАКОЕ МЕТАМОДЕРНИЗМ?

In ДВОЕТОЧИЕ: 23 on 19.06.2014 at 14:58

Метамодернизм – это не устоявшаяся или не нарождающаяся структура восприятия, но доминирующая культурная логика современности. Можно воспринимать его как попытку нашего поколения преодолеть постмодернизм и как общую реакцию на чреватый кризисами настоящий момент.
Экосистема жестоко разрушена, финансовая система становится все более и более неуправляемой, и геополитическая структура, изначально будучи неоднородной, в последнее время все больше обнаруживает свою нестабильность. Этот тройной кризис вызывает серьезные сомнения, дает повод для размышлений о наших предположениях и, одновременно с этим, в буквальном смысле слова накаляет культурные дебаты и провоцирует расшатывание догматов. История, похоже, стремительно продолжает двигаться за пределами своего поспешно объявленного конца.
Более того, с начала нового тысячелетия демократизация дигитальных технологий, методов и инструментов привела к переходу от логики постмодернистских медиа, характеризующейся телеэкраном и зрелищем, киберпространством и симулякром, к метамодернистской логике творчески активных любителей, социальных сетей и местных СМИ – к тому, что теоретик культуры Казис Варнелис называет «сетевой культурой» [1].
Тем временем, архитекторы и художники все чаще отказываются от эстетических заповедей деконструкции, паратаксиса и пастиша ради эст-этических идей реконструкции, мифа и метаксиса. Эти художественные проявления выходят за рамки изношенных чувств и пустотных практик постмодернизма, не отбрасывая радикально его методы и техники, но интегрируя их и направляя в иные русла. В политике, так же, как и в культуре и во всем прочем, из постмодернизма возникает и вырастает восприимчивость, подобно недиалектическому Aufhebung (восхождение), отрицающему постмодернизм, но при этом сохраняющему некоторые его свойства.

То, что мы сейчас наблюдаем, есть явление новой культурной доминанты — метамодернизма.

Мы видим в метамодернизме, прежде всего, структуру восприятия, которую, согласно Раймонду Уильямсу, можно определить как «определенное качество социального опыта […] с исторической точки зрения отличное от некоторых других качеств, формирующее чувства целого поколения или эпохи». [2] Метамодернизм, следовательно, также эвристический лейбл, соответствующий последним изменениям в эстетике и культуре, и стремление исследовать эти изменения. Поэтому, когда мы говорим о метамодернизме, мы не имеем в виду конкретное направление, специфический манифест или набор теоретических или стилистических конвенций. Иными словами, мы не пытаемся, как делал Чарльз Дженкс, собрать, классифицировать и систематизировать творчество того или иного художника или архитектора. [3] Мы стараемся наметить, следом за Джеймсоном, «культурную доминанту» того или иного этапа в развитии современности. [4]
Мы исходим из методологического предположения о том, что доминантные культурные практики и эстетические восприимчивости определенного периода создают «дискурс», который выражает общие культурные настроения и сходный образ действий, «делания» и мыслей. Таким образом, преимущество разговора о структуре восприятия (или культурной доминанте), как показал Джеймсон, состоит в том, что вы не «уничтожаете различия, описывая идею исторической эпохи как массивную гомогенность. [Это] понятие, которое допускает существование широкого спектра весьма различных, но взаимосвязанных свойств». [5]
Эти различные, но взаимосвязанные свойства могут быть иначе охарактеризованы как «отходы» прошлого, или как «всходы», свидетельствующие о новом дне и другой эпохе [6] . Возможно, постмодернизм миновал, возможно, он «испустил дух», но, как справедливо возразил Джош Тот, говорить о его смерти значит говорить и о его жизни после смерти. «Смерть постмодернизма (как и всякая смерть) также может быть воспринята и как передача, предоставление некоего наследия, эта смерть (как и всякая смерть) также является продолжением жизни, переходом». [6] Дух постмодернизма, как и дух модернизма, продолжает преследовать современную культуру.
Другие начали теоретизировать на тему возникающих структур восприятия, которые, может быть (а, может быть, и нет), станут доминантными в будущем (не столь уж близком). Наиболее очевидные примеры такого рода явлений — это все те практики, которые ассоциируются с «простыми смертными». Некоторые теоретики утверждали, например, что такие практики указывают, в конце концов, в сторону altermodernity, на будущее за пределами современности, какой мы ее знаем сегодня. В этой связи не важно, согласны мы или не согласны с этими видениями будущего. Важно то, что наша современная культура делает эти видения возможными, вернее, что она создает дискурс о возможности видения как такового.

Метамодернизм, как мы его видим, это не устоявшаяся и не нарождающаяся структура восприятия, но доминирующая культурная логика современности. Как мы надеемся показать, метамодернистская структура восприятия может быть понята как попытка поколения преодолеть постмодернизм и как общий ответ на чреватый кризисами настоящий момент. Всякая структура восприятия выражается в различных культурных практиках и в широком спектре эстетических восприимчивостей. Эти практики и восприимчивости формируются социальными условиями (и формируют их), они возникают как реакция на предыдущие поколения и в предчувствии вероятных сценариев будущего. Мы утверждаем, что нынешняя структура восприятия вызывает постоянное раскачивание между (отсюда: мета- ), казалось бы, модернистскими стратегиями и, казалось бы, постмодернистскими тактиками, а также ряд практик и восприимчивости, безусловно находящихся за пределами (отсюда: мета-) этих изношенных категорий.
Метамодернистская структура восприятия вызывает раскачивание между модернистским стремлением к смыслу и постмодернистским сомнением касательно смысла всего этого, между модернистской искренностью и постмодернистской иронией, между надеждой и меланхолией, между эмпатией и апатией, между единством и множественностью, между чистотой и коррупцией, между наивностью и искушенностью, между авторским контролем и общедоступностью, между мастерством и концептуализмом, между прагматизмом и утопизмом. Итак, метамодернизм — это раскачивание. Он выражает себя в динамике. Но нужно быть осторожными, чтобы не воспринимать это раскачивание как некий баланс; это скорее маятник, раскачивающийся между многочисленными, бесчисленными полюсами. Всякий раз, когда метамодернистский энтузиазм тянет в сторону фанатизма, гравитационная сила тянет его назад, к иронии; как только ирония двигает его в сторону апатии, гравитационная сила тянет его назад, к энтузиазму.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[1] Digimodernism. How new technologies dismantle the postmodern and reconfigure our culture. Алан Кирби делает аналогичное заявление относительно конца постмодернизма и возникновения сетевой культуры. Хотя его книга полна проницательных наблюдений и провокационна, он склоняется к полному отрицанию, игнорируя парадоксы и возможности интернет-культуры.
[2] Raymond Williams (1977). Marxism and Literature. Oxford: Oxford University Press, p. 131
[3] См., например: Charles Jencks (1977). The Language of Post-Modern Architecture. New York: Rizzoli.
[4] Джеймсяон также использует концепцию «структуры восприятия» Уильяма для развития свей идеи культурной доминанты
[5] M. Hardt and K. Weeks. (2000). The Jameson Reader. Oxford: Blackwell Publishing, pp, 190-191.
[6] R. Williams, p. 122
[7] J. Toth (2010). The Passing of Postmodernism. New York: State University of NewYork, p. 2

МЕТАМОДЕРНИСТСКИЕ СТРАТЕГИИ

Модернизм ассоциируется с такими различными политиками как утопизм, формализм, функционализм, серийность, искусство ради искусства, бродяжничество, синтаксис, беспокойство, тревога, потоки сознания, киноаппарат, кубизм, Разум, травма, массовое производство и шизофрения. Постмодернизм, как правило, связывается с такими различными стратегиями, как антиутопизм, исключительная гибкость позднего капитализма, «конец истории», формализм, difference (различАние), релятивизм, ирония, пастиш, затухание аффекта, потребительство, мультикультурализм, деконструкция, постструктурализм, киберпространство, виртуализация, плюрализм, паратаксис, «unrepresentable», и Interesse (интерес). Французский философ культуры Жак Рансьер далее предположил, что и тот, и другой выражают демократизацию отношений между говоримым и видимым.

Метамодернизм также проявляется в разнообразных моделях мышления, практиках, формах искусства, техниках и жанрах. Самым наглядным образом он проявился в возникновении Нового Романтизма. Такие художники, как Олафур Элиассон, Грегори Крюдсон, Кэй Донэчи, Дэвид Торп и такие архитекторы, как Херцог и де Мерон, теперь не только деконструируют общие места, но и стремятся их реконструировать. Они преувеличивают их, мистифицируют, остраняют. Но они делают это с намерением восстановить их смысл. Чтобы создать внутри общего места необщее. Многие из этих художников опираются на философию Шлегеля и Новалиса. Многие адресуются к картинам Каспара Давида Фридриха и Бёклина. Некоторые осознанно возвращаются к фигуративным практикам. Их работы изображают грандиозные пейзажи, руины, одиноких странников. (Скажем в скобках, что именно это «движение» впервые обратило наше внимание на закат постмодернизма и восход чего-то иного.)

Далее метамодернистская восприимчивость нашла свое выражение в том, что арт-критик Йорг Хайзер назвал «романтическим концептуализмом». Хайзер определяет романтический концептуализм как тенденцию в концептуальном искусстве, как современном, так и старом, заменяющую рациональное эмоциональным, а расчет – логикой совпадений. Это также выразилось в перформатизме. Немецкий исследователь Рауль Эшельман определяет перформатизм как акт «умышленного самообмана». Это манифестация правды, которая не может быть правдой, создание целостной, когерентной идентичности, которая не может существовать. Эшельман обращается к столь различным работам и текстам, как архитектура Kляйгуса, «Пи» Яна Мартела и «Амели». В кино, это проявляется, прежде всего, в «quirky». В поп-музыке — в «Freak Folk» Энтони Джонсона, «Akron Family» и у Дивендры Банхарта, но также и в трогательных балладах «Best Coast». Это соприкасается с такими течениями как ремодернизм, реконструктивизм, новая искренность и стакизм. В уникальных произведениях таких художников и писателей, как Рагнар Kьяртанссон, Марихен Данц, Роберто Боланьо и, возможно, даже Дэйв Эггер. Только подумайте о таких явлениях, как реструктурирование финансовой системы, «Да, мы можем!» Обамы или энвайронментализм. И т. д., и т. п.

Можно возразить, что эта множественность стратегий отражает множественность структур восприятия. Тем не менее, все они имеют нечто общее, а именно: типично метамодернистское раскачивание, безуспешную тяжбу между двумя противоположными полюсами. Например, в попытках Баса Яна Адера бросить вызов космическим законам и силам природы, чтобы сделать постоянное преходящим, а преходящее постоянным, это выражается в драматической борьбе между жизнью и смертью. Например, в стараниях Жюстин Курланд наделить заурядное таинственностью и знакомое — видимостью неведомого, это выглядит менее зрелищно, подобно безуспешной тяжбе между культурой и природой. Но оба этих художника берут на себя задачу или роль, которую, как они оба знают, они не смогут выполнить и не должны были бы выполнять: сведение воедино двух полюсов. И оба подразумевают Новалиса: открытие новых земель на месте старых. Странных новых земель. Невыносимых новых земель. И, тем не менее, новых земель.

Перевод с английского: НЕКОД ЗИНГЕР

Дж.У.Фут: КОМИЧЕСКИЕ БИБЛЕЙСКИЕ ЗАРИСОВКИ

In ДВОЕТОЧИЕ: 23 on 19.06.2014 at 14:53

plate01th-r


plate02th-r


plate03th-r


plate04th-r


plate05th-r


plate06th-r


plate07th-r


plate08th-r


plate09th-r


plate10th-r


plate11th-r


plate12th-r


plate13th-r


plate14th-r


plate15th-r


plate16th-r


plate17th-r


plate18th-r


plate19th-r


plate20th-r


plate21th-r


plate22th-r

























Теодор Герцль: ПИГМАЛИОН. ГАРДЕРОБНАЯ

In ДВОЕТОЧИЕ: 23 on 19.06.2014 at 14:38

ПИГМАЛИОН

Шпангельберг, импресарио, снова здесь. То есть, восемь дней назад я его здесь видел. Кто может поручиться, что сегодня он не в Оломоуце, Санкт-Петербурге или Лиссабоне; может, обедает за шестьдесят пять сантимов, пристроившись за одним из столиков в Буйон Дюваль в Париже, может, заливает шампанским откормленную грибами индейку у Доне во Флоренции – кто знает? Некоторые из его многочисленных кредиторов, конечно, заплатили бы за это знание – то есть, расходы на услуги судебного исполнителя … Но ясно одно: столбовой дорогой мелких буржуа он не ходит; на жизненном поле он склонен к обочинам – кому бы сие поле ни принадлежало. Ведомы ему все наслаждения мира, кроме счастья исполненного долга; и все тяготы он также изведал, кроме тех, что вызваны праведной жизнью. Во всех концах света он напроказничал, надувая филистеров, соблазняя женщин и провоцируя скандалы. И даже сегодня, когда его рубенсовская бородка начала седеть, глазки еще сверкают вечным огнем искателя приключений. И когда он проходит, статный и гибкий, женщины все еще с интересом поглядывают в его сторону. На его лице почиет особый оттенок превосходства, своего рода высокомерная насмешливость. Ибо ему знакомы несколько известных имен, чье величие и слава призваны производить впечатление на массы. Он знаком с ними с самых первых их шагов, когда они только начинали подниматься из низов. Каждый новый день для него по-прежнему таит тысячи чарующих загадок; никогда он не знает, чем и как будет жить завтра – и в этом секрет его вечной молодости. В нормальных условиях его сила давно бы выродилась. Только в нужде он чувствует себя в выигрыше и только в скитаниях он дома. У него ничего нет, и оттого ему принадлежит весь мир. Во времена, более романтичные, чем нынешние, он – полу-жулик, полу-рыцарь – шел бы навстречу бурным авантюрам, обнажая добрый свой меч по всякому недоброму делу. Но и без кожаного камзола и грозного меча, в партикулярном своем платье, сшитом для него умелым лондонским портным, он окутан неким духом приключений, против воли пьянящим дам. Груз собственных сомнительных похождений носит он с глубоким самодовольством, словно героические деяния. А когда предается воспоминаниям о женщинах, которые обманули его, или же он их обманул, глаза его сверкают восхищением перед их красою. Ибо он еще и чувствителен! Или же это не более чем еще одна маска, которую он надевает ради развлечения на четверть часа? Возможно, он всегда говорит чистейшую правду, возможно, всегда лжет. Никогда не поймешь, шутит ли он или говорит всерьез. И, тем не менее, думается мне, отнюдь не всё выдумано в той удивительной истории, которую он поведал мне восемь дней назад, когда мы случайно встретились в одном из ресторанов, а потом отправились прогуливаться летней ночью по пустынным улицам. Доверительно держа меня за руку, он непрестанно сыпал старыми и новыми остротами, частью совершенно пустыми и безвкусными, частью вызывавшими громкий хохот.
Не обращая внимания, куда мы идем, мы оказались за городской чертою, в пригороде. Внезапно он замер на месте, и я тоже, волей-неволей, принужден был остановиться.
– Черт побери! – вскричал он. – Да ведь это – то самое место!
– Что за место, Шпангельберг?
– То самое место, где зародилась последняя любовь Шпангельберга.
– А-а, роман?
– Именно так. Роман, о котором я не поведал еще ни одной живой душе. Но, в конце концов, настало время включить его в мой репертуар. Так или иначе, есть в нем несколько поворотов, которые никак не сходятся. Тебе известно, что я обыкновенно рассказываю обо всем, но об этом до сего дня еще не рассказывал.
– Потому что ты только что высосал его из пальца?
– Ты недостаточно знаешь меня, дорогой друг! Я никогда не вру, если не вижу в том для себя пользы… Нет, молчал я об этом происшествии потому, что оно очень глубоко запало мне в душу… Да… Сколько времени прошло с тех пор? Пять лет назад я ездил с певицей Лаури… Стало быть, до того. Скрипача Мендозу я тоже «приручил» уже потом. Лет девять или десять тому назад это было…
– Ты был еще мальчишкой.
– Почти. Не минула еще моя сороковая весна… Но не перебивай меня, мне нужно сосредоточиться. Как уже говорилось, эта история еще не обкатана, подобно прочим. Ты присутствуешь на ее премьере. Итак, декорации те же самые… По этим пустынным улочкам я ходил не то девять, не то десять лет назад в компании художника Мойзеля. Стояла такая же летняя ночь. Этот Мойзель, как тебе, верно, известно, потом повесился в сумасшедшем доме. У него развилась навязчивая идея, что он дальтоник, потому что не различает глуровый цвет, а глуровый цвет – самый прекрасный. Талантливый был тип, жаль мне его!.. Вот, идем мы, я и Мойзель, наслаждаемся своими сигарами, позволяя винным парам смешаться с сигарным дымом, как вдруг… Постой-ка! Вот тут неподалеку тот самый дом. Вдруг слышим – тихий голос напевает. И я еще острю, мол, нет ли тут некоторого нарушения ночного покоя. Но этот Мойзель, который в музыке понимал поболее меня, взволнованно хватает меня за руку и говорит: «Послушай, да ведь это чудесный голос!» И я сразу же навостряю уши и принюхиваюсь, словно охотничий пес. Короче говоря, что тебе сказать: нашел я барышню, которой принадлежал этот голос, и семейство сапожника, к которому принадлежала она сама. И наутро отправляемся мы вдвоем – Мойзель желает при сем присутствовать – к этому папаше-сапожнику (по фамилии Климпингер), и я для отвода глаз заказываю пару сапог. И там я вижу эту девицу: чудовище! Настоящая тошнотворная уродина, к тому же, совершенно запущенная. Длинная, сморщенная, несмотря на свои девятнадцать лет; красные руки прачки, кожа нечистая, глазки малюсенькие, рот широченный – кошмар! И, тем не менее, было в ее взгляде что-то такое, что сразу же смутило меня.
Выйдя из комнаты, в которой стоял запах клея, бедности и заброшенности, и снова оказавшись на улице, мы обменялись взглядами: «Ну, Мойзель, что скажешь?»… Но он ничего не сказал, только скорчил странную гримасу, словно попробовал на вкус нечто гадкое. А я обратился к нему с шутливой претензией: давешний его восторг стоил мне пары сапог да утраченной иллюзии. Но он был совершенно подавлен и заявил мне, что один сапог он готов носить сам, и предложил мне, позволить ей петь за занавесом… «Нет», – отвечал я ему, – «она будет петь не за занавесом, ибо даже более, чем голосом, завоюет любовь публики своею красой. Нынче она чудовище, но я возьму ее в свои руки и превращу в красавицу. Я ее приведу в должный вид, таково мое ремесло…» «Если покажешь мне ее такой, как говоришь, Шпангельберг», – отвечал он, – «то ты настоящий художник!» И вот ведь, показать ему ее такой я не смог, потому что, тем временем, как уже говорилось, сподобился он своего глурового цвета, но всему миру – показал-таки! И всякий, кто хоть что-то понимает в моем искусстве, согласится, что то был, действительно, шедевр. Я сделал из дочки сапожника госпожу Геральдини».
– Да неужто? Геральдини?
Шпангельберг погладил бородку, выбросил окурок сигары, прикурил другую и просто сказал:
– Да, говорю тебе: Геральдини… Я ее сделал. Никто другой на моем месте не сделал бы ничего подобного. Среди моих коллег или соперников ведь есть такие старательные и прыткие, что по многим статьям меня превосходят. Бинцер, к примеру, этот проходимец, сильнее меня в интригах. Другие превосходят меня в изобретении всяких сюрпризов для привлечения внимания. Я, как правило, делаю свое дело честно: даю публике нечто. О подрядчиках, которые ходят старыми проторенными дорожками, и вовсе нечего говорить. Эти, в сущности, не более чем коммивояжеры, приказчики или прислужники более высокого разряда, обслуживающие артистов. Таким я никогда не был. Я всегда стою выше своего артиста, ибо я сам артист. И что всё их искусство без моего искусства? Артист, когда ему улыбнется удача, обращается к ценителям. Но на одних ценителях не заработаешь, по крайней мере, не заработаешь прилично, потому что они, по большей части, получают контрамарки. Я же командую куда более многочисленным легионом: толпою, без всякого разумения несомой общим течением. И этой бурной толпою я командую, приводя ее к окошку кассы, туда, где они в давке рвут свои одежды. Когда бы наслаждение искусством давалось им безвозмездно, то они, пожалуй, избегали бы его. А ежели они не желают толпиться, то я устраиваю эту давку при помощи наемников, осаждающих и грабящих кассу. Ни от чего публика не приходит в такой восторг, как от себя самой. Это – грубая и тщеславная самовлюбленность толпы, которой так легко управлять и манипулировать. Жаль, что многие из этих скромных средств скомпрометированы бессовестными обманщиками, и, если за ними не следить, то ты, в конце концов, попадешь в ловушку. Вот, например, однажды в Лионе восторженная молодежь задумала впрячься вместо лошадей в карету Геральдини. Но я-то знаю эту публику, готовую поднять на смех то, что еще вчера ее воспламеняло, а сегодня смешалось с пеплом. Но я явился вовремя и от имени скромной артистки попросил воздержаться от подобных демонстраций. И «сей благородный нрав» немедленно был растиражирован всеми газетами, что весьма способствовало рекламе.
Но я не о том собирался говорить… Привязав ее к себе выгодными контрактами, я отправил дочку сапожника совершенствоваться в профессии. Всеми профессиональными навыками она овладела быстро, словно попугай, но чего они стоят? Пела она верно, но без чувства. Трагизму она научилась скоро, но не душевной полноте, ей не хватало врожденного очарования, она хоть и была существом женского рода, но все ж не женщиной. А сделать из нее женщину учителя не могли. Это мог сделать я один. Ты себе не представляешь, каких трудов стоит сделать такого «артиста божьей милостью»! Публика в зрительном зале помимо всех ухищрений искусства желает быть пойманной на простейшие свои инстинкты, на тот самый «электрический флюид», который словно бы соединяет сцену и зал. Чудным образом, он всё тот же на всех представлениях – расхаживает ли эта миниатюрная женщина по подмосткам в образе Марии Стюарт или прыгает в лоскутном трико сквозь обтянутые бумагой обручи, появляется ли этот герой в виде конного рыцаря или напевает весенний шансон.
Я казался себе тем самым греческим царем или скульптором – уж и не помню, кем он был – который выточил себе из слоновой кости божественную деву. А я создал «диву» из полена, найденного в доме сапожника Климпингера… Большинство моих собратьев по искусству возят своих воспитанников в простых колясках, и когда те прибывают с ними на место выступления, они уже совершенно измучены. Я же, напротив, приучил мою сапожникову дочь к комфортабельной жизни, к лени и внешнему блеску. Я взял ее в Париж. Там она научилась душиться и наряжаться. Я показал ей все тонкости, начиная с розочки, украшающей туфельку и делающей ее соблазнительной, и кончая золотой заколкой, сверкающей обольстительным очарованием в ворохе волос. И она под моим руководством делала успехи; прошло не так много дней, как она стала походить на красивую женщину: хорошая жизнь позволила ее фигуре развиться, округлила ее щеки и придала всем ее движениям прелесть и блеск. Люди стали оборачиваться на нее, когда она проходила мимо со мною под ручку, знакомые спрашивали, скосив глаза на известный манер, что это за интересная дама. А я давал всем этим косящим в ее сторону господам понять, что сия барышня ради собственного блага привязала к себе и пленила самого Шпангельберга. И так она прославилась, эта Геральдини – в те дни я уже звал ее этим именем Геральдини – и в течение ряда лет ее считали… ну, как бы это назвать – моею подругой жизни. Каков же на самом деле был статус наших «отношений»? Она шла за мною, как баран на жертвенник. Но сам я был холоден, как лед! Мысленным взором я всегда видел перед собой ту самую заброшенную, запущенную и уродливую дочку сапожника. Вдобавок ко всему, у нее были дурные привычки. Сколько труда мне пришлось потратить, чтобы отучить ее грызть ногти! для меня она всегда продолжала оставаться Климпингер, поленом. Абсолютно коммерческое начинание.
Но вот она уже достигла такого уровня, что я позволил ей появляться на сцене в маленьких городках. Продолжение я тебе уже не должен рассказывать. Если ты знаешь историю одного артиста, то знаешь истории их всех. Сперва публика относится к ним с предвзятостью, с холодком, с равнодушием – а потом настает их час. Итак, я опускаю всё лишнее: от первых букетов, которые я покупал на собственные деньги, до дремучего леса цветов во имя любви к ней, от того юного дурачка, что прислал ей розы с запиской, угрожающей самоубийством, до того сумасшедшего, что действительно пустил себе пулю в лоб в ее гримерной. Короче говоря, Геральдини была сотворена! Продолжение сего победного шествия тебе известно… На мой взгляд, ее изрядно переоценили. На самом деле, я ее чудным образом сотворил. И тем не менее, результаты были поразительными даже для меня. Она умела петь, но было множество певших лучше нее. Однако от нее исходили какие-то странные чары, по поводу которых я едва сдерживал смех – ведь сам я был тем чародеем, который сотворил их собственными руками…
И вот сидел я однажды в Москве, во время представления, кажется, «Травиаты», а рядом со мною – двое мужчин, разговаривавшие между собою по-испански. Я понимаю по-испански. Один сказал: «Не дай мне бог увидеть ее еще раз! Если увижу ее еще раз, она будет моей женою». Это был работник посольства, потом я встречал его в театре ежедневно, но она не стала его женою… Так или иначе, сидел я в тот вечер и с удовлетворением и радостью взирал на свое удачное произведение. Дочка сапожника! Примадонна! Что за очаровательная женщина со сладким, навевающим грезы голосом! Кто отрясет прах с твоих глаз, дружище Мойзель!.. А потом, после представления, ужиная с ней вместе в отдельном кабинете, я довольно воскликнул: «Сегодня ты мне понравилась!» и при этом ущипнул ее за щеку. Она же вся отпрянула назад, подняла глаза и метнула на меня взгляд королевны, которому я обучил ее на тот случай, если кто-нибудь попытается к ней слишком приблизиться. И, понятное дело, такое ее поведение страшно меня развеселило, и она понравилась мне во сто крат больше, чем прежде, и мне почти что пришло в голову, что она, действительно, может кого-то заворожить, лишить дыхания…
И, ничтоже сумняшеся, как тот, кто знает свои права, хотя до сих пор он ими случайно не пользовался, я обхватил ее рукою и собирался привлечь к себе. Но она с силой отталкивает меня, да так, что я чуть не теряю равновесие, выбегает из комнаты и запирает за собою дверь… Сначала я был словно громом поражен, потом расхохотался, а под конец стал перед ее дверью и издевательским голосом пропел: «Спи моя радость, усни!» В одиночестве допил я шампанское, а, лежа в постели, влюбился в нее до смерти…
Влюбился! Я! Царь Пигмалион – в полено!.. Но тут же стали мне ясны мои слабости. Насколько я знаю женщин, всё разворачивалось бы иначе, отнесись я к ней назавтра свысока. Но вместо этого я был мягок, приветлив и льстив. И в тот же миг вся моя власть была утрачена. Она запретила мне обращаться к ней на «ты», запретила чрезмерную близость и поставила между нами свою прислугу. А у меня словно язык отнялся, лишила она меня покоя. Я был сам не свой. Вдруг проникся к ней почтением. Ха, как такое могло случиться?
И настали для меня черные деньки. Что ни день приносил я ей цветы. Я! Сам, собственной персоной! Дарил ей самые дорогие украшения. Всё, что зарабатывал, проматывал на нее. И, вообрази: писал ей стишки. Короче говоря: совсем свихнулся. Да, никого из нас чаша сия не минует, и это кипит в нас, разрушает и пожирает… Что тут еще добавишь? Она творила со мной всё, что ей было угодно. Все контракты изменила в свою пользу. С моей стороны это было большой глупостью. Меня, импресарио, высосали целиком. Как ни верти – интереснейший случай. И под конец я уже не мог выносить этого и решил взять ее в жены. И, вообрази: Шпангельберг на коленях объясняется в любви!.. А она расхохоталась мне в лицо – ее ожидают лучшие виды. Сия сапожникова дочка стала разборчивой! Да к тому же, достигла всего, чего хотела: как тебе, возможно, известно, само искусство ее не привлекало, отроду не была она подлинной артисткой. И один молодой лорд стал тем счастливцем, что ввел ее в свой родовой замок. Вначале я весь кипел от негодования, но потом понял, что дела не поправишь, и принял десять тысяч фунтов неустойки с философским спокойствием…
Деньги эти я поделил на две части. Первую половину проиграл на бирже, а на вторую провел целый год в Париже – веселенький год, очень даже веселенький. И излечился от этой Геральдини, излечился вовсе, настолько, что сам себя постоянно спрашивал, как это я попал в такую переделку. А ведь сколько времени не мог я, дорогой мой, найти тому объяснения. И только сейчас понимаю, что тут произошло. Не достоинства ее были причиной тому, что я в нее влюбился, а те два испанца. Я воспылал к ней потому, что другие воспылали.
Это одновременно великая и смешная сила, вечно навязывающая нам чужие мнения. И так создаются великие люди и прекрасные дамы… Поздненько уже… Пойдем-ка домой… Да, еще одно: ежели когда-нибудь станут тебе расхваливать совершенство произведения, человеческий гений или красоту женщины, сперва обрати внимание на того, кто с тобою говорит. Ведь, одно из двух: либо он дурак, либо – импресарио.

(1887)


ГАРДЕРОБНАЯ

В дверь постучали.
– Войдите! – сказала она, но осталась неподвижно и прямо сидеть в неудобном кресле.
Даже головы не повернула, ни влево, навстречу вошедшему, ни вправо, чтобы увидеть его отражение в зеркале. А затем дважды нетерпеливо спросила:
– Кто это?
Он не ответил. Но медленно и беззвучно приблизился к ней по тяжелому ковру элегантной гримерной. А потом предстал перед нею и сказал:
– Сегодня вы, как всегда, прекрасно выглядите, фрау Кете.
– А, это вы, доктор. Отчего же вы не остались спокойно сидеть на своем обычном месте в ложе, если я вам так понравилась? Тушь и румяна вблизи выглядят ужасно. Так все ваши иллюзии в конце концов растают!.. Но, раз уж несчастье свершилось, то можете остаться. Во втором акте у меня нет роли.
Доктор тут же уселся напротив нее и рассмеялся.
– Знаете ли вы, что меня в вас всякий раз поражает? Никогда не догадаетесь. Вы – величайшая в мире актриса и одна из самых красивых женщин, которых я знаю. Но к этому я с годами привык. Вы насмешливо улыбаетесь – совсем как сейчас – когда вам вот так расточают лесть. И это тоже бесценная ваша черта. Вы одарены талантом и любите правду в искусстве и в жизни. Но, как бы всё это ни было удивительно, не это всякий раз заново изумляет меня, хотя время от времени я и открываю какую-то новую черту, новый тонкий нюанс. Когда однажды я показал вам одного больного в госпитале, вы сумели так точно его изобразить, что мне захотелось вскочить и броситься вам на помощь: господи боже, да ведь она и в самом деле при смерти!
– Вы никогда не прекратите петь ваши хвалы, доктор?
– Но до потери дара речи вы потрясаете меня, фрау Кете, тем, как быстро вы умеете переодеваться. Вот что я хотел сказать.
Она улыбнулась. Но тут же стала серьезной, и взгляд ее внезапно застыл на противоположной стенке, украшенной лавровыми венками, шелковыми лентами и множеством картин в пышных золоченых рамах.
Доктор продолжал:
– Видел я разных актрис в их гримерных. Во всех них этакая общая черта, какое-то беспокойство: еще один, самый последний, взгляд в зеркало. Еще одна шпилька, едва не забытая перед выходом на сцену. А вы, хоть вы всегда – главное действующее лицо, неизменно сидите на месте, совершенно готовая, а перед дверью – ваша верная служанка, словно спокойный и надежный страж.
– Скажите-ка стражу, что я сейчас не принимаю никаких посетителей, и я вам расскажу, как я приобрела этот навык, вызывающий у вас такое изумление. Кто знает, быть может, я никогда не стала бы тем, чем стала, когда бы не этот невольный опыт.
Доктор вернулся от двери и снова сел подле нее.
– История?
– О да, – ответила она приглушенным голосом. – Мелкая неприглядная история. Противная и тошнотворная, как одна из тех болезней, которые вы мне демонстрировали в вашем госпитале. Я вам отплачу той же монетой.
Дело было лет четырнадцать или пятнадцать назад. Я тогда вдоль и поперек колесила по провинции в составе маленьких театральных трупп. Нынче здесь, а завтра там. Не хотелось бы мне снова всё это испытать! До сих пор меня иногда преследуют кошмарные сны, в которых я снова вынуждена бродить в ночной тьме по болотам или снова принимать условия господина директора Ламке, чтобы не умереть с голоду… Вы, видимо, ожидаете увидеть в таком «балагане» нечто комичное, не правда ли? Но нет, всё это вызывает самый настоящий ужас: нищета безымянных, о эта безымянная нищета! И до чего же все становятся унижены и покорны ради куска хлеба. А подлость… Нет, я не желаю выходить из себя, лучше буду представлять себе, что кто-то другой жил той жизнью! И действительно, та самая барышня, которая бродила тогда в своих сапожках по покрытым грязью дорогам, была совсем иной, чем та, что я теперь. Никто сегодня и вообразить не может, какой я была тощей и безобразной. Настоящее пугало. То, что сегодня называют моим «благородным профилем» было в те дни просто кривым носом. Голова торчала под наклоном из узких острых плеч, а руки были костлявые и красные. Никогда не слыхала я комплиментов от мужчин, а ведь вам известно, с какой легкостью они их отпускают, если только перед ними не совсем отвратительное создание. И особенно мои коллеги, как легко они сходятся, а когда заканчивается сезон, то их пары распадаются с той же легкостью, и прости-прощай, снова ты наедине с собой, хоть в период связи воображала себя связанной неразрывно.
Не могу сказать, что я выдержала это испытание; не было никого, кто бы удостоил меня такого испытания и соблазна. Я была лишь объектом грубых шуток, и издевательское улюлюканье публики по большей части тоже доставалось мне. Виной тому, прежде всего, было мое уродство, но и играла я отвратительно, еще хуже, чем те, у кого вовсе не было таланта. Однако и в те дни я умела словно со стороны слышать свою речь и видеть свои движения, и всякий неуместный оттенок голоса, и всякое неверное движение не ускользали от моего внимания. Я ловила себя на них, мучаясь до потери сознания. Но еще более смущалась я от того, что всё это отнюдь не было похоже на боязнь публики. Напротив, я всегда выходила на сцену без всякого страха, держалась прямо и спокойно, даже тогда, когда в публике шептались или свистели. И только в любовных сценах, которые мне приходилось играть, мною овладевал тот привычный ужас, являвшийся, на самом деле, стыдливостью. Да, стыдливостью перед зрителями, как будто они открывали заветную тайну моего сердца, в то время как все эти слова любви, произносимые моими коллегами на сцене, касаются только меня и адресованы мне одной. Ведь за пределами сцены я ни разу не удостоилась нежного взгляда или признания в страсти. И от этого я едва не лишалась чувств. Была во мне такая девичья робость и стыдливость. А ведь актриса, даже самая добродетельная, а я знаю множество добродетельных актрис – не может быть стыдливой. С ног до головы она выставлена на обозрение жадной толпы и, ежели желает быть великой, то недостаточно того, что у нее есть душа, нет, она обязана еще и обнажить ее перед всеми. Как же далека я была от всего этого! Моя бедная стыдливая душа уходила в пятки. И в этом мире, где ценится только внешнее и поверхностное, я жила своей внутренней жизнью, словно во сне… Пока не произошел тот случай и не изменил всё…
– Любовь? – прервал ее доктор.
Она горько и отрывисто рассмеялась.
– Если бы любовь! Тогда я сидела бы сейчас, пожалуй, суфлершей в провинциальном городке. Нет, это было совсем другое.
Тогда я странствовала с труппой директора Ламке. Этот Ламке был симпатичный мерзавец. Обо всех его махинациях и обмане артистов я не хочу рассказывать, но главная его подлость состояла в тех его побочных предприятиях, об одном из которых вы сейчас услышите. И при всем том лицо его, в обрамлении белокурых кудрей, всегда сияло и улыбалось – просто образцовая голова художника!
Мы прибыли в очередной уездный городок. Я как сейчас вижу его тихие светлые улочки, низкие домики, главную площадь, мощеную мелкими камушками, сквозь которые пробиваются веселые, живые сорные травы. И уже через пару дней все местные жители нас знали и презирали. Перед трактиром «Красный лев», в котором мы давали свои представления, стояли, опершись на сабли, офицеры местного гарнизона и отпускали грубые шутки всякий раз, как мы проходили мимо них. Порядочные горожане, проходя со своими женами, бросали на нас осуждающие взгляды, а проходя в одиночку, пожирали нас глазами. Всё сказанное касается моих подружек. Что же до меня, то и в их глазах я была никуда не годной. Мужчины в маленьких городках еще хуже столичных. Не знаете ли, отчего это так?
В большом зале «Красного льва», где мы выступали, была готовая сцена для бродячих трупп и вдобавок к этому – две комнаты для переодевания: одна для нас и одна для мужчин. Совершенно ясно, что это не были гримерные вроде этой, но, тем не менее, в них можно было переодеваться. Я до сих пор помню ту комнату! Ужасная смесь нарядов, аксессуаров, уличной одежды. Вот чулок заткнут в книгу вместо закладки, там – бигуди в светлой шелковой туфельке, которую пытались отмыть от пятен мылом. На стене – белые панталоны, которыми уже несколько недель пользуются на сцене, но они всё еще находятся в лучшем состоянии, чем наша уличная одежда. Ах, вся эта мешанина: позолоченные пояса, пустые пудреницы, калоши, скрученные трубочкой и обвязанные подвязками ноты, грязь, беспорядок. Одна имела обыкновение громоздить все свои вещи на стул, тут же падавший под этой ношею. Другая тут же повсюду раскидывала всё то, что ей должно было немедленно потребоваться. И на всем лежит толстый слой пыли с особым, тяжелым запахом.
И вот эта комната и была сценой той самой истории, которую я вам рассказываю. Услышав ее, вы, возможно, скажете, что всё это не так ужасно и вполне обычная вещь. Я и сама с течением лет научилась принимать ту точку зрения, согласно которой это не более чем грубая проделка. Но тогда я восприняла это как жестокое надругательство. Ведь я оставалась в этом окружении юной девственницей. И так, однажды вечером я сидела там полуодетая, как и все мои товарки, опершись о деревянную стену. Не знаю, то ли я услышала за спиной какой-то подозрительный шорох, то ли внезапно обратила внимание на одну из дырок в дереве, какие остаются после того, как из досок вынимают обрубки сучков. Не задумываясь, я сунула в такую дырку палец и попала в человеческий глаз. Раздался глухой стон. Сама я испугалась до смерти. Остальные ничего не заметили. Я не издала ни звука, но накинула на плечи свое длинное пальто и скорее выскочила наружу, проверить, действительно ли стоят там и смотрят на нас… Так и есть. Да не один сорванец, а солидные господа в немалом числе. К нашей уборной примыкала дощатая перегородка, и там они прятались. Долго стояла я в темноте двора за одной из колясок, стараясь их разглядеть. Но тут они уже вышли из своего укрытия. Я их сосчитала: четверо, пятеро, полдюжины. Один из них покачивался на ходу и прижимал к глазу носовой платок. Наверняка тот, в кого я попала пальцем. Кто он был, я в темноте не могла разобрать, да и других было не различить. Но последнего, который, выходя, запер за собой дверь, я узнала по его артистической голове – это был Ламке. Неужели он ничего не заметил? И я спешу к нему на цыпочках: «Господин директор!», взволновано шепчу я ему, «В нашу гардеробную заглядывают!» А он вполголоса отвечает: «Не обращай на это внимания, ведь всё равно они не на тебя смотрят». Значит, он всё знал. Я просто кипела от возмущения. Видимо, он понял, что я думаю, потому что схватил меня за руку и сказал шепотом, с угрозой в голосе: «Не вздумай поднимать шум и рассказывать остальным, не то уволю немедленно!»
Вернулась я в комнату. И молчок. Что я могла поделать? Я должна быть счастлива, что добываю себе хлеб насущный. Где я найду себе место с такой-то внешностью, если даже этим негодяям из провинции не приглянулась, пока они подглядывали сквозь дырки в досках? Но, хотя и на меня они явились поглазеть, по словам Ламке, я чувствовала себя оскверненной. Одна ли я? Неужели товарки мои не знали, что творится за этими кулисами? И когда я увидела, как одна такая задавака поводит глазами и принимает разные позы, в душу мне закралось сомнение: уж не специально ли она старается ради того, что меня как громом поразило? И отвращение, охватившее меня, едва меня не задушило. Я хотела встать и немедленно бежать оттуда. Но куда? Куда? И я осталась. И вот теперь перед вами ответ на ваш вопрос: так я и научилась быстро переодеваться. Ведь эти негодяи за перегородкой приходили снова, каждый вечер. Не знаю, те же самые или другие. Так или иначе, директор наш проворачивал хорошенькие дела, как я тогда обнаружила. Ведь он неплохо зарабатывал на этом удовольствии.
И знаете, мне кажется, что с этого момента я стала играть лучше. С психологической точки зрения, как вы выражаетесь, я не могу этого объяснить: разбудило ли это потрясение какие-то дремавшие во мне силы или стыдливость исчезла в результате такого позора? И, кто знает, быть может, те страсть и боль, которыми отличается мой голос, идут от того, что я постоянно находилась под впечатлением от глаз, которые меня так оскорбили и так возмутили мой дух? А свобода моих движений, наверняка, происходит от того, что мне нечего было больше скрывать от глазеющей публики? Для меня ведь нет разницы – полдюжины или целый город стоят и смотрят сквозь дырки в досках…
И так меня «открыли» в один прекрасный день, как открывают новый вид животных или остров в море. Я выросла и достигла успеха. Не правда ли? Меня обожают, мне завидуют. Но я вас уверяю, что, даже ради того, чтобы подняться в десятки и сотни раз выше – я не хотела бы пройти через всё это еще раз. Довольно…

(1887)

Перевод с немецкого: НЕКОД ЗИНГЕР

























Рикардо Пеньяроль: ОРГАНИЧЕСКИ СЫГРАННАЯ МЕССА

In ДВОЕТОЧИЕ: 23 on 19.06.2014 at 14:34

1.
Разгорается. Вспыхнуло.
Матовые изображения на витражах
Яркостью полных ламп.
Бархат в тесно сплетенных венах. Видение –
Субстанция изменчивости,
Измеряемая пульсациями
Внутрь проникающих догадок.
Я – революция!
Что на землю холодную льет не тела,
а теории, траектории выбора и
Суждения,
Обосновывающие действо свое отмиранием
Мысли и стен.
Они стуком вливаются,
Холод высказывая.
И это – реликвии моих отражений,
Запечатленных на плоскостях и предгорьях,
Что видимы мной лишь на снимках.
Там не знаком я с собой,
Не узнан там и поныне,
Я там тень,
Скользящая средь полыни,
Запорошенная осенней листвой.
В незначительности ее проявлений
Скрывается сумерек шаг:
Фигурный, гнетущий и неотделимый
От резкости, поражающей глаз.
Она скрывает середу пониманий,
Нахождений пространств в вещах,
Тех сонных, бескостных реалиях
И горбовидных, причудливых силуэтах,
Дающих образность сферическим,
Магмо-руническим зве́рям.
Что за тисненье в тенистом саду?
там тревожится бессчетное множество
Катастрофических сходств.
Это строки прибоя пропеты ладонями,
На которых, не касаясь корней, пролетает
Утеса усопшего свист.
Не излагаю, ибо не в праве,
Не оправдываюсь и не ищу,
Только в зубах сжимаю
Колосовидную змею,
Шипящую редкой, непохожей
На все остальные, вибрацией,
Способной запустить сердце вновь.
С каждым ударом,
Пропитанным звоном,
Меняются полутона явлений звука.

Ничто – мое имя и племя мое.
Ничто – мой и глас, и мой ропот, вина,
Воплощенная в бессистемности
Смены выражений,
Уподобляющихся одному раз за разом.
Я нашел взлет среди погружений!
Он вынес в тинозастойное,

07.06.14

В этом наряде пристойном,
В строе, увенчанном звуком фанфар,
Шагаю меж буйных карлиц,
Чьи груди бьют в ритм барабана.
Синтетический ужас!
Теперь я – воспоминание. Цвета
Мрамора,
Молока,
Хрома,
Инея в керамической вазе,
Хранящей густые цветы.
В них блуждали пальцы мои,
Вдохи мои и выдохи,
Низвергавшие плотностью перепадов
Самых стойких и стройных пажей
Этих зарослей, этих лесов.
Резонирую! И кожи твои – резорцин.
Поглощается меж нами относительность
И металличность оков,
Заключающих смысл в очертания
Небывалых, неясных форм нас с тобой.
Интенсивности колебаний небывалый всплеск!
По тросам век… угасание.
Как уголь и угол мечтания.
Он пускается в путь меланином
Сквозь распахнутые шторы глазных окон:
Красные замки,
Красные дети,
Красные древа,
Красные скалы,
Красные кости,
Красное небо,
Красность земли
В красности тела.
Тихо. Слишком тихо без этих сверчков.
Так звучат лишь ночные,
Незримые жители выжженных солнцем домов.
Угрызения совести,
Проданной задарма,
Не имеют значения,
Ее повеления – только обет,
Даваемый пренебрежению.


2
Капает. Вытекло.
Прохожие промозглыми каплями,
Кутаясь в перешейках пальто,
Гангрены скрывая, что цвета
Иссиня-черного неба,
Роняют каждый шаг в такт
Всплесков воды мировых океанов.
Остервенением глядят!
Но ветра порывы их взгляды
Стирают, как голос, тихий, как смерть.
В серотонине утопают!
Всадники в дымке туманной
Клокочут, источая желание
Прежними рождаться опять.
Брезжит.
Светом топазов,
Ожившим в ночи, вплетающимся

В мглистость всего и пространство,
Себя оставляя в залог,
Расщепляется.
Я среди андрогинов,
Смеющихся режущим предметом,
Острость лезвий которого бритвам подобна
И свету. Не судите меня!
Я жду приближения кометы,
Выплывающей их черни космоглубин
С гулом сотен турбин,
Небосклон разрывающих.
Потом, большинство составляющих нас элементов
Кормом проснуться для доменных печей
И раскатов
Звонкого, могучего грома,
Бьющего земную твердь,
С ней в битву вступая.
(вот кто-то раненным в утробах ползет, появляясь на свет человеком)
Говорят, что ты видела, как розы бутон раскрывается,
Как одна красота переходит в другую.
Расскажи, я прошу, расскажи, ведь иного не вправе желать.
Знаешь, где-то под Пасаденой, немые,
Глухие курганы, что цвета зерна и раскаяния,
Рисуют ландшафты скалистостью
И кирка́ми каменотесов.
Там обитают холеные, злые поля
И деревни, и реки, и ивы
Выцветают. Совсем как у нас,
Но что видят Они в дожде


3.
Приближается. Вспыхнуло.
Сестра, помоги мне оправиться
От перенесенных увечий,
Помоги мне подняться,
Сняв гордые глыбы с предплечий.
Я латал, я себя врачевал,
Невзирая на бури и вечер,
Лишь потом, в предрассветном костре я узнал,
Что не выжить никому в этой сече.
В паранойе сквозь свое лихолетье бежал
И твердил такой сбивчивой речью,
Что в земле сотни лиц узнавал,
Вопящих на разном наречии.
На ступнях корнепальцы я их ощущал,
Но мой дух был уже искалечен,
Он в платанов выси исчезал,
Не веря в возможность быть вечным.

Ничто абсолютное было сокрыто в фигурах,
Что замерли в безмятежности поз
И появление их средь свинцовых,
Парадом шагающих гроз
Означало расправу в лиловых
Глянцево-бледных сердцах этих звезд.

Начинать и заканчивать разом,
Ноль-секунду считая творцом,
Со скулением умирать от проказы,
Или дряхлым больным стариком?
Кто спасется из моего града,
Когда он пылает костром?
Пепел, прах, балюстрада
Иль в подвалах укрывшийся стон?
Я вижу мерцающий гомон,
Слышу струн угасающий бой,
Роскошь тел, что падают сором
В колыбель ясности; зной
Растворяет в глине, пыли и усталости
Плоты, что плывут маревом,
В коем уже не спастись.
Все предел. А значит – раскаяние.


4.
Отражает. Безмолвие.
Диафрагмальное рассечение полости,
Происходящее вне понятности,
Вызвало многоточечное внедрение
В чертоги вселенных омертвения.
РОСТОК ДАЛ ПЛОД!
Наивысшая степень блаженства определяется
Степенью удовлетворенности самим собой.
… (вой, скуление, стоны)
Травы, травы, травы, травы, травы, тра
Выцвет, травыцвет, травыцвет, травыцвет, тра
Выцветают, травыцветают, травыцветают, тают,
Тают….
… (вой, стоны, шорох)
Взрыд! (безудержный ор)
И тогда, протекая формулами несуществующих соединений,
Начинаешь отмечать изменения
В генетически-молекулярной структуре
Кож.
Неописуемые виды и очертания
Принимать голова и конечности станут,
То становясь подобны изгибам параболы, то,
Растягиваясь на длину, соизмеримую
С длиною восточного меридиана.
А после, скрываются вовсе они
В бесцветном и чистом эфире.
Сочетание же этих частей
С выхолощенной вещностью каждого
Предмета в отдельности
И определяет степень проникновения
В несоизмеримый образ.
– Эскулап! Кажется, пиодермия!
Рыцарь весь в белом,
В белом лице,
На белом борзом скакуне,
Но и в алом, чистом алом
Плаще…
– Ein Märchen aus alten Zeiten…
Ибн-Радшад выхватывает меч,
Не глядя бьет в самое сердце
Звезды.
(Меня вновь поразили электроволшебники,
Заземлив понимание в отсутствие)
В буро-сером утреннем небе
Кубической формы заметен предел,
Когда туман вновь будет рассеян,
Станет опять он определен,
Как ярчайшая из виденных форм.
Кто-то обглодал кости стен,
И мясо бумагой стелилось
На пол раскаленный.
Об камни разбитые кости
Ссыпались крошкой бетонной,
Исклеванной птицей со змеиным хвостом
И человеком,
Подобием смеси грифа с котом.


Древнейшая боль поразила меня, и я в ней опять воплотился.

Время, когда должно было завершиться солнцестояние, минуло. Но и я, и оно все также пребывали. Глядели друг на друга и улыбались. Далекий звон колокола возвещал о сиесте. Крохотные ребятишки, птицам подобные, поспешили в дома и на улицы. Удрученные стечениями бесконечных обстоятельств старики поражали окружающее высохшими, безжизненными глазами, проникая взором в дальнейшую неведомую точку. Когда на них ниспадала небесная манна, они негодующе ерзали в своих креслах-качалках на террасах и пыльных дорогах, не в силах высвободиться из обвивающих их дряблые тела пут.
Циновки были откинуты, приглашая в дома прохладу дуновений. Псы и кони понуро бродили, раз за разом переходя единственную улицу. Разрасталось безвременье. Расплывалось, как и все вокруг, безудержным зноем. Ни единый звук более не смел нарушить морок, забиравший животные силы, желания и волю.
Поняв это, я опустился ниц, воздав тем самым хвалу небесам. Затем, развернувшись к солнцу спиной, пошел прочь. У меня имелось одно единственное желание. Я двинулся в конец улицы, освобожденной мне собаками и детьми. Мне навстречу вышел человек и обозначил себя. Я знал его раньше. Мы виделись в прошлое стояние солнц. Человек тогда был моложе.

Остановившись на мгновение, он прошел сквозь него, обратившись в песок, а старик все стоял, улыбаясь солнцу.

























Габриэла Борос: ДЕСЯТЬ ЗАПОВЕДЕЙ

In ДВОЕТОЧИЕ: 23 on 18.06.2014 at 23:54

1902820_10152420224528436_6717657574348088345_n-s


1897682_10152420225773436_4706025333759929174_n-s


10172756_10152420226353436_532600182224298378_n-s


10155740_10152420227463436_5264219140777054354_n-s


10246837_10152420228628436_7602191583690152435_n-s


1010593_10152420229158436_5098033637698286468_n-s


10247374_10152420229653436_4911566298621930057_n-s


10177452_10152420230438436_6611401331106519783_n-s


10152675_10152420231018436_8382340314942057751_n-s


10250070_10152420232163436_873727648657643892_n-s

























Мэттью Суини: ПОДПОЛЬЕ И ДРУГИЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

In ДВОЕТОЧИЕ: 23 on 18.06.2014 at 23:51

ПРИНЦЕССА

Мальчик, живущий в автобусе, разбившемся от
падения на скалы недалеко от мыса,
знает каждый сантиметр длинного пляжа,
сворачивающего к руинам замка,
где за стеной лежит скелет девочки,
за искусственной стеной,
о чем известно только мальчику,
и только ему известно, как отодвинуть камни,
потянув их на себя,
он расчесывает длинные рыжие волосы,
еще оставшиеся на черепе,
и приносит ей все, что находит днем
на пляже, и называет ее так, как называли
раньше, Принцессой, как называли
даже позже, замуровав живьем в комнате,
оставив умирать, в одиночестве, до того самого дня,
когда мальчик нашел ее, и теперь она
каждый день принимает его в гости, лежит,
окруженная буйками, спасательными жилетами,
лобстерами, двумя причудливыми туфельками
(из одного торчит кость ноги), половинкой весла,
сгнившей резиной и скульптуркой,
сделанной из дерева мальчиком, когда тот
догадался, что сегодня ее день рождения,
потому что, выбравшись из автобуса,
увидел радугу над замком,
и бежал через весь пляж к ней,
а радуга двигалась за ним.


ВОЗВРАЩЕНИЕ

Он лежит на мелководье, позволяя
маленьким волнам разбиваться о тело.
Он добирался сюда годами.
Пес, нюхающий его лысый череп,
не чувствует запаха путешествия
из глубин моря –
команды медуз помогали ему,
крабы препятствовали,
треска с любопытством наблюдала.
Все гораздо проще, когда плоть
обглодана до костей,
ставших гладкими как угорь.
Утонувшим тяжело подниматься
вверх, но он, не спеша,
справился с этим
благодаря помощи дельфинов.
Сундуки с драгоценностями не искушали его,
оружие тем более не волновало.
Другие скелеты пусть остаются там,
а он должен был отправиться в путь,
и, после необходимого отдыха,
обязан снова встать на ноги,
чтобы дойти до кладбища
и лечь в могилу своей женщины.


ПОКЛОННИЦЫ

Семь лошадей выбрались из Ванзейского озера
и, мокрые, галопом прискакали к могиле Клейста.
Они, с ржанием, подогнули передние ноги –
первая осторожно ударила копытом по камню,
вторая, подойдя, лизнула надпись.
Затем, одна за другой, они почувствовали тяжесть,
опустившуюся им на спины, и удары в бока,
направляющие на прогулку вдоль
берега большого озера. Такого радостного ржания
не было слышно веками, подумал
человек, выгуливавший трех лающих терьеров.
Когда все семь лошадей, почувствовавшие
тяжесть всадника, вернулись,
то встали вокруг могилы
и нежно заржали. Хор лошадиных голосов
звучал, пока они не построились, подняв головы,
в строгую линию и побежали рысцой назад, туда,
откуда появились, для нового перехода вброд,
потом оглядели группу визжащих детей и
поплыли сквозь радугу к далекому берегу.


ПОКЕР

Мы играли той ночью впятером –
Пейдж, Киеран, Нил, я
и вытянувшийся в гробу дядя Чарли.
Мы начинали раздавать каждый раз с него,
и с него начинали делать ставки, не замечая его проигрыши
и кладя в общий котел его выигрыши,
ведь зачем ему нужны были монетки?
Какой ему нужен был выигрыш, кроме жизни?
Играя впятером всю ночь,
мы закончили только на рассвете.
Мы оставили ему карты
на долгую память об этой игре.
Пейдж, Киеран, Нил и я
отправились по домам в кровати
и, в итоге, проспали его похороны, но,
пока не выросли, продолжая играть в карты,
жалели, что с нами нет счастливых рук дяди Чарли.


ПЯТНО ПОТА

Пятно пота на его майке в тот день
напоминало по форме карту Ирландии,
не ту, что вы видели в обычном атласе,
а гугл-карту, что висит на стене
его дома, в котором не было такой жары
уже целое столетие. Он вытер
стекавший со лба пот рукавом
и поднял низ майки, чтобы
рассмотреть пятно пота снова.
Это была Ирландия, точно, даже когда
перевернута. Его родное графство
Донегол было над правым соском.
Керри било под печень,
в то время как Дублина не было нигде.
Он пригладил свои мокрые волосы пальцами.
Что это значит, если вообще что-то значит?
У него пятна пота появляются постоянно,
но никогда не было такого, напоминающего карту.
Было ли это сигналом к возвращению?
И почему только на этой майке
появилось пятно, не похожее на другие?
Он был так растерян, что позвонил домой.
И голос в голове, тот, который он ненавидел,
приказал снять майку
и запихнуть ее в корзину для грязного белья.
Если это действительно карта или знак,
тогда прачечная не страшна,
в противном случае – это ничего не значит,
подумал он позже.
И такое пятно пота больше не появилось.


БЕЗ САХАРА

Сидя на диване между двумя близняшками,
выпрямившись, чувствую себя внутри бутерброда.
Обе блондинки, обе красотки,
одеты в мини-юбки
из красной кожи, одинаковые лица,
одинаково искрящиеся зеленые глаза.
Почему-то начинаю думать о дыне,
спелой, прямо из холодильника,
разрезанной вдоль на две половинки и
очищенной от семян,
наполненной охлажденным сотерном.
Одна из близняшек кашляет
и другая отвечает ей эхом. Я смеюсь,
смеются и они, создавая стереоэффект, за окном
зажигаются уличные огни, собака
лает, срабатывает автосигнализация.
В это время в комнате на белом ковре
появляется мать со свежезавитыми волосами,
с серебряным подносом, на котором
три нежнейших китайских чашки, под каждой
блюдце в виде узорчатого листа, чайник
из Шанхая, с нарисованным
павлином на кувшине для молока
или чего-нибудь еще. Но нет сахара,
ни единой крупинки сахара.


ПОЛЯРНАЯ СОВА

Над головами расстрельной команды
пролетела полярная сова, дважды ухнув.
Но перед тем, как они выполнили приказ
и рухнула связанная женщина,
с проступившей на белом платье кровью,
сова села ей на плечо,
ухнув еще раз, вращая свои большие глаза и
пристально глядя на мужчин в униформе.
Один из них поднял на нее винтовку,
но капитан приказал отставить в тот момент,
когда сова погрузила клюв в кровь
на женской груди, пачкая
свои перья, свирепо оглядывая
застывших на месте мужчин,
и, внезапно напав, едва
не пробила голову одному из них, заставляя всех
повернуться и смотреть, как она улетает и слушать
ее уханье, эхом пронзающее небо.


ОПЕРНЫЙ ТЕАТР

За чашкой эспрессо и ломтиком яблочного пирога
он думал о том, как все закончилось, снова,
в том отеле рядом с оперным театром, охраняемым
двумя львицами с женскими лицами и грудью –
грудь как у нее, действительно, в чем
убедиться у него была возможность в комнате
того же отеля, проводив ее перед тем
до душа без всякого намерения искупать.
Допив свой кофе и отправившись назад
под дождь, который состоял из света и тьмы,
он спросил у каменных людей на крыше
оперного театра, помнят ли они ее. Один из них
указал вниз, на львицу, и только тут он увидел,
что это же ее лицо. Конечно, она так любила
оперу, как он мог забыть. И тут, наконец, догадался,
что это она бежала вприпрыжку
к нему в номер каждую ночь,
и лишь у двери ее тело становилось женским.


ПОДПОЛЬЕ

Он жил в дыре в полу, спускаясь
по приставной лестнице на дно комнаты.

Было просторно, только давил потолок.
Вбитые в землю деревянные балки,
тряпки, закрывающие стены,

напротив одной из которых, с фреской,
он когда-то устраивал зимние съемки.

Другие комнаты большей частью пустовали,
хотя иногда незнакомцы останавливались —
в те дни он не покидал подполья.

Когда он выбирался, обычно ночью,
то охотился вместе с совами и лисами.

Весной он шел в лес и наполнял
две пятилитровые емкости.
Искал грибы с первыми лучами света.

Он изготавливал домашнее вино
со вкусом каштана и корней вяза.

Однажды барсук забрел
в его убежище,
услышав, как он музицирует.

А потом крот зашел в гости. Он поймал их
и сделал своими домашними животными.

Он писал и читал при свете лампы,
писал по утрам,
читал ночи напролет.

Писал о террористической угрозе.
Читал о старых добрых временах.

Когда-то он жил с женщиной, наверху,
в продуваемой ветром комнатке
с видом на блестящую поверхность моря.

Когда приходил сон, что было редко,
ему, как правило, снилось именно это

и он просыпался с ее именем на губах.
Это хорошо, что ее нет здесь,
в этой стране, в это время.

Это хорошо, что она не спустилась с ним
вниз, в эту дыру в полу.


Перево с английского: АНДРЕЙ СЕН-СЕНЬКОВ

























Сергей Сдобнов: ПРОИСХОДИТ

In ДВОЕТОЧИЕ: 23 on 18.06.2014 at 23:46

+
на вокзале листья уезжают домой к земле
снег с открытой губы
пропадает в нижний пожар
шелест вздора и новый фингал
видишь вой и немного ребенка
сушат ладонь на отдельном листе


+
лакомки смотрят на улей
везут грозу на базар
дурень на блесну вытаскивает звезду
школьник в темное время
гладит в кровати шмеля
так устроена пуля
и срисовывать школьный обед
оставлено тело
шаркающее по полу


+
тень сосны оттягивает слепок осы
у корней преданные молотки и руки
от любви ветра склепок остыл
кость забытого человека
или порция черствого хлеба
не верили вот и вьются сомненья
позволяя приблизиться к плоскому камню


+
летом к окну дышать
приближаются липкие звери
зареванная трава оглушает
шмеля
от обиды не видно

настройщик высвистывает
ключи
упал за влагой из носа
собственник тела
моргает порезанным глазом
на свист меняет сторону слуха
бывший друг светофор


+
ржавеет дня капкан
время повод порезаться
пока теплые рыбы улыбаются фонарям
мрет голодная дыба листа
там устроена трепетом тля,
голуби взгляда тронут талии сок и тиран – шепоток
выступление нутра произойдет если
органы собраны
пока
в снегу тает свитер


+
грудь ночует в горячих кустах
совсем не рот достает до плеча
стыд стекает по рыбам и мрачно
шарик сыча держит стопку стекла
и червяк выстригает в почве глаза
взгляд остался до встречи в предмете стыда
те закрыты до страха


+
на улице происходят люди
выросли яблочные ключи и
скрип для дверей
им сказали
все на просмотре христа
сбор отходящей кожи среды
городские чертежи потеряны
у хребта и ребра осыпает восток
и за плечи тянет земляк волосок
в рот ему не клади там удар
и кусочек напасти

в отделении почты ждут поступления звука
служащие протирают раковины знакомых ушей
моя прелесть и что-то страшнее
остаются у стекла до утра

кто знает где верх и низ уже закрылись на крыше
остальных в бандеролях не слышно

+
1.
птичий язык залежался в
скрученном из земли конверте
они собирают куст
из того что смогли найти
утро урна в мусоре не заметят

2.
обсуждают поправки архитектуры
слезятся взгляды на жизнь и могли оказаться
комья открытым отверстием
для вытечки
девочка рассматривает порченный замок
с зеркальцем там горчичное или олово
или режет чужое

+

еле живые девочки дошивают лес
слюны досыхает сок
звери слизывают солнце с ручья
шлепаются с небес новые небеса
одна подшивает места другой
не всегда живот, глаза и конечности
звери спрятаны и озвучены
причины касаний скручены в прибой
лапки привыкли дергаться и шуршать
капать текучею простотой
им показывают там корабль
и они плывут

+

мох не был лишь желтым
злаки вставляли в карманы
пока тень поля падает на рост живого
приставят мел к руке
кроткая плоскости
пускай это край воды унижает песок
но охлопок и это ниже панели
и упал в мак а там
вера в хребты снов
столбы падали падали
одинокое сходство вязали
и ты брось ветер тут
старались гладит собак
колотили ее нет но
вторглись корни
галки за гайками

























Павел Пермяков: ТРОЕ. КАМЕННЫЕ ЛЮДИ

In ДВОЕТОЧИЕ: 23 on 18.06.2014 at 23:44

КАМЕННЫЕ ЛЮДИ

                                                                                    Да в людях да во многих
                                                                                    да в живых ещё
                                                                                    сохранилось правдой
                                                                                    или какой неправдой
                                                                                    не знаю я что-то от камня.

Я помню как раньше когда я ещё не в избранном мною месте жил а в селе нашем все события текли размеренно в соответствиями с нашими желаниями и фантазиями. День приходился близнецом другому дню и мирно выходили они из ущелья ночи и проплывая меж нашим взором кого-то беспокоя а чаще всего нет. И все мы были похожи друг на друга как капли росы утренней во всем помыслы наши находили меж нами одобрение и даже вещи старились с нами в согласии и полном признании своей участи. Словом царила меж нами гармония и тихий порядок. Так продолжалась наша жизнь в терпении и округлении от острых и неожиданных поворотов судьбы и так было бы и до сих пор и может вечно если бы не напасть которая приключилась с народом нашим и которая положила конец прекрасным временам и это очень жаль.
Это случилось после того как из города к нам приехал один человек. Он появился ранним утром в своей чёрной большой машине окруженный облаком чужих неприятных запахов и он сразу не понравился мне. Я помню как он громко захлопнул дверь автомобиля и этот звук прокатившийся в предрассветной рани как я сейчас понимаю стал предвестником изменения нашего жизненного уклада. Я был тогда мальчонкой и увидел незнакомца первым потому что вышел на двор по малой нужде.
И вот начались новые времена когда первым заболел наш сосед по имени Мохо. К нему тогда первому зашёл новый человек он пробыл у него до самого вечера и неизвестно о чем они говорили только на следующее утро Мохо уже не вышел ни на двор и вообще никуда. Мы все забеспокоились и пошли к нему. Напрасно мы кричали ему в ухо трясли его тело говорили с ним и упрашивали его ответить нам. Мохо как каменный истукан сидел за своим большим столом он был прямой как жердь и весь застывший он не говорил но мы видели что он жив его глаза вращались и очень выразительно на нас смотрели. Люди из нашего села решили, что он заболел и окрестили эту болезнь Каменной.
С того дня один за другим начало заболевать все больше народу. Люди становились точно каменные и застывали в самых нелепых позах кто у себя дома а кто в поле либо во дворе. Так они стояли точно статуи лишь глаза их были ещё живы но потом через несколько дней и глаза тоже погружались в забвение. И уже через несколько месяцев село наше превратилось в подобие выставки скульптур – повсюду куда не пойдешь можно было обнаружить застывший люд. Поначалу ещё здоровые шибко пугались но потом как-то даже привыкли и уже не очень боялись хотя все это было очень необычно. Кое-кто даже приспособил Каменных так мы их называли к своим нуждам и они ставили их в разных сторонах двора и цепляли на них веревки для просушки белья. Конечно так нехорошо было делать все же это люди были пусть и бывшие.
А про того человека из города все уже и забыли может кроме меня он тогда после разговора с Мохо наверное укатил обратно в город. И поначалу когда все это приключилось конечно все были взбудоражены и это даже привнесло в нашу жизнь новые изменения думали что же это за напасть такая и как с этим бороться и что делать. Решили даже снарядить людей в город за доктором но город был далеко и постепенно отказались от этой затеи так им не охота было уходить из своих мест. И таким образом все меньше у нас оставалось живых людей и все больше каменных статуй. Я почему-то не заболел и вам рассказываю эту печальную историю.
Когда заболела моя мать а отца я не помнил совсем то брат мой испугавшись болезни сбежал из дому и жил бобылем где-то на окраине села в заброшенном доме настолько боялся он заразиться а я решил чему быть того не миновать и я мать свою не брошу даже если и заболею сам. Мать моя вела обычный образ жизни например сидела на дворе пока солнце не заходило или дома когда холода то любила на печи лежать и греться или смотреть на огонь когда каша варилась. Кашу чаще я варил правда хорошо если в доме соль была а то так одна трава да коренья.
И так она постепенно заболела и стала застывать камнем только глаза ещё смотрели на меня живыми какое-то время. Они словно хотели сказать мне что-то да я не понимал и мне было страшно и одновременно грустно от этого.
Прошло несколько недель и мама совсем стала как статуя не зря эту болезнь назвали каменной. Она застыла в сидячей позе и так я ее и посадил на скамью напротив огня чтобы она могла любоваться им но наверное ей было уже все равно ведь глаза ее уже не двигались и стали тоже как каменные.
Я долго думал когда остался совсем один в нашем селе куда же мне пойти и как жить дальше ведь одному жить совсем плохо. Ещё меня удивляло что болезнь обошла меня стороной ведь я был совсем как другие и ничем не выделялся. Правда я любил больше других когда было чем заняться например я колол дрова умел варить кашу охотился за мелкой живностью и когда была дома птица то мог ее ощипать. Ведь действительно если все время сидишь на лавке во дворе или на печи то как же можно жить с интересом?
Я уходил из нашего села с тяжелым сердцем одиннадцать дворов оставалось за моей спиной и хоть я покидая привычные места как мог оставил все в порядке то есть заходил в каждый дом и проверял каменных людей все равно мне было грустно.
Я уже подходил к городу и видел его массив с дымящимися трубами и большими домами когда мне навстречу выехала из-за поворота та самая машина на которой приезжал человек из города и с которого и началась эта Каменная болезнь. Я так растерялся что застыл на месте и так стоял пока он не подъехал ко мне совсем вплотную. Он открыл дверь и вышел поблескивая стеклами очков.
— Я вижу ты идёшь в город наверное это серьёзно если ты решил покинуть свою деревню но ты молодец принял правильное решение я бы тебя подвез но еду совсем в другую сторону. Ты наверное удивлён что же внезапно приключилось с твоими односельчанами какая такая болезнь внезапно настигла их. Я хочу сказать тебе чтобы ты не беспокоился они вовсе не больны и не умерли как ты мог себе представить. Они просто стали другими и живут сейчас пребывая в глубокой мудрости хоть ты и думаешь что жизни данные им природой покинули их тела нет напротив они живы и гораздо счастливее нас с тобой они счастливы своим счастьем пребывая в безмолвии и покое как камни.
Ты конечно иди себе в город занимайся своими новыми делами и может тоже сможешь обрести своё счастье кто знает наверное ты не стал как те люди из-за беспокойства своей натуры а может ещё почему я не знаю а может и ты когда-нибудь заслужишь свой покой.
С этими словами незнакомец сел обратно свою большую машину и обдав меня облаком дорожной пыли укатил по своим делам. Я остался снова совсем один и я помню что долго ещё шел по дороге обдумывая его слова. Мне казалось что я прикоснулся к некоей тайне которую скрывают от других а потом я думал что наоборот он наговорил мне какой-то чуши. Я совсем запутался. Стать счастливым познав природу камня или оставаться несчастным будучи живым и подвижным? Я не знал правильного ответа.
Уже вечерело когда я уставший и голодный забрел в тихое и прекрасное место которое не приметил сначала с дороги. Это место расположенное вдали от привычного мне мира я позже назвал Приозерьем потому как там было много воды в нескольких расположенных рядом друг с другом озёр. Неподалёку от одного из них я нашёл пустой дом в котором и решил поселиться тем более что в город идти мне уже не было охоты.
И ещё я подумал что раз я остался совсем один на белом свете то здесь среди чистых озёр и будет мой дом здесь я состарюсь и умру.
Я записал эту историю в дневнике который может быть кто-нибудь когда-нибудь прочтет.
Однако я забыл добавить одну важную вещь. С тех пор как я покинул родные места и зажил здесь в Приозерье у меня появилось одно не покидаемое мой ум ни днём ни ночью желание. Оно живет самостоятельной жизнью в моих глазах в моих руках во всем моём теле вытекая как бы из самого меня в сторону многих вод окружающих меня. Я назвал это желание чуткостью воды и заключается оно в том чтобы однажды суметь насытиться всей мудростью воды и обрести счастье подобное тому в которое ушли безмолвной походкой знакомые мне люди и которое продолжало нашептывать им свои каменные сны.


ТРОЕ

На возмутительном расстоянии друг от друга, жили на свете три старичка. Первый жил в соседней от второго комнате. Третий жил от них в другом городе и вообще, в другой стране. Несмотря на такие расстояния, они увлекались дружбой друг к другу.
Раз, осенним утром, первый старичок вскричал, проснувшись, второму: «Эй, гнусный старикашка, вставай, иди готовить мне завтрак!». И замолотил своим сухим кулачком в стену.
В это время третий старичок вздрогнул в другой стране у себя в кровати. Такая у них была сильная связь друг с другом. Он встрепенулся, удивленно посмотрел по сторонам и тотчас заснул снова. Во сне ему привиделось большое синее море, по которому он шел, как посуху, абсолютно в него не проваливаясь. И когда дошёл он до его середины, так, что берег стал как тоненькая ниточка, то на плечо ему спустился с небес черный ворон. Старичок стал отгонять его, размахивать руками, но тот повернул к нему свой клюв и старичок увидел, что это не ворон вовсе, а второй старичок. От этого он и проснулся.
А в это время, первый старичок лежал в своей кровати рассерженный и разобиженный – никак второй старичок не хотел готовить ему завтрак, даже чайник на огонь не поставил! Второй старичок, который приснился третьему и который не желал заботиться о первом, хотя у них был уговор – каждый готовит еду другому в течении недели, а потом, они меняются местами, лежал в кровати, поверх одеяла, одетый в серые брюки и синий кафтан. Он, оказывается, давно уже проснулся и действительно собирался заняться хозяйством, как внезапно ослаб и прилег, как он сказал себе, ненадолго. Однако, незаметно для себя, он заснул и даже слегка похрапывал во сне. Снились ему странные берега – все заросшие зеленью, таких он никогда и не видел, и среди этой зелени стоял дом, а из большой трубы его, шел густой дым. Дальше он ничего не успел разглядеть, так как первый старичок снова застучал в стену, которая прилегала прямо к его кровати. Он вздрогнул и проснулся. Пошевелив густыми бровями, он сладко потянулся и правым боком медленно повалился с кровати на пол – это был лично им изобретенный способ вставания с кровати с наименьшими усилиями, используя лишь земную силу притяжения.
Тем временем, первый старичок, уже осипший от криков второму, с ушибленным кулачком и обессиленный безответными призывами, стал потихоньку проваливаться в сон. Вскоре он вынырнул во сне, очутившись на необитаемом острове. Он был совсем один, но это его нисколько не пугало. Только в ушах его стоял звон и в нос бил запах гари. Перед ним неожиданно возник большой дом, затем он увидел много зелени, окружавшую его, и сразу же, как это бывает во сне, очутился внутри этого дома.
На большой кровати, стоящей посреди просторной комнаты, лежали в обнимку два старичка – второй и третий. Они мирно спали, посапывая и шевеля губами, бороды их растрепались, а одеяла свесились, почти касаясь, пола.
Наш первый старичок сильно обрадовался, увидев всю компанию вместе, однако, решил подшутить над ними. Для этого он вынул из кармана длинную булавку и проткнул ею, нанизав на неё, два одеяла, так, что они стали одним большим одеялом. Его план был прост – после того, как один из старичков потянет за собой свое одеяло во сне, то он вытянет на себя и одеяло второго, оставив того ни с чем. И тот, другой, пока он ещё не знал, кто именно, проснется от холода и отколошматит соседа. «Вот это будет веселье», – подумал он и тотчас проснулся.
Так, два старичка вырвались из объятий своих снов и решили повстречаться друг с другом наяву. Они долго расчесывали свои седые бороды – третий старичок в далёкой стране, а первый и второй старички, жившие вместе, делали это в одной квартире.
Кто знает, как бы события развернулись дальше, смогли бы они действительно встретиться все вместе, если бы снова не заснули прямо после расчесывания своих бород. Они стали засыпать поочередно, один за другим. Вначале ослабел первый старичок – он почувствовал дуновение сна прямо на своей окладистой бороде и, придерживаясь за стеночку, прошаркал к своей кровати. Он начал похрапывать, ещё до того, как положил голову на подушку – так сильно навалился на него сон.
После первого старичка, настал черед третьего. Он заснул стоя, прямо у зеркала, но ноги его вскоре подкосились и он повалился во сне на пол, даже не попав на кровать.
Второй старичок оказался покрепче своих друзей и даже сообразил, будучи в кровати, получше укутать себя пуховым одеялом. Чувствуя приближение сна, он замурлыкал себе под нос песенку и таким приятным образом отошёл в царство грёз.
Трём старичкам снилось одно и то же – они прогуливались вместе по берегу моря, держа друг друга за руки и непринужденно разговаривали. Лёгкий бриз трепал их длинные бороды и, судя по всему, они были весьма довольны тем, что находятся вместе, а также этим морем и длинным пляжем, по которому они шли, и вообще своей жизнью.
Таким образом, двое старичков, не покидая своих кроватей, а третий, уютно расположившись прямо на полу, сумели встретиться друг с другом, не прикладывая к этому никаких усилий.

























Петя Птах: Из НОВОЙ МЕКСИКИ II

In ДВОЕТОЧИЕ: 23 on 18.06.2014 at 23:38

* * *

нубия с маленькой буквы, а хуй – с большой
(гнида – обидное слово, а я и не знал)

звезда наклоняется, но у меня уже нету глаз

дева протягивает ручеёк
только я, обожравшись таблеток, не слышу её

новая жизнь, понимаешь ли, афганистан

(новая – с маленькой буквы, а жизнь – с большой)

обожравшись таблеток (опять)
повторяю – я сам! я сам!

сам себе вырежу, сам оторву, сам сбрею

сам себе ободрённо-ободранное, хрусталь

эквадор фантазирую вместе с кино
(нету кожи и глаз)

протяни мне опять ручеёк, я уже отошёл

(не ко всем же теперь предыдущим обратно бежать)


* * *

больше нет того, кто так громко пел
который фрагменты рождения
не спросясь
собирал и разбрасывал
чрезвычайно крича
что кричишь-то так? – спрашивали
от восторга,
кажется

………………………………
пел на прощание: я уехал,
но вам остаётся церковь
целая церковь
похожая на кремовый торт
нецелованные мои
моя серая кровь
мои плакальщицы
в ожидании ваших ласк
(больше нет того, кто их просто брал)
превратилась в рассказ
как дичает «в америке» царь
целый царь
совсем почти одичал

……………………………….
больше нет того, кто оставил вам
нецелованные места

мои плакальщицы
выбегают усердствуя за пивком
будто ангелы так
прилетают комически на перрон
провожать и встречать

знаю, этого не достаточно
не достаточно, значит, хотел
хоть и громко кричал


* * *

представьте себе Евангелие
представили
тот же Элевсин
(голые люди танцуют то хороводом то парами)
я доживаю последние дни проклятия
сны, пожалуйста
это что! – это ненависть моего отца к моей матери
соловей
(соловей и другие слова)
это что! – это древние греки хватают богов за жабры
хватают жидов и режут
опять соловей
но на этот раз человек
это что! – это будто сошествие в ад и соитие братьев
оракул и соловей, соловей и оракул

и я

это что! – это будто опять болит Библия
галлюцинируя, через тысячу лет болит почта
(а через час уже свадьба)
мы вашу судьбу не представили
и не представим
идите прочь
мы древние ноты себе представили, уши пририсовали
а вашу судьбу не представили
и не представим
не стойте, пожалуйста, посреди словаря
мы и сами стоим
на коленях перед словарём
соловей на которого все нассали – гляди,
заливается соловьём
(голые люди танцуют то хороводом то парами)


* * *

одобряю наркотики
совы и соловьи
осторожно снимаю колготки
здесь все свои

одобряю наркотики
цапли и журавли
осторожно снимаю колготки
с тебя мой друг
надо голуби
голуби-воробьи
перед тем как садиться за руль

гуси-лебеди
одобряю твой выбор белья
(одобряю расстрел христиан)
грачи и вороны, скворцы и щеглы
ты да я


* * *

не было наслаждения

а что было?

были, подрагивая, абстракции

(тьфу обещания! тьфу ответственность!)

помню однажды была у меня паутинка
она не игриво, а горько в руках играла

(где развлечения? где подарки? – я возмущён)

та паутинка мучительно

та паутинка мучительно

не было революции
сонный орнамент
не было наслаждения
как у Бялика

на хрен мне спрашивается опыт

на хрен мне спрашивается опыт

только не спать

только сталь между голосами
чтобы мучительно в дальнем краю голоса не срастались
резалась
чтобы края не срастались –

трезвая
вот тебе и паутинка: отпор-диссонанс

что наваливаетесь,
привидения фестивалей?

помнишь, как в модном с иголочки хохотали?

с каким наслаждением все забирались на стол

какая огромная Люся была
какой бодрый Бялик

было громко и весело

а теперь?

а теперь – нет


* * *
                                                        Маме
постапокалиптическая Англия:
что делать, если понадобится зубной врач?

ржавым топором бреем ноги

купаемся позавчерашним плевком

почерневшие дети не знают
где Темза, где гобелен

ни дубов, блядь, ни буков

пустыня –
а вдруг захочется пить?

передохли олени

и как теперь, спрашивается, жить? –

будто Гамлет скулит
деморализованная аристократия

я советую:
после ядерной отдохните, пожалуй, войны
и давайте отстраивать
Англию, братцы
начав со слюны

я и сам пострадал дофига

и в разрухе дичал

(рот бессмысленно сох)

но теперь вроде взял себя в руки
и снова готов

быть полезен и счастлив


* * *

1.
кто придёт разделить со мной Новую Мексику

где последние примерзали строка к строке
мои новые песни

где я с завистью рифмовал человек и свет

кто придёт разделить со мной Новую Мексику?

кто делил с тобой кит?
(его длинные-длинные волосы)

кто разделит Иерусалим? –

отзовись


2.
порывается лебедь-медведь
(но не лев)

анекдоты ему говорят:
стихи скушай

ангел бодро –
стихи ему гордо:

крыло? отчего тут крыло?
слабоумная полутень
(уже сделано)

вот приходит
со всей должной строгостью
смерть
ей в сердцах:
кто ты, матушка?

Бог приходит и вот
его спрашивают:

кто ты,
обсаженный мухами
золотой шар?

кто ты нынче, сюрприз?


3.
кто придёт разделить со мной Новую Мексику

где в конвульсиях просыпались
молитвы как дети

где я рифмовал амулеты

кто придёт разделить со мной Новую Мексику

новая лирика
стала фрагменты рождения

(про индейцев)