:

Archive for the ‘ДВОЕТОЧИЕ: 22’ Category

Денис Ларионов: «ВНЕДРЯЯСЬ В ПОЗАПРОШЛОЕ», ИЛИ АРЕНА НЕЗАМЕТНОЙ БОРЬБЫ

In ДВОЕТОЧИЕ: 22 on 04.06.2014 at 16:11

Резонно начать разговор о творчестве Савелия Гринберга с его ранних текстов: я имею в виду тот корпус, что создавался в 1940-50-е годы и позднее стал циклом «Московские дневниковинки». В те годы поэт состоял в известной «Бригаде Маяковского», группе молодежи, сначала помогавшей мэтру проводить выставку «20 лет работы», а после его гибели занявшейся популяризацией его творчества. Надо сказать, фигура Маяковского навсегда осталась для Гринберга своеобразным образцом поведения пишущего человека, правда, реализовывать эти сценарии приходилось в более камерных условиях. Огромное влияние Маяковский оказал и на его тексты – по крайней мере, сам Гринберг утверждал именно это, ставя Владимира Владимировича выше Хлебникова. Работа в «Бригаде Маяковского», просуществовавшей до пятидесятых годов, не только позволила Гринбергу непосредственно приобщится к опыту Первого авангарда, но и послужила хорошей школой альтернативного мышления, в первую очередь эстетического. При этом нельзя забывать и атмосферу мобилизации, на которую Гринберг не мог не отреагировать: ее культурная составляющая частично может быть описана через посвященную социалистическому реализму концепцию Бориса Гройса, утверждавшего, что «просвещенные и искушенные элиты, прошедшие опыт авангарда и перешедшие к социалистическому реализму вследствие имманентной логики развития самого авангардного метода». Таким образом, авторская индивидуальность Гринберга сформировалась на стыке двух стратегий обращения с «наследием» авангарда: как его освоение в рамках народившейся доктрины социалистического реализма и «ортодоксальное» продолжение за пределами официальной литературы. Разумеется, такой подход схематичен, требует дополнительного теоретического развертывания, а здесь используется для того, чтобы эксплицировать работу «честного» авторского сознания тех лет. В качестве примера такового я приведу две цитаты из самого раннего из известных мне текстов Савелия Гринберга. С одной стороны, в нем имеются фактографические пассажи, рисующие быт солдата, «голой жизни» (в те же годы многие европейские поэты, имевшие авангардистский бэкграунд, обратились к подобному способу письма), с другой – в тексте нельзя не заметить стремление ответить на «вызовы времени», применить «старые» авангардные приёмы к «новым» культурным реалиям. На мой взгляд, Гринбергу не удалось примирить две этих позиции, вследствие чего сегодня текст читается как арена незаметной борьбы между ними (в какой-то момент кажется, что перед нами фрагменты из двух совершенно разных текстов или даже тексты разных авторов):

Я сижу в парикмахерской. Мне сначала неловко.
Голове неудобно.
Но кресло
с подголовником
вполне приспособлено.
Смотрю на себя в зеркало:
Углы рта.
Прибывший из ополчения.
Из смоленских лесов.
Перевязанный. Щетина. Полоска усов.

За цветом цвет за звуком звук
ты строишь вновь свою Москву

…в дорогах подмосковных
где голубым простором скован
под стук колёс
сквозь явь
сквозь сны
на фронт ты едешь из Москвы.
В огнях и в громадах нам видно Москву…

Листвою и флагами дышит Москва

В 1950-е годы поэтика Гринберга заметно радикализируется. Это хорошо видно по известному тексту под названием «Рифмоуловитель…», написанном под впечатлением от советской выставки Пабло Пикассо: в каком-то смысле этот текст, возможно, призван был быть своеобразным эквивалентом живописи великого художника. Текст расколот на несколько строф, каждая из которых представляет собой переделку советского лозунга или стишка: таким образом, в творчестве Гринберга – уже в рамках довольно злой пародии – вновь совмещается сталинистский дискурс и авангардное мышление. Стихи двух последующих десятилетий, особенно 1960-х годов, уже не содержат фактографии (даже такой «условной», как в «Рифмоуловителе…»), а «варево речи» становится настольно интенсивным, что о доступе в печать можно было даже не думать. С другой стороны, в 1960-70-е появляется ряд авторов, которые стремились продолжать авангардную линию, но уже без утопической компоненты: Владимир Казаков, Виктора Соснора, Геннадий Айги . О том, как в творчестве этих авторов исчезает утопизм (и другие важные для авангарда черты) подробно писали Н.Л.Лейдерман и М.Н.Липовецкий: я с удовольствием отсылаю читателя к соответствующей главе в их учебнике русской литературы второй половины двадцатого века. В стихах же Гринберга подобная компонента остается, но существует уже в несколько ином статусе, находясь в поисках неведомого референта. Но Гринберг не стремился заархивировать авангард, он был его живым воплощением,
Поздние тексты Гринберга интересны тем, что в них «авангардная выучка» и языковые игры совмещаются со свободной речью, прямым высказыванием:

В планетотопии напором голый диалог
Кто мы Недотроги
Кто мы Всё в огонь Всё в дым
Стиль бытийности взятой да будем строгим
и простым
Что вы Так давайте выть да мотать головой
Что ты Яхта смоловшая снасти
Или ты человекокузнец своего
счастья
Одноухий бесприютный неприкаянный субъект

Прочитав эти стихи параллельно с ранними текстами Гринберга, можно сделать вывод, что их объединяет внимательное отношению к опыту единичного человека, сосуществующего с «чем-то большим», что лишь намечает себя в пространстве.























Александр Макаров-Кротков: «И ЖИЗНЬ ПИКАССА И ЖИТЬ ПИКАССО»

In ДВОЕТОЧИЕ: 22 on 04.06.2014 at 16:01

С Савелием Гринбергом мне довелось общаться лишь раз в жизни.
Летом 97-го я проводил поэтические вечера в московском книжном магазине «Библио-Глобус». Как-то мне позвонил Геннадий Айги: «Саша, в Москве сейчас замечательный поэт из Израиля. Мы с ним работали в музее Маяковского в 60-х. Давай устроим его вечер».
Он потом рассказывал, что спустя годы встретился с Гринбергом в 89-м в Иерусалиме во время какого-то литературного фестиваля. Они всю ночь просидели в гостиничном номере, читая стихи. По словам Галины Айги, присутствовавшей при этом, «Савелий читал и свои стихи, и Маяковского. А когда Гена в свою очередь начал читать свое хрестоматийное «Теперь всегда снега», Савелий тут же следом переводил эти строки на иврит».
Но вернемся к лету 97-го. Если не ошибаюсь, это было первое публичное выступление Савелия Гринберга в России после отъезда в 73-м. Не знаю, были ли другие. Обаятельный высокий седовласый старик (ему было за 80) с пронзительным взглядом. И совершенно не привычная для русского уха манера чтения. Не заунывно-монотонный распев, а четкая, ритмическая декламация. Но без пафоса, с долей иронии.

После вечера он подарил мне свою книгу «Московские дневниковинки». Первое, что я в ней прочел, было:

Рифмоуловитель на выставке
Пабло Пикассо 1956 года

чудище пабло валорисовально пикассоозорно
и паблаяй
пикадоры пикассандры три-целых-четырнадцать
пи-кассосотых паки и паки пикапы
пабло пикассо пикассо пабло
что в лоб что по лбу
выставка пабло

Выставка Пабло
Когда тряхануло земную палубу
Выставка Пабло
Большая толпа была
Даже кривой и даже косой
должен
повосторгаться
художником
Пикассой
Жив был пока Сосо
не могло быть показа
выставки Пикассо
ПИКАССО
АПОКАЛИПСИСА
А покамест
Не паблокачиваться
Не припикасаться
Иная краса
паблой в колесо
И ЖИЗНЬ ПИКАССА
И ЖИТЬ ПИКАССО























Михаил Король: ЖЕЛЕЗНЫЕ ЛЬВЫ

In ДВОЕТОЧИЕ: 22 on 04.06.2014 at 15:58

Неужели всего сто лет исполняется со дня рождения Савелия Гринберга? Я, например, никогда не сомневался, что Савелий вообще ровесник Иерусалима. А может, даже и старше. Со мной согласятся те, кто лично знал поэта – он казался интегральной частью города, его тотемом – зря, что ли, в имени его притаился лев, но не этот, что на крышках люков, похожий на эмблему автомобилей Пежо, а лев библейский, абсолютно поэтический, вышедший на улицы Рехавии из благословения Якова («Детеныш льва Йеуда, от насилия, сын мой, удалился. Преклонился, лег, как лев и львица; кто потревожит его?» (Берешит 49:9)) и пророчества Наума («Где жилище львов и пастбище для молодых львов, по которому ходили лев, львица и львенок, и никто не пугал (их)? Лев, терзавший довольно для детенышей своих и душивший для львиц своих! И наполнил он добычей пещеры свои и жилища свои — растерзанным. Вот Я — на тебя, слово Господа Це-ваота, и сожгу в дыму колесницы ее, и молодого льва твоего пожрет меч, и истреблю с земли добычу твою, и не будет слышен более голос посланца твоего» (Нахум 2:11-13)). Да кто-то и сказал из иерусалимских острословов: «Иду по Кинг Джорджу, а навстречу – лев. Приляделся – Савелий…»
И всё эти и львы, и города и поэты прекрасным образом отразились в палиндроме, который, кажется, в сборники стихов Гринберга включен не был, а зря. Мы сидели в его любимой кафушке, что располагалась (да и по сей день никуда не делась) в цокольном этаже гостиницы «Kings» (ныне «Prima King»), и Савелий медленно произносил вариант своей коронной фразы: «А знаете, что Хлебников (в этот раз именно Хлебников, а в другие – либо Пушкин, либо Маяковский) ба-а-льшой поэт?» Помолчал, исподлобья оценивая собеседников – меня, Верника, Бараша. «Да-да, — подтвердил Саша Верник, — Велимир – серьезный поэт». «Дада – это Тристан, кажется, — сказал Гринберг, — а Хлебников, слушайте, ВЕЛИМИР — РИМ И ЛЕВ».
А еще как-то мы с Верником провожали Савелия домой, и на углу улицы Арлозоров и бульвара Бен-Маймон внимание Гринберга привлекла рекламная наклейка брацлавских хасидов. Было же время, когда народ еще не знал эту мантру – «На нах нахма нахман ме-уман»! Савелий со смаком прочитал эту речёвку и слегка споткнулся на последнем слове. «Из Умани, — проворчал Гринберг, — из Умани… Но гораздо лучше, если это просто «меуман» — натренированный собственной верой…»
…Мне повезло с детством. Им занимались дореволюционные монстры из поколения дедов. Я их называл «железными стариками». Один из них – родной мой дед, архитектор Авигдор Мордухович Фромзель, добился того, что в шесть лет я мог достаточно связно объяснить разницу между метопами и триглифами. Кстати, когда в 1999 году на девяностолетии деда я рассказывал ему про Савелия и про то, что он был членом Бригады Маяковского, то получил вопрос: «А какого он года рождения?» «Четырнадцатого». «Мальчишка!» – последовал незамедлительный ответ… Второй – названный дед, Андрей Валентинович Помарнацкий, вручая мне, 13-летнему отроку, в подарок им написанную монографию «Военная галерея Зимнего дворца», изобразил на шмуцтитуле следующее воззвание: «…Всё наизусть учить не надо, а хронологию и даты жизни – надо. Тебя, к примеру, спрашивают: — Тейль фан Сераскеркен, барон? А ты в ответ: 1771-1826. Блеск!»
Третьим «железным стариком» стал Савелий Соломонович Гринберг. И если я еще помню вот это:
«Воображенью край священный:
С Атридом спорил там Пилад,
Там закололся Митридат,
Там пел Мицкевич вдохновенный
И, посреди прибрежных скал,
Свою Литву воспоминал»,
то только благодаря тому, что Савелий как-то вежливо удивился, как это можно не знать наизусть онегинских путешествий?!.. Честное слово, благодаря Гринбергу, продолжение детства получилось очень даже счастливым и беззаботным. Оно закончилось в 2003-м году, в январе…
…А тут я просто не мог не вспомнить Савелия, когда все вокруг свихнулись на теме вышеупомянутой Тавриды. А ведь Гринберг еще в 1963 году предупредил:
«Песня песней.
Ну и пёс с ней.
Не в коня Крым».























Савелий Гринберг: ЧТО ЭТО СОЛНЦЕ НЕ СВЕТИТ ЕМУ

In ДВОЕТОЧИЕ: 22 on 04.06.2014 at 15:56

























Владимир Тарасов: «Я ПАЛИНДРОМ СЕБЕ ВОЗДВИГ НЕТРЮКОТВОРНЫЙ»

In ДВОЕТОЧИЕ: 22 on 04.06.2014 at 15:53

Так называется один из разделов посмертно вышедшего избранного Савелия Гринберга «Онегостишия и Онгсты». А взято заглавием для статьи вовсе не случайно: по ознакомлении с поэзией С.Гринберга (четыре книги, кроме изданий переводов), если ли не доминирующая, то одна из главенствующих ролей палиндрома в его стихах прослеживается чётче, определённей. Я берусь это показать читателю, не пренебрегая и другими особенностями авторского письма.

Савелию Гринбергу исполнилось бы 100 лет, доживи он до наших дней. Дата знаменательная и «удобная» при разговоре о поэте, его труде и, хотя бы вскользь, об эпохе. То же самое вдвойне верно, если разговор идёт о поэте, принадлежащем к числу авторов, не публиковавшихся в СССР никогда: несмотря на десятки лет творческого труда в условиях «победившего» социализма – всё писалось им в стол. Я думаю, поэт ясно осознавал, что не вписывается в парадигму советской словесности, боявшейся формальных экспериментов (о них будет сказано ниже), как чёрта в ступе. Мы видим – судьба Савелия мало отличалась от схожих судеб нескольких поколений, обречённых на условное самиздатское «существование». В то же время он выделяется из этого «множества» целым рядом свойств письма, за ним недаром закрепилось звание последнего футуриста. Оно заслуженное, хоть и не описывает в достаточной мере всей степени отдельности поэта на известном фоне.
Несколько замечаний общего характера для начала: с первой же книги С.Гринберга «Московские дневниковинки», куда вошли стихи 40-60-х годов, наблюдается тяготение к тоническому стиху; рифма перестаёт играть роль основополагающего инструмента, используется редко (как и вообще силлабо-тонический стих); не помешает отметить и общую для русского футуризма склонность к неологизмам (далеко не единственный пример: стремглавье двадцатых тридцатым годам не чета…); наконец, поиски в области палиндрома (заведут они поэта далеко, добавлю).
Гринберг – приверженец эстетики модернизма в её футуристском изводе. Его поэзия насыщена урбанистическими реалиями, детали, а то и перспектива городского пейзажа подчёркнута специфической организацией текста и непременно сопутствующим позитивным энтузиазмом, характерным для эпохи новостроек и установок соцреализма в целом. «Горы своротим, реализуя поговорку» – это строка не записного рифмоплёта из областной газеты, а «подпольного» поэта Савелия Гринберга. Тем не менее, есть одна черта, отличающая поэзию Гринберга от мэйнстрима советского времени и, в частности, от поэзии его кумира Маяковского: она деидеологизирована. В ней не найти ни ангажированной властью и цензурой просоветской линии, ни «ангажированной» инакомыслием столичных кухонек антисоветской линии.

Когда драконом собор
скрепы винты
монокардиограмма города

Когда в каменной оттопыренной
чешуе
чудоптицерыбий
куполами-губами
крестами-якорями
город
уткнут
испить
прибой
в волны неба…

Отрывок взят мной из композиции 60-х годов «Разрозненное Второмосковие» (см. «Московские дневниковинки», с.37). Двойные и тройные пробелы между словами у автора – подсказка, чуть растягиваем паузу – слова тяжелеют, наливаются весомостью. Город же в стихах С.Гринберга присутствует настолько часто, что, пожалуй, его можно назвать главным объектом лирического сосредоточения и технологии называний. Стихи того периода – этакая манифестация патриота Москвы, без кавычек прогретая пафосом современной городской культуры и бытия. Вот одна, достаточно ёмкая строка, говорящая за всех:

Город во всю громоздкость опровергающий иронию

В более позднем собрании стихов «Осения» есть стихотворение с выразительным названием: «Эпоху за скобки – от пятидесятых к шестидесятым». Такую «шапку» можно расценить как прямой жест отказа от любых суждений об эпохе. Но это не совсем верно, текст стихотворения является переработкой раннего стихотворения «генератор театр…» из первой книги. Автор в обоих вариантах (о)суждения избегает, но во втором случае он акцентирует значение города в своей поэтике совершенно однозначно, – я бы даже рискнул назвать первую версию сырой, прочитав вторую. Стихотворение «Эпоху за скобки – от пятидесятых к шестидесятым» точней, напористей, оно являет собой пример динамичного нарратива, лишённого признаков нарративности за счёт экономного называния «имён». Начинается так:

просьба не цапать чужие лампы
Флот Форт Нота Затон
Театр королевского рода
Театр королевского роста
Женщины и поножовщина
в человечьих черепах что-то есть от черепах…

а заканчивается оно нижеследующими строчками:

Цвет озера-моря Предвозникновение неостановимым вспятнем
к берегам иного временного острова когда город ещё
отдалён барьерами годов от первых накатов самовзламывания

такова лаконичная оценка поэта – накаты самовзламывания – известным московским событиям «лихой поры». Но мы помним, что эта вещь – переделанная. Взгляд издали, спустя много лет. К тому времени Москва давно уступила место Иерусалиму и иным реалиям, мне даже кажется, что здесь, в последних полутора строчках, Савелий мысленно подводит черту, фиксирует «конец протагониста». Впрочем, потеря главного героя, исчезновение «гравитационного центра» поэтики (а Москва таковым являлась) почти никак не сказывается на арсенале поэтических средств. Может статься, наоборот – с большей естественностью проявилось ещё одно свойство поэтики Гринберга, я имею в виду взваливший на себя тяготы иронии каламбур. Каламбур отлично прижился в стихах многих русскоязычных коллег Израиля (наверно Генделева стоит назвать в этой связи, Михаила Короля, Г.-Д.Зингер, но список, конечно же, шире).
Разумеется, присматриваясь к фактуре текстов С.Гринберга, быстро понимаешь, что такие стихи в СССР не могли быть напечатаны нигде. Разве что в 20-е годы. Ну, или – доживать до Гласности в «там», чего с Савелием не произошло, в 1973 году он оказался в Израиле. Однако Савелий остался верен «речений тайному чутью» и своим принципам построения письма. И я это готов утверждать, принимая в расчёт также «Онегостишия», исполненные Гринбергом в жанре онегинской строфы, что само по себе ограничивает. Здесь речь о приверженности Савелия именно будетлянству – зауми, палиндрому, неологизмам. Из числа последних к самым замечательным, на мой взгляд, следует отнести пастернакипь и тютчевицу. У старика было чувство юмора. И, надо сказать, времени тоже, стих-ние «Пастернакипь Тютчевица» заканчивается так:

Изгиб веков Восток впадает в Запад
в снопах лампад неведомых планет –

что по сегодняшним меркам подпадает под разряд геополитического диагноза – и точного, и незлобного.
Но всего вышесказанного явно будет недостаточно, если не отметить особо роль палиндромики в поэзии Савелия Гринберга. Палиндром, он же перевертень, а Савелий нашёл лучшее – вспятень, в поэтической практике встречается редко. Им трудно управлять. Поэтому всех настораживает. Он требует безуминки и, как принято думать, неоправданных усилий. Хлебниковская поэма «Степан Разин» считается едва ли не единственным ощутимым достижением в области палиндромики, хотя это не соответствует действительности. Я не специалист по палиндрому, но Гершуни читал ещё в семидесятые. Как бы там ни было, палиндром всегда вызывает любопытство у читателя, а качественный палиндром может и восхитить. И вот что мы здесь обнаруживаем:

палиндромизированные ключевые строки –

так начинается вещь, озаглавленная (посвящённая?) «Н.В.» из первого, в каком-то смысле, определяющего сборника (я всегда считал, что Автор обязан мыслить книгами, сколько книгу ни «собирай» – она не соберётся, пока её не помыслишь единой и самодостаточной, к сожалению, все издания С.Гринберга – «сборники», даже «Посвящается В.В.Маяковскому», казалось бы, долженствующая быть цельной, проложена рисунками и стихами из другой книги, и часть этих стихов со всеми без исключения рисунками никакого отношения к Маяковскому не имеют). Сама вещь лишь отчасти написана палиндромом и интрига в стихотворении этим не исчерпывается, но скакать туда-сюда не хочется, поэтому ограничимся вопросом: почему сказано ключевые?.. Намёк показался мне больше чего-то личного.
Естественно, чистые палиндромы Савелием как-то обозначены, хоть и не собраны в книгу. Среди них просто великолепные. Такой, скажем:

МЕЛО ГОГОЛЕМ

и кесарево о вера секи кесарево о вера секи
мело гоголем
Вий огонь ногой ив
Мело Гоголем
и лени шинели
Мело Гоголем
Миргороду дорог Рим
Вон стер Троп Портрет снов
Кони порт тропинок
и Генуя у неги и
ноет на Пантеон
и честно зари мира зонт Сечи…

целиком не привожу. Вообще – находок уйма: мордодром или: не черкес а засекречен, или, по строке продолжая выдёргивать из двадцати страниц «Палиндро-лаборатории»: О, вера мира – знак, пакт, капкан зари, марево. Я насчитал более тридцати самостоятельных стихотворений, в этой технике выполненных. Но и в стихах, где вроде бы палиндром не «декларирован» мы вдруг его находим:

— У Кима реки лавы дико окидывали керамику.
— Ценю я игру тамар, – драматургия, юнец!

В этом же стихотворении («М.Д.», вещь 50-60-х годов) ещё есть немало: Она, вот, огулом: мол, уготовано – не единственный пример. Выясняется, в других его верлибризированных стихах тоже есть. С переездом в Израиль роль палиндрома в арсенале поэта даже активизируется. Ну, кому нужна русская поэзия в Израиле, да ещё и палиндром!..
Это ещё не всё. Внимательно перечитывая Гринберга позднего, его силлаботонику, построенную, как уже говорилось, на раме онегинской строфы, мы убеждаемся, что слово ключевые – а с него-то и началось, напомню! – относительно палиндрома у Савелия является решающим, помимо того, что Савелий таки верен своей футуристской закваске до конца. В «Онегостишиях» встречаются тонически безупречные, согласно лучшим образцам авангарда вылепленные строчки, вот здесь их целых семь, они как влитые сидят в двух финальных строках онегинской строфы – на удивление:

До вылома До прямоты
Мы вымыты Да Вы Мы Ты

А вот и то, что мы искали, блестяще вправленный палиндром, см. Онегостишие №12-13, дабы не вгонять попусту в тоску недоумения – что тут к чему и как?! – приведу его целиком:

К заставам сна, к прологам яви,
покамест звёзд ночной разъезд, –
да сбоку небо в небо давит, –
Рассветный гонг. Рассвет. Оркестр.
– – И мы меняя я немыми.
И мы – – Вол – Рог – о горловыми-
Но год вдогон, но кар дракон –
но год в беду судеб вдогон –
Но только рок стучит в подъезде –
о том, что каждый – индивид –
у каждого особый вид,
особое времён возмездье,
своя походка, свой тотем,
в своих соцветьях светотень.

Признаться, мне нравится эта одержимость Савелия. И я как-то не припомню столь оригинальной методики у кого бы то ни было. В посмертном собрании «Онегостишия и Онгсты» есть два опыта Палиндро-Онегостиший. Не стану их приводить, в каждом из них поэт доходит до – не боюсь преувеличить, – технологического неистовства, вплетает строчки с двойным палиндромом да ещё и с внутренней рифмой:

Телеге лет – – тела – валет

Здесь обе пары синтагм – колечка палиндромов. Замысловатый четырёхстопный ямб, с небрежно и ярко поданной аллюзией (я о Телеге), хорош, хорош!

«Мотать лузе результатом» по словам Савелия Гринберга. Цитата к тезису об отдельности.

20 апреля 2014























Савелий Гринберг: ГРУЗИЯ, 1953

In ДВОЕТОЧИЕ: 22 on 04.06.2014 at 15:04

Кутаиси
23-М
село Hadishy
от Местии
Местия
музей




Кутаиси: дом, где жил Маяковский
вода (кран над каменным сливом)
Вид дома: розовые камни
желтоватосерые камни




Иконы в грузинских
церквях: серебряные
кажущиеся золотыми




Бук, каштан, карачаг
(дерево с маленькими пильчатыми
листочками)




Мрачная история с кражей икон сваном и мингрелом




signature007s




Высоко (Рионская долина была внизу) на высоте:
(каменистая дорога извилисто уходящая в горы) на горе зеленой на опушке леса под кронами
!? авто, авто,
как жук залетевший сюда с др. планеты, из мира др. измерений




Путеводитель по Военно-Грузинской дороге Титова
Ренэ Шмерлинг
Оскар Шмерлинг* – художник (петерб. акад; Мюнхен (у Рубо**)




– Ной – ной – мычание буйволов (волов), запряжены в арбы – и «миниатюра» насчет Ноева ковчега и как они напомнили Ною взять их и он привязал их за рога (отчего они хор. плавают)




Сталактитовая пещера в Сатаплия (Медовая)
Сталактитовые образы?
в виде божков-идолов
в виде люстр
в виде моста
в виде рук разгневанных
и молящих




тарелки с нависшими сталактитами
экскурсанты-туристы во мраке пещеры со свечами подобны процессии средневековых факельщиков
скользкие ступени
вода под ногами
камни
экскурсовод-старик (впечатление несколько свихнувшегося)




signature009s




стала                                     их
сталактиты                         фигуры
стала где ты                        в белых
                                                платьях




волнующая близость
фотоаппарат в руке
(оказалось, что принадлежит Ренэ)




signature016s




Резкий переход (прямая черта) на верхних ступеньках (перед последней площадкой) у выхода из холода\прохлады пещеры в тепло (почти духоту) дня наземного




signature015s




Кутаиси вдали
арбы, арбы навстречу
мостик через канавку
нрзб за калиткой
к домику, скрытому деревами
Кутаиси нрзб в него
врезающаяся
турбаза
туристка, вне себя от молодости
чинара возле Кутаисской гимназии
Риони, протекающая внизу
Мосты через Риони
центр. улицы…
груди               фонари
огни старого Кутаиси
в Местиа
все вместе (памятник старины)
Свангели 898 года
на грузинск.яз.




signature017s




гортензии в цветочном магазине

гортензии в цветочном магазине: цветы как и вся природа, которую можно мять ногами, казалась мне нематериальной
Цветы вдруг проступили из невидимой природы
Гортензии из Сухуми – шарообразными массами голубых, светлоголубых, бледноголубых лепестков




signature008s




Улица.
Уводит в горы, к подножьям
Старики, продающие огурцы
Девушка в огромном оконном проеме читает книгу подобно Татьяне на одн. из репродукций




Знает Маяковского Петр Васильевич Акимчев 83 года или он 80 лет (село Киршавоти?)
привет от старого кума
нрзб Влад.




Untitled-9s




(Людмила крестила Тамару – его дочку)
помнит хорошо Маяковских
Впечатления от Петра Васильевича Акимчева




Риони когда-то был бурный пенный грозный – или во всяком случае казался таким
Улица имени фантастического Клара Цеткина
Риони – река покорная с хребтом проломленным
но не умирает
Риони кинулся к нам из-за каменных уступов, из-под моста, под навесом гор
кутаясь в Кутаиси
бежевый глянцевитый Риони
то пиво
то гуталин




signature013s




наверх в старый город
Дорожка, по которой, кажется, вот-вот появится человек
рыболовецкие огни

Небо в ночь на 27. VII — (перед рассветом): мрамор, мраморные прожилки по сини




(карандашом, в другое время)
the red One
One
One




Если следовать за мыслями умного (великого) человека – истинное наслаждение – (Пушкин), то следить за мыслями дурака – величайшее мучение




* Шмерлинг Оскар И. 1863 — 1938
** Frants Alekseevich Roubaud (Odessa 1856 — Munich 1928)




РИСУНКИ ИЗ ВТОРОГО ГРУЗИНСКОГО БЛОКНОТА

Untitled-1s (1)




Untitled-2s (7)




Untitled-2s (8)




Untitled-4s (2)




Untitled-5s (8)




Untitled-6s (3)




Untitled-7s (5)




Untitled-8s (4)































Савелий Гринберг: БЛОКНОТ ВОЕННЫХ ЛЕТ

In ДВОЕТОЧИЕ: 22 on 04.06.2014 at 14:18

– Я хочу спать, хотя я хочу не спать
—-




Приятней ругать себя самому, чем давать это делать другим
—-




– Если он даже не такой – то хорошо, что он кажется таким
—-




Кольцо обручальное
                        брутальное

                    [нрзб]
—-




– ассортимент чувств
– приходите независимо от крови
– когда много людей собираются, ничего не выходит
—-




перья труд все перетрут
—-




ты принадлежишь к числу людей, которым всегда что-нибудь кажется
—-




Со станции метро Белорусская в пролеты дверей на площадь. Люди в волнах пара на стыке двух воздухов у входа в метро. Фигуры прохожих в шубах сквозьбелый морозный туман, пронизанный солнцем.
Белизна зимы.
Заиндевевшие провода и деревья
кистевание
кольцевание
белые ризы
не колышутся
—-




Никогда не слышал ни одного хорошего доклада о Пушкине
—-




Полумрак в часовой мастерской
2 пьяненьких бойца.
Один в жестком полушубке. Другой молодой.
– У меня часы – Буре. Русские часы – Буре. Прошу починить в полторы секунды. Не немецкие. Русские лучше немецких. Часы Буре.
– Что вам здесь починить?
– Винт упора, отсечки отражатель, стебелек.
– В часах нет таких частей.
– А в моих есть.
– Оставьте и заходите через 2 дня.
– Как через 2 дня? Нет мадам барышня чини в 2 1\2 секунды. Нам 2 дня не ждать. Мы с передовой. И на передовую. Без часов нельзя на передовой. Чини в 2 1\2 секунды
– Слушайте, ребятенки, если вы, как говорите, с передовой и на передовую, идите на Арбат, срочный ремонт часов.
(оборачивается)
– … Ре-бя-тенки? Сама ребятенок.
– У самой ребятенок.
– Какой от земли или в пеленках?
– Нет в армии
– В армии?
– Какого года?
– 24-го
– Каких частей?
– Танковых
– Танковых?! (переглядываются)
– Серьезное дело! Мужественность нужна, понимаешь.
– Понимаю.
– Без мужественности нельзя. Мужественность нужна. Вот часы (показывает на руке). В окопе немца заколол. Снял часы.
– Не для того заколол, чтоб часы снять.
– Правильно. Не для того заколол. Одно скажу: мужественный парень твой сын как
– Храбрый.
– Храбрый?! Нет! Знаем мы храбрых! Му-жест-вен-ность нужна. Разница!
– Если он вернется, ты его не узнаешь. Он рассказать не сможет. Никто не поймет. Только там на месте меня поймешь. Он промолчит, не сможет сказать. А тебе надо свое сердце в кулак сжать! Понимаешь.
– Как не понять.
(пауза)
– Дела поправляются, понимаешь.
– Да… Ус-пе-хи! Но какая цена!
(жмет руку) вдруг в глазах
Притягивает к себе. Она высвобождает руку, машет.
Они отходят. Остановились.
– Пойдем.
– (машет)
– Ну пошли (задержались в дверях)
– (глазами) Пойдем.
– (машет резко)
– Пошли! (уходят)
—-




– Целая гамма
– Это вошло в мою апперцепцию































Савелий Гринберг: ИЗ ПОЭМЫ «ОСКОЛКОВЩИНА»

In ДВОЕТОЧИЕ: 22 on 04.06.2014 at 14:08