:

Archive for the ‘ДВОЕТОЧИЕ: 21’ Category

Деннис Силк: КОСТИГАН

In ДВОЕТОЧИЕ: 21 on 27.06.2013 at 16:18

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПРИБЫТИЕ
Кристофер Костиган высадился на Мальте в 1835 году. Он не потрафил Гаррисоновскому обществу. Вместе со своей шляпой он прихватил на таможню и в безнадежную толчею толп неподдельно траурный Дублин: мать, которую он схоронил, сан, которым пренебрег. Но Мальта не имела особого значения, она была всего лишь пересадкой на пути к Мертвому морю. Он был превосходным моряком, он надеялся измерить его глубину. Он собирался плавать на лодке, там, в Палестине. Пока же он бил баклуши.



СТЕКЛО
Остекленевшая Валетта! Великая гавань производила впечатление гравюры. У Сиклуны «Швецы духовенства, монсеньоры», посвящали себя стеклу. Дамы потчевали себя пирожным на Strade Reale. Они шлифовали стеклянную кожу своих отпрысков.
Он слышал звон стеклянных осколков в подкладке собственного сюртука. Он резал ими пальцы на набережной Королевы Аделаиды и на английской проповеди иезуитов.
В каждом доме было слишком много эркеров. В Валетте больше окон, чем дверей.



ЕЩЕ СТЕКЛО
Он лежал в постели, внимая доносившимся из гавани крикам. Почему звук гнездится в ушах? На что уповают эти крики? Он вспомнил дублинского семейного доктора, одинокого человека, рассуждавшего о средствах общения. Ушами, языком, ртом и глазами он демонстрировал, что создан для общения. Костиган вспомнил незадачливого доктора Стеффенса, подобие камбалы за стеклом. Одеяла были сотканы из земли и лопат, третья кожа между ним и дублинской девушкой. Что она делала ночью, у себя дома, с собственной невысказанной любовью?
Он не понимал, кем был он, с нею или сам по себе. Иногда, идя ей навстречу, он бывал резко оттолкнут. (Поскольку она боялась сделать его своим наперсником, ведь он мог невесть что возомнить.) В тех случаях он не был ни с нею, ни собой самим. Несколько раз, трижды, он шел к ней, и она встречала его. Тогда он не был тем, кем был выходя, но это его не умаляло, он был куда больше того, на что мог надеяться. Иногда он оставался сам с собой, не отгородившись стеклом, и это тоже было славно, хоть и не столь прекрасно, как при их встречах. Чаще всего он пребывал в лимбе-ломбарде. Мог ли он, выйдя ей навстречу, вынести трение своего стекла о стекло окружающих, о целую вселенную стекла? Только трусость или дурная память могли допустить подобное.
Он думал о себе, но что делала она весь день напролет со своей любовью, со своими мыслями? Как взбиралась она ночью по своей лестнице? Он быстро поднялся, оделся и отправился бродить по городу, болтать, есть, пить.



АНГЛИЙСКАЯ ЧАЙНАЯ
Он скорбел, но не показывал городку свой прах. В английской чайной не наливал горесть в чашку. Он подогнал себя по форме погребальной лодки. Куда она направлялась? В Палестину и никуда.



ХРАМ НА ГОЦО
Это был английский шут, он стоял там в своей шутовской треуголке. Семьдесят третьего полка, решил Костиган, судя по полковому меню, отражавшемуся на его физиономии.
«Простите, сэр, вы слыхали о джентльмене, который нашел спирали на острове Гоцо?»
«Спирали?»
«Так точно, сэр, спирали на острове Гоцо. Я подумал, а не отправиться ли туда на пикник, сэр?»
«На какое меню вы рассчитываете на Гоцо?»
«Да, я весьма интересуюсь храмами. Немного шампанского, змей и матерей. Это было бы вполне приемлемо».



СМЕРТНОЕ ЛОЖЕ
Смертное ложе плывет, управляемое матерью, она перевозит сыночка чуть дальше, возвращается, чтобы успокоиться. Быть высмеянной микроскопом, но только не им. Королева комнаты. Она примерила новое платье, рассмеялась, вышла вон.



ЛОДОЧНЫЕ ПРИЧАЛЫ
Трупные пятна покрыли город. Даже полки, приписанные к своим казармам, не способны были их скрыть. Улицы и дома с причалами, от которых отчаливает миллион лодок.



БРОХТОРФФ
У Брохторффа имелась модель мегалитического храма Джгантия с острова Гоцо, где он делал зарисовки среди руин. Он продемонстрировал ее Костигану с виноватым видом. Вряд ли он имел право хранить ее в своей мастерской.
Несколько образцов породы, слепленных гипсом Брохторффа. Он вспомнил свою игрушечную лодочку из детской в Дублине. Скромных некогда размеров, она увеличилась под землей. Паруса ее были перепачканы охрой, мертвой Мальтой.



ВИННАЯ ЭТИКЕТКА
«Ваше здоровье!» – сказал человек с Гоцо. Костиган уставился на этикетку Гоцо, словно это разлитое суровым человеком вино давало ему пропуск в Элевсин.
«Давно ли вы на Гоцо?»
Его дочь рассмеялась. «Господин Лоретто давно на Гоцо, я бы сказала, немало лет».



ХРАМ НА ГОЦО
Он нуждался в новом сюртуке. Этот сюртук обязан быть строгим, чтобы соответствовать ему нынешнему. Его шляпа проплыла в дверь дольмена. Ботинки в центре мифа. Костиган посмотрел себе на ноги. Могли бы они кружить, вытанцовывая лабиринт? Шнурки развязались, неуклюжие ноги клирика.
Поля вращались, словно водяное колесо. У Костигана кружилась от них голова. Он осторожно опробовал площадку для танцев. Брохторфф, избавившись от своей манеры, тоже танцевал. Проводник скрылся в охре.



ХРАМ НА ГОЦО
Стрелок прокрался лабиринтом Королевы. Смерть кроличьего хвостика. Стрелок держал его между пальцев. Костиган пялился на храм Джгантия. Немного крови пристало случаю.
Брохторфф и его мольберт были невосприимчивы. Этот кролик ничем не мог ему быть полезен: он был слишком мелок для храмовых масштабов, слишком сиюминутен для исторической ауры. Но он потерял цвет. Костиган скрыл настоящую охру в своей шляпе, в своей походке, в своей убийственной учтивости с Брохторффом. Охотник ушел домой со своим хвостиком. Королева ждала.



ДЕНЬ ПОЛЕВЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ
Он увивался за пещерами и дольменами. Он был Костиган в полной мере. В баре на Гоцо он рассматривал памятную запись Нельсона на стене. Пальцы островитянок заключили эту паутинную вязь в рамки. Ох уж это кружево, думал он, приданое богини смерти.



ЛУНА
Луна сияла всю ночь. Дети отправлялись на нее, церковное семя, лунная пища. Она их посеяла. Испуганная шеренга римских пап вошла в луну.



КОНЦЕРТ
Одиночество подобно старому мальтийцу. На Strade Reale Костиган пронзил мир-дольмен. Он держал путь в театр Маноэль, где предстоял концерт Камиллы Дарбуа, прославленной сопрано. Всё это надумано и высосано из пальца. Он посетил набережную Королевы Аделаиды и английскую проповедь иезуитов, адмирал флота любезно приветствовал его. Жрец, связанный с бычьей кровью, с мальтийской мегалитической госпожой, занес свой нож. Костиган замешкался в дверях театра Маноэль. Всё сотворено демоном, или все-таки нет?



КАМИЛЛА ДАРБУА
Она была Королевой фей для кораблей Ее Величества в порту. Неуклюжее воплощение, думал Костиган, мальтийская услада. Ее волшебная палочка не преобразила его. Он остался ироничным ирландцем, отчасти остроумцем, отчасти мегалитическим человеком, собиравшим ее фальшивые ноты, неудачные рулады и плоские шутки. Провинциальное сопрано, певчая птичка в клетке для сотни лавочек.



НЕЯСНЫЕ ОЧЕРТАНИЯ
Девушка с лестницы была очень далека. Костиган понял, что попал в собственные руки. Возможно, его всегда сбивали с пути. Два человека смотрят друг на друга, но у каждого внутри машинка, размывающая машинка для затуманивания этого взгляда. Возвращение не рассеет этот туман. Быть может, спуск.
Спуск. Бьешь баклуши, слоняешься по храмовому двору, совершаешь возлияния. Все спускаются, очарованные, устрашенные. Костиган бил баклуши. Он был английским шутом, он валял дурака. Но если нет больше ни агнцев, ни быков, то где же взять кровь для возлияния?
Костиган спускался. Все его лентяи-прогульщики сидели за вечерей. Он заглянул в дверной проем дольмена. «Не бей баклуши», сказали они. Он продолжал бить баклуши.


ЧАСТЬ ВТОРАЯ

МАЛЬЧИШКА ТОРГОВЦА ПТИЦЕЙ
Кукольником был Роберто Маллиа, восьмилетний поэт, писавший по-английски и по-мальтийски. Иезуиты показали Костигану его стихи. Они были написаны на lingua franca восьмилетних поэтов. Следом – кукольное представление.
Куклы были превосходные, выполненные, очевидно, слугами этого роскошного дома в Мдине. Мальчишка торговца птицей любит дочь торговца яйцами, ощипывает для нее кур, всё это выразительно исполняется слугами, пока Роберто декламирует текст за обоих персонажей. Но дочь торговца яйцами любит водовоза, который льет воду на голову мальчишке торговца птицей. Появляется старый священник на осле, под зонтиком, который держит над ним угодливый негр.

«Ай-ай,
Яичко
Подай,
Сестричка!»

Поет мальчишка торговца птицей. Священник поливает всех кругом Pater Noster и водой, возглашая:
«Явился я издалека
И вот из-под зонта святой водичкою
Кроплю я паренька,
Что любит дочь торговца яичками».
Еще несколько заключительных строк, по мнению иезуита, не то из Сэмюэла Роджерса, не то из «Цимбелина», и представление завершилось. Роберто заставил Костигана принять в дар мальчишку торговца птицей.



ПТИЦЕЛОВ
Маленькая овальная стенка, мочка Жирной госпожи. За ней прячется птицелов с коварством и сетью. Птичьи клетки печалят поле. В них пленные сирены поют мигрирующим из Африки. Тогда моряки, вольные пташки, спускаются, возвращаясь сквозь мочку Жирной госпожи. Там и ловит их мальтийский прицелов.



FESTA
Чудаки посвящали свои петарды и ракеты, свою kaxxa inferna* Пресвятой деве. Жены, полу-боязливые, полу-довольные, носили своим пиротехникам еду. Те трудились за закрытыми дверями. Иногда кто-то умирал ради создания новой разновидности. Они были ребячливыми святыми, усердствовавшими во имя этих небес.



КОРОЛЕВА ФЕЙ
То была фиеста, земля ее полыхала, пахла порохом и безрассудством. Он слышал крики в гавани, фейерверки. Он греб сквозь Валетту, он был ее адептом в могиле. Королева фей улыбалась Валетте, ловила губами поцелуи. Не нюхавшие пороха ноздри. Колеса Святой Екатерины отправляются в путь с постоялого двора, королева машет им на прощание.



РИМСКИЙ ПАПА
Мальчишка на ходулях вошел в окно. Все люди на ходулях были выше Валетты. Королевский флот двигался по Strade Mercanti, сам король в окружении пялящихся придворных из папье-маше. Видимо, они искали королеву фей, чтобы успокоить его. Он выглядел несколько озабоченным, с поднятой пустой чашей в руке, словно отказываясь наполнить ее, пока не получит вестей о своей королеве. Она все еще была в двух кварталах отсюда, на Strade Christoforo, задержанная толпой, но любезно улыбающаяся известняку и каждому встречному. Костиган впустил мальчишку на ходулях в комнату. Мальчишка сидел, перекинув ходули через подоконник и глядя на Костигана. Покачал ими, делая Костигану знак, чтобы тот помог их снять. Он был наряжен в кардинальскую мантию и разговаривал с Костиганом на языке жестов. Указал на вино. Костиган налил ему, и он снял маску. Костиган помог спуститься в комнату папессе Иоанне, которая, смеясь розыгрышу, подставила свое лицо. Костиган перепачкался ее клерикальными румянами. Папесса обошла комнату, остановилась перед висящим на стене мальчишкой торговца курами, сняла его с гвоздя, повесила на себя, неистово распевая по-итальянски, явно пародируя Камиллу Дарбуа.



УЗКАЯ УЛОЧКА
На Узкой улочке она молчала. У нее был мальчишка торговца курами, у него – ее ходули. К ним навстречу выбежала смеющаяся девочка, и она, фьють, свистнула сквозь зубы, издеваясь над приставаниями уличных девок.
В комнатах была слышна пульсация «Кишки» внизу. Ее друзья болтали с моряками. Она сидела у окна, играя с мальчишкой торговца курами. Тени от его нитей плясали на противоположной стене. Костигану казалось, что сам он мальчишка на кончиках этих нитей. Она тянула его назад, в какое-то запутанное место. Она держала все нити в своих руках, управляя и Гоцо, и Валеттой.


ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

МДЖАРР
Спрашивая ключ от храма в полицейском участке, он чувствовал себя странно. Мать была под замком. Странно ходить кругами вокруг ее скромного трилистника, сидеть там с семейством камней. Спускаясь всё ниже, он встречал ос. Водил компанию с улитками в известняке. Их спирали звали его домой.



ХАЛ-САФЛИЕНИ
Храм, подобный гробнице. Она забрала его под землю, чтобы усилить напряжение. Все мертвецы, подумал Костиган, истинная паства. Он дотронулся до охристых спиралей на стене, спиральных глазкoв Жирной госпожи. Он растер пальцем красную сырую охру. Хотел размазать ее по лбу, но неожиданный страх удержал его. Он обтер палец о стену. Впрочем, сам он не имел значения. Имели значение чары Хал-Сафлиени.
Сумрачный город, населенный мертвыми. Все пирожники Мальты жили здесь в спиральной лодке могилы. Дети и жрецы, сидя на школьной скамье, читали урок на потолке, разбирали свернутые в спирали задачки Мальтийской госпожи. Каждый был сам по себе, никто не знал никого, не делил с другим своей комнаты, своей постели. Пересекались только спирали.
Витки спускались с потолка в комнату. Иногда они собирались в круги, и тогда Госпожа, раскручивалась домой, стирая следы своего витого спуска. Потом она пресытится своим огражденным садом, своими надежными плодами, и ринется вниз по спирали. Всё ради детей Хал-Сафлиени, только бы не оставить их один на один друг с другом, в школе множества языков.
Семейка отправляется в мир иной, распространяется в нем. Сперва идет один, оборачивается, машет рукой, но никто не машет ему в ответ. Она строит переправу, умирающий первым – уже там, в огражденном саду. Но никто не желает знать, каждый сам себе испытатель, сам себе подмастерье, и давно уже не связан ни с кем, разве что в воспоминаниях. Только спирали – добрые соседи. Умирающий первым смотрит вниз. Тебя ждут другие дела, говорит она. Я здесь.



ПОВОЗКА
Умоляющие зобы, отвислые груди, скрюченные хребты, все отправляются в Хал-Сафлиени. Зобастые спят ночью в тесной клетушке, надеясь на прорицателя, на исцеляющее сновидение. Как одиноко, сиро в каморке, в обществе охры и мертвецов! Двигаться во сне вспять, по длинным изгибам коридора, сквозь сырой провал шахты, к матери. Все хотят вернуться вспять: озадаченные, брюзгливые, разобщенные, приснопамятные, все катятся назад, словно повозка, полная больных частей, к здоровому целому. Телега на спиральных колесах, чтобы отвезти их назад.
Все ex votos** катятся назад, маленькие глиняные образы болезней возвращаются к матери. Исцели меня здесь, излечи там, подними мою грудь, заколдуй зоб. Все ex votos, даже Мадонна с младенцем, тянутся домой, катясь вспять в одной телеге со старым мальтийцем, к семени, к матери.



ЛЕСТНИЦА
Он поднимался по лестнице в Дублине, углубляясь в спирали. Там же была охристая девушка, тоже шедшая вверх.


ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

СКУЧНО
Он был просителем спиралей. Иногда он находился там, на месте высадки, когда они приплывали. Но Валетта была тем скучным барочным городом, по которому он бродил, сведенным к извилинам в солдатской голове. Он делил его с 45, 57 и 73 полками. Костиган заскучал от своих надежд. Он не видел ее целую неделю. Он повсюду таскал за собой собственный образ, в маленькой великопостной процессии, состоявшей из него одного, образ, как выяснилось, Жирной средиземноморской госпожи, упрятанной в какую-то нишу служителями лабиринта. Мадам Спагетти.



ЧАЙНАЯ
Две дамы и девочка сидели перед тремя тарелками с пирожными. Они наводят на нее лоск, предположил Костиган, вместе с горничной, наставляют ее на путь истинный, пичкают пирожным.



ЧЕРДАК
Мать поманила его с чердака. Он побежал ей навстречу, но она задернула занавеску. Она гребла прочь, увозя с собой всех домочадцев, гальюнные фигуры и непорочных дев. Она говорила по-гэльски, носила под землей папильотки, сияла.



ДВОЕ
Большое лицо и маленькое. Та или иная луна. Две женщины за вязанием.



ВСПЯТЬ
Луна лежала на смертном ложе в Хал-Сафлиени. Лицо ее возвращалось вспять. Потом ее вынесли из комнаты.



ЗАМЕТАЯ ЕЕ СЛЕДЫ
Месяц она не шла у него из ума, он шел по ее следу в Валетте. Теперь семейство было сведено на нет, создавалось где-то в иных местах. Она постилась, уплывала прочь.



ЛОДКА
«За чем пожаловали?!» Он вернулся, с присущей ему пунктуальностью, чтобы уплатить по счету. Зеленщик рассмеялся. Для чего он правил своей церковной лодкой? Госпожа смеялась под мостовой. Ее лодка плыла во всех направлениях. Спиральная лодка могилы, она прибывала, отплывала, экипаж махавших на прощание мертвых детей, белые лица старой Мальты, зашедшие отведать пирожного на Strade Reale.



СНЫ О МЕРТВОМ МОРЕ
В первом сне море стало собственным рьяным критиком, оно более не желало себя знать. Гора приняла его соль. Костиган взбирался на гору, он был восходящим мертвым лодочником. Его весла уходили в породу. Он не знал, была ли то замерзшая лодка или плавучая гора. Рука его кровоточила, цепляясь за материнскую прядь.
В другом сне он пас быков и телят на отмели меж двух акваторий Мертвого моря. Неопытные телята нюхали воду. Некоторые быки уже тонули. Они не могли найти дорогу обратно. Мальтийские быки тонули в Мертвом море.



ПРОЩАНИЕ
Бледность путешествия покидает охристый дом. Племя спиралей сказало последнее прости. Мальта была матерью и именами баров. Итак, прощай, Возле Тебя, Перекрестки, Возрожденная, Калипсо, Может Быть, Джейн, прощай.



Валетта/ Иерусалим, 1967


* Kaxxa inferna — Адская коробка (лат.) — изобретенная на Мальте разновидность фейерверка — залп сотен цветных петард.
** Еx votos — вотивные дары (лат.) — различные вещи, приносимые в дар божеству по обету — смягчённая форма жертвоприношения.


ПРИМЕЧАНИЯ АВТОРА
Кристофер Костиган был молодым ирландским путешественником, измерявшим глубину Мертвого моря в 1835 году. Он умер от теплового удара. Между ним и Томасом Молинью, английским морским офицером, умершим от лихорадки на Мертвом море в 1847 году, существовала призрачная связь.
О них обоих известно крайне мало. Я наделил их религиозными воззрениями, которые, я полагаю, не пришлись бы им по вкусу.
Шесть фраз из судового журнала Костигана взяты из отчета мальтийского матроса, переданного Дж.Л.Стеффенсу в Бейруте. Палестинский псевдоанглийский язык реестра в гостинице Хаима Вайзмана почерпнут из «Экспедиции на Мертвое море» Линча, а «Бедуин» – парафраз этого источника и отчасти пародия на него же.
Спираль – обычная фигура для изображения глаза богини. В ранних мегалитических храмах Мальты она строго геометризована в камне. В подземном храме Хал Сафлиени, тысячелетием позже, спираль неистово бьется в кольцах красной охры. Она имеет явственную форму лабиринта с выходом и входом.



Перевод с английского: НЕКОД ЗИНГЕР
































Деннис Силк: МОЛИНЬЮ

In ДВОЕТОЧИЕ: 21 on 27.06.2013 at 16:05

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

АККО
Томас Молинью, молодой англичанин из хорошей семьи, высадился в Хайфе в августе 1847 года. Он собирался измерить глубину Мертвого моря, нанести на карту маршрут своей экспедиции и должным образом высушить прилежно составленный гербарий тех мест, где ему самому предстояло иссохнуть. Он надеялся взять след, уловить, пусть запоздалый, но всё же дух. Не найдя комнат в убогой Хайфе, он продолжил свой путь вдоль залива до Акко. Аборигены были зачарованы зрелищем бракосочетания колес и ног, молодого франка в костюме для верховой езды и следовавшего за ним мальтийского матроса, управлявшего водруженной на колеса и влекомой верблюдом лодкой.
В Акко он провел подозрительную ночь. Не лишенный математических склонностей, он был немало удручен асимметрией арабского потолка. Ему хотелось примерно отчитать строителя, но до слуха его доносились одни насмешки арабских сорванцов в соседнем хане, где на часах при колесах он оставил своего мальтийца. Молинью почитал Мертвое море пользительным, но смутность Акко ему претила. Весь городок он подозревал в мистицизме, а возможно, и в чем-то худшем. При одном прикосновении его кронциркуля Акко мог испариться. По здравом размышлении он отчитал себя за предвзятость. Он не нашел здесь ни единого дервиша, зато постригся.

КОСТИГАН
Когда европеец появляется у реки, он начинает измерять ее глубину лотом. Дотягиваться до дна. Молинью намеревался действовать так же. Однако в августе не часто волокут лодку посуху в Тверию, чтобы спуститься в ней по реке, наполовину пересохшей в июле.
И даже в этом Молинью опередили. Его кузен по надежде, Кристофер Костиган, умер на Мертвом море в августе. Молинью чувствовал себя отчасти его верной тенью, следовавшей за ним вверх, а потом – вниз. У него не было даже дагерротипа Костигана, чтобы увидеть лицо этой надежды.

ПРИБЫТИЕ
Молинью прибыл к туземцам. Даже они были готовы пялиться на лодку. Были ли они царями Эдомскими? Этого он не знал, но в Сиддим его лот погрузился на большую глубину. В ответ он пялился на опустевшие речные излучины. Горе Палестине! Две горящие деревни декламировали бедуинскую Библию.
Он мог бы рассказать им о малярии. Или послушать болотных курочек. Что за мудреный язык был у них! Полночи прислушивалась к ним его моряцкая душа. Вторую половину англичанин спал.

ЯЗЫК
На этом языке разговаривали местные племена. То был диалект болотных курочек, который поколения болотных жителей снабжали грамматикой, пока он, наконец, не вернулся к болотным курочкам, в чьей среде вызвал чрезвычайное смущение, приведшее к тому, что они превратились в легкую добычу охотничьих мушкетов.
Большинство этих мушкетов были такими старыми и изношенными, что поистине годились лишь для смущенных курочек. Кое-какие из них зарядили еще перед Гохштедтской битвой*, а самые новые – под Аустерлицем. Молинью представил себе Наполеона, целящегося из мушкета на этом болоте.
Имена оружейников и названия городов были выгравированы по серебру на прикладах. Болотные курочки, должно быть, немало недоумевали, расшифровывая эти европейские губные и велярные звуки. Некоторые имена принадлежали младшим сыновьям благородных семей. Молинью ходил кругами, исследуя сей музей на болоте. На тусклом прикладе вспыхнуло лицо. Он уставился на это женственное лицо.
По пятам за ним следовал мальтиец с походной флягой. Он разливал туземцам чай. Молинью обратился к шейху. И наполнил его кошель. Шейх заверил его в безопасности переправы и волока. Мальтиец опустошил флягу, Молинью прошел вместе с ним к лодке, и они приготовились переночевать в сухой постели.

ПРОИСХОЖДЕНИЕ
Их пращуром, поведали они, был великан, растерявший свои члены. Туловище его лежало в одном месте, конечности, глаза и голова – в прочих местах их лагеря. С каким-то непостижимым стремительным изяществом голова обежала лагерь кругом, подбирая тут глаз, там – палец, нос, пятку – все разбросанные части великана. Самым странным был тот факт, что голова оставалась жизнерадостной и смеялась, покуда тело великана страдало. Так же и они, утверждали сии болотные разбойники, хоть и оторванные от своего народа, и чахнущие среди топей, возвеселятся и воссоединятся. Их притча напоминала бы детали марионеточных Пьеро или Панталоне, ожидающие, пока их соберет ребенок, не будь сравнение столь оскорбительным.
Сами они, по их утверждению, вели свой род от предка-великана, но от болотных курочек знали о существовании другой особы – великанши или Царицы. Болотные курочки взывают к ней в моменты смущения, и она спасает их от разбойничьих мушкетов. Они именуют ее Шехина, усвоив сие имя от горных евреев округи. Шехина – смятенная царица евреев. Она спускается с небесной синевы Отца и падает или ниспадает в мир. Она – ниспадающая царица евреев. Она помогает тем, кто помогает ей. Она – лакуна, возвращающая в Отца, и храбрец помогает ей вернуться на небо и возносится сам, держась за ее юбки. Болотные курочки рассказывают, что находят её, изо всех сил сосредоточиваясь, или же при помощи отважного поступка. Болотная курочка, ради спасения своего чада, вызвавшая на себя огонь мушкетов, несомненно, вернется в гнездо Шехины.

ЗЕМЛЕМЕРЫ
Молинью и его мальтиец, мерявшие шагами расстояние между собой, походили на дуэлистов. Они измеряли местного великана.

ТИВЕРИАДСКАЯ ГОСТИНИЦА
В плавучем предсонном мире прохладные вечера отчего дома совершали путешествия в Палестину. Газоны, разбитые последователем Умелого Брауна**, чернели от тивериадского базальта. Сестра гоняла деревянный шар сквозь железные воротца ударами ломаного весла. В голове его засел безумный набор подобий. Не остерегись он вовремя, Томас Молинью превратился бы в настоящего дервиша.
Он встал и принялся бродить по комнате. Все равно, повелитель блох обосновался со своим двором в гостинице Хаима Вайзмана. Молинью кружил по коридорам, побивая блох, пока не добрел до хозяйского апартамента. Он заметил, что одна стена была не каменной, покрытой по местному обычаю штукатуркой, но деревянной, похожей на скорлупу. Доски не прилегали вплотную к стене, и курица просунула гребешок между камнем и деревом. В этой полу-стене было что-то от моря. Он понял, что это лодка, и испугался. Неужели Хаим Вайзман был настолько безумен и алчен, что превратил лодку своего постояльца в стену, пока тот спал? Повторный осмотр его успокоил. Сломанный штурвал, грязные, словно несвежее постельное белье, паруса и дыры, видимо, пробитые картечью. Это была европейская лодка, не каик с Босфора. Она могла плавать по озеру Кинерет, на который выходили окна. Но ни одна лодка уже века не плавала по озеру Кинерет. Он разбудил Хаима Вайзмана своей загадкой.

ЧЕЛОВЕК ПОД ПЛАЩОМ
Итак, Костиган ночевал у прапрадеда тех блох, что теперь изводили Молинью. И вставленная в стену лодка была его потерпевшим крушение судном, поднятым со дна. Натуралист Генри Тристрам выудил ее из Мертвого моря. Со вздохом Вайзман протянул ему судовой журнал Костигана. Половина страниц была вырвана и пошла на гостиничный реестр с записями по-итальянски, по-испански и по-английски. «Нижайше прошу господ, появляющихся в моем доме, дабы по отбытии они соблаговолили оставить мне и передать в мои руки что пожелают. Тибария, 7 апреля 1836». Костиган умер от солнечного удара семью месяцами раньше. Его бумаги были замараны курами Хаима Вайзмана.
Своими стараниями оградиться от непосвященных судовой журнал Костигана только оттачивал пристальное внимание Молинью. Записи были полны ловушек, намеренно измененной пунктуации, так что требовалось убрать запятую или заменить ее точкой, перенести придаточное предложение из конца одной фразы в начало следующей, чтобы распутать то, что автор, будто в насмешку, запутал. Кроме того, журнал пестрел техническими понятиями, касающимися мертвых космологий, которыми, возможно, достаточно владели одни лишь местные божества давних эпох, и эти мертвые термины были втиснуты в новые смыслы, продраться сквозь которые можно было, лишь овладев всей системой.
Молинью вспомнились некоторые отзывы о Костигане американского путешественника Джона Стефенса, с которым он встретился в Бейруте. «Несговорчивый человек». И еще. «Странный кандидат в священники. На Мальте он спалил ради Пресвятой Девы огромные запасы свечей. Он собирался посетить ее Соленое море или Mare Matronita».
Последним, что поддерживало Молинью в его погоне за этим неуловимым насмешником, за этим человеком под плащом, была сложность его натуры. Молинью казалось, что ничто доступное, в конце концов, не имеет ценности. Все входы узки, сказал Молинью.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

СУДОВОЙ ЖУРНАЛ КОСТИГАНА

3 августа 1835

ПЕРВАЯ НОЧЬ
Отправился в изгнание Царицы на тридцать морских саженей, до Эль Литана, где мы провели ее замеры. Сварил кофе на соленой морской воде. Арабы ехали вдоль берега – крики, косые взгляды; боялись причалить, спали в бухте, готовые чуть что сняться с якоря.
Солон вкус ее.

ВТОРАЯ НОЧЬ
Прокаженные отправлялись на Мертвое море за живой водой. Хочешь быть царем прокаженных, Молинью? Стоять под пальмой и причитать? Тогда, милости прошу! Я патрулировал это море, поджидая тебя. Тебе нипочем не попасть сюда без моего вмешательства. Хочешь быть царем Мертвого моря? Я подыщу тебе Царицу.
Молинью на горе, Молинью в море.

ТРЕТЬЯ НОЧЬ
Убаюкан ее пятью часами. Жажда. В такелаже Царица, темная и угрюмая, свет и улыбки.
(Молинью греб на голос. Голос говорил, что Молинью уже не хозяин себе. Но арабам его вид казался княжеским. Душа его была прикована к компасу на дне Асфальтового моря, возможно, именно это придавало ему княжеский вид.)

ЧЕТВЕРТАЯ НОЧЬ
Молинью, двигайся быстрее! Я сделаю лодку из души твоей.

ПЯТАЯ НОЧЬ
Произвел замеры Царицы несколько раз. Дна нет ∞ пузыри на тридцать шагов вокруг. Бросил якорь вне досягаемости выстрела с берега и спал в лодке. Кожа просолилась.
Я пытался удержать это в голове, быть Костиганом и его видениями.

Silk map

ШЕСТАЯ НОЧЬ
Горячие источники желтой сернистой воды. Без воды мне пришлось бы сдаться. Я знаю, быть может, это твой идеал, Молинью: точные измерения, утешения кронциркуля. Но это одиночество, и так далее, и тому подобное. Мертвое море, осадок надежды.

СЕДЬМАЯ НОЧЬ
Знаешь ли ты географию богов, тех, что странствуют с секретом в кошельке, Молинью? Один из них отчаянно бьется за то, чтобы проникнуть в твой сон, он вычеркивает названия мест на твоей карте, рассеивает, собирает. Мальтиец там внизу чует его, словно пес – чуткий нос Мальты. Божество воров похищает все имена собственные.

ВОСЬМАЯ НОЧЬ
Выпил лучшее молоко матери. Ни капли для тебя, Молинью. Лакуна, ведущая вспять, рассказать тебе?

ДЕВЯТАЯ НОЧЬ
Мать за штурвалом. Я прошу ее управлять лодкой. Она спрашивает, почему. Я отвечаю, что не умею, я всего лишь моряк.
(Молинью более не был хозяином себе самому: по этому вопросу мнения его разошлись. Он надеялся уснуть с Костиганом, сплетясь с ним корнями, безмятежно и без горечи.)
О Костиган, – взывал он, – с твоей мертвой шляпой и компасом в коробке!

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ОСЛОЖНЕНИЯ С ЛОДКОЙ
Коли сегодня лодка – стена, то назавтра станет колесом. Стенающие колёса и колоссальные стены. Она говорит: чем стану я через день?

ГЕНРИ ТРИСТРАМ
«Такая лакуна существует, – сказал Тристрам. – Что же до меня, то я собираю птичьи яйца».
«Я не собиратель, – вежливо ответил Молинью, – в конце концов, я моряк».
«Я могу устроить вам лакуну, – сказал Тристрам. Его тренога весьма комично вихляла одной ножкой, и он ее пристыдил. – Гармония, милая ножка, гармония!»
Молинью чувствовал себя слегка опасливо под его конкистадорским взглядом.
«Что ж, сэр, – сказал он, – иногда лакуна – единственная цельность, которая нам остается, не то чтобы я стал вытаскивать чью-нибудь крепкую затычку».
«Нигде не сказано, что вы обязаны подражать всякому ирландцу, который гребет в августе вниз по высохшей реке, – Тристрам ткнул тростью в висевшее над ним гнездо, и его улыбчивый арабский мальчонка поймал яйца в сачок для ловли бабочек. – Вы отнюдь не архиепископ Петры».

МОЛИТВА
«У вас нет влияния на туземцев, – сказал горный еврей. – Они не позволят вам пройти волоком».
«Я могу подкупить их», – сказал Молинью.
«Вы кончите, как болотные курочки».
«У них есть своя Царица».
«Что ж, тогда рискните. Просите ее о полной ложке Иордана для паломника. Молитесь лакуне».

МУЛ
Еврей впряг своего мула в лодку. Молинью правил. Еврей был невозмутим и осмотрителен. Он указал пальцем. Молинью увидел женское лицо на передней луке мула. На мгновение оно вспыхнуло на коже седла. Вади было погружено во мрак.

БЕДУИНЫ
Они шарили под днищем в поисках ног. Один из них вспомнил лодки своего детства, которые он видел на Ниле, откуда был изгнан в эту лишенную лодок страну. Он делал знаки всем остальным, объясняя весла и ноги. Он грациозно плыл, словно увлажняя воздух движениями рук. Все прочие быстро впитали его Нил и бежали вдоль берега в великой радости, топая и вытягивая руки, как люди, ищущие некий новый принцип грифона, некое новое сочетание головы, крыльев и ног.

ВОДЯНКА
Поверхность моря была темна для Молинью. Он видел, что нигде нет ни малейшей лакуны. Липкое море вытолкнуло бы собственное самоубийство, насмехаясь, держало бы его на поверхности. Он подумал о морских милях отсюда до Акко. Молинью отек и весь горел, ему хотелось только спать. То была девятая ночь на Mare Matronita.

ФАЙВ О’КЛОК
Он ненавидел ее соль. Молинью был единственной живой вещью в этом море. Он был последней надеждой матери. Но насколько же она испарилась в этом stagnum salsum.

СУМЕРКИ
Он вернул в лодку свой триумфальный жезл Аарона, засахаренную морем ветвь. То был его подарок мальтийцу. Молинью был человеком девятнадцатого века, почитающим столбовые дороги и тому подобное. Царица притягивала гору. Тянула ее вверх.

ГОРА
Молинью разворачивался в сторону горы. Шаги постоянно меняли свою форму на текучем склоне, ему приходилось приноравливаться к настойчивой тяге вверх. В горе находился Костиган, и мать тоже была там. Они всё звали и звали.

ЖАЖДА
Томас Молинью, тень, умер от жажды на грязевой отмели. Болотные курочки до сих пор стараются выговорить его имя. Томас так и не нашел лакуну. Но Молинью находится в горе.
Она разнузданна с мужчинами. У нее есть свои пилигримы, ее кровь.
Она обращает молодую жизнь в камень. У нее есть костиган. У нее есть Молинью в горе.

НОЧНАЯ СЦЕНА: МОЛИНЬЮ
Ох уж эта буровая дробь. Я наощупь ищу Костигана на великой равнине. Приклад к плечу! Пли! Жди ранения неприятеля. Бедняга Костиган, брат мой, не дай своей ране затянуться, пусть она вопиет к Молинью. Я прислушиваюсь и отчаянно гребу, моя колесная лодка окружает колени армий. Палатка сна не ограждает меня.
Это лодка, нелепая разбитая лодка, и четыре пуганых колеса на великой равнине. Все сестры мертвы, Костиган, но у нас есть соляная кузина, выдающийся соляной отчим, и я гребу посреди этой тьмы.
О чем бы нам потолковать, Костиган? Нечего толковать, говоришь ты, просто молча греби, уйми жалобный скулеж колес.
Ты сидишь так прямо, колени твои торчат вверх. У тебя, как видно, есть задушевные секреты, и ты не хочешь, чтобы их подслушали колеса. Ты измерил температуру мертвеца. Думаешь, я испуган? Послушай, язык болотных курочек сидит в своем гнезде, он совершенно покоен. Я буду грести, Костиган, а ты говори.

Галилея / Мертвое море, 1966

* Гохштедтская битва – битва, произошедшая 13 августа 1704 года, в которой войска под командованием герцога Мальборо разгромили франко-баварскую армию в Войне за Испанское наследство.
** Умелый Браун – прозвище Ланселота Брауна (1715-1783), английского ландшафтного архитектора, создателя системы английского пейзажного парка.

Перевод с английского: НЕКОД ЗИНГЕР

ЧЕРНЫЙ ЯЩИК: ИЗ КАТАЛАНСКОЙ ПОЭЗИИ

In ДВОЕТОЧИЕ: 21 on 27.06.2013 at 14:21

ЖАУМЕ СУБИРАНА

ДОРОЖНЫЙ СИГНАЛ
Я вспоминаю, трогая
Высохшее винное пятно на мраморе
Кухонного стола.
Я обвожу его пальцем.
Никто не знает, кто сегодня
Мрамор, а кто окружность
Бледно-красного пятна.
Вино и бутылка давно
Исчезли, но мы с тобой бессмысленно
Продолжаем обводить пальцем окружность,
Похожую на колесико автомобиля без дверей,
На таблетку, которая никогда не снимет боль.


ЧАША
Пустая — что не удивительно зимой —
Готовая ждать
Виноградные кисти и темные
Вишни.
В это время года ее дно
Пахнет только холодом
Как испуганное сердце.
Но продолжает биться.


ЧЕРЕЗ ПОГРУЖЕНИЕ
Я опускаю обе руки
В аквариум дней
И вода скользит между пальцами
Как маленькое животное,
Как не превратившаяся в вино,
Как язык любимой,
Как ничейный развязавшийся узелок,
Как слова псалма,
Как имя, покинувшее меня,
Как дети, играющие под лестницей,
Как то, что не может вспомниться.
В аквариум дней
Я опускаю пустые руки
И вынимаю их мокрыми.


ПЕРЕЖАУМЕ

ПОСМОТРИ НА ИМЯ
Посмотри на имя,
когда оно рождается во рту.
Посмотри на рот,
пока имя еще не покинуло его.
Оно как растение, это слово,
но входящий воздух уже покрывает его позолотой,
словно какое-нибудь гигантское здание.

Если попробовать заговорить с ним
на его языке
то почувствуешь, как воздух входит через глаза,
и словно лист дерева
твое зрение начнет дрожать.


МАРГАРИТА БАЛЛИСТЕР

РАСТИТЕЛЬНЫЙ РАЗМЕР СМЕРТИ
Смерть не дошла, остановившись рядом;
это меня не очень пугает, но лучше бы
она развернулась и ушла совсем.
Жизнь промелькнула, скользнув куда-то вниз,
забрав с собой все счастливые мгновения,
в то время как смерть решила
поселиться в деревьях,
растущих неподалеку.
Смерть не измерить
даже умирающими деревьями,
как не вычисленное до сих пор
время черепах
и библиофилов.


МАНУЭЛЬ ФОРКАНО

ЧЕРНЫЙ ЯЩИК
Мое тело больше не пахнет
той, которую ждет. Я хорошо выбрит:
мои скулы готовы для новых поцелуев.
Мои глаза
как быстрые и точные дротики,
как синий кафель бассейна
для ныряльщиков с трамплина.

Если бы я был самолетом и разбился,
ты бы ослепла, открывая черный ящик,
от яркого света.


СТАМБУЛ
Я и не знал, что однажды
буду сравнивать тебя с этим городом.
Или что в одиночку приеду сюда,
чтобы писать в письме
о том, что
когда холодно в этой жаркой стране,
я думаю о тебе.
Что когда на базаре
продают какой-нибудь внесезонный фрукт,
я думаю о себе.
Что когда кто-то платит слишком много
и продавцы обманывают его, потому что он не знает цену,
я думаю о нас.


МАРИУС САМПЕРЕ

ЭТО СЛУЧИЛОСЬ НОЧЬЮ
Это случилось ночью.
«Давай умрем», — сказала мама,
крепко сжав мою руку.
Я покорно согласился, соединенный с ней
любовью и лоном, которое указывало
путь нового рождения из привычной боли женщины.

Мы шли в зловещую пещеру,
окруженные причудливо звучащим ветром,
пересекая пространства для самоубийц
под древние гимны сырой травы,
всегда звучащие на этом пути.

Она ничего не говорила, просто тяжело дышала.
Понемногу ее рука ослабла.
Это была уже не рука, а тепло без ногтей.
Она остановилась. И в этом странном месте,
где смерти нет,
она поцеловала меня в лоб, простив за все,
и по тропинке, лежащей под звездами,
мы вернулись домой.


ФЕЛЬЮ ФОРМОЗА

ЗА СТЕКЛОМ
За стеклом я вижу
Как внезапно все сложилось
Не прекращающийся стук
Дождя по
Красной черепице
Терраса погрузившаяся
В серую тишину

Внезапно все прекращается
Душевная пытка
Взгляд на все вокруг
Я думаю о том что должен сделать
И что нужно привести все
В порядок внутри себя
Чувствую что теперь знаю покой
Повиновения которого не искал

Все остается неопределенным
Легкий звук дождя
Что продолжает идти
Красная черепица
Терраса погрузившаяся
В серую тишину


СЮЗАННА РАФАРТ

Я БУДУ РИСОВАТЬ КРУЖКИ НА ОБСИДИАНЕ
Я буду рисовать кружки на обсидиане,
детально, оставляя следы темных слов,
в день, который станет последним,
среди прожорливых хищников
и покрытых лунным светом ланей,
что хотят любить
жизнь стихотворения длиной в одну строку,
среди застывших стрелок компасов
под колоннами плюща, дотягивающегося до облаков.
Мы не сможем с помощью карты изменить
направления шумных рек.
Я буду стоять внутри кружков под враждебным снегом,
уничтожив возбужденное море
выброшенным в пропасть карандашом.


ТОТ НОЖ ОНА ХОТЕЛА СЛОВНО РЕБЕНКА
Тот нож она хотела словно ребенка,
со складным лезвием и великолепной красной ручкой,
где выгравировано ее имя. Годами он занимал
все место в ее снах: тонкие стрелы из бука или
фигурки животных, выстроганные из орехового дерева,
из старого кедра, из кровоточащего тела.
Сейчас, состарившись, она точит лезвие, затупившееся от того,
чего не забыть, и срезает траву, что душит ее воспоминания.


ЭРНЕСТ ФАРРЕС

КОМНАТА В ОТЕЛЕ, 1931
В отеле женщина в нижнем белье сосредоточенно
изучает расписание поездов. Часом позже
в дурном настроении и ломотой в костях
она начинает шагать по комнате,
наполняя фруктовым ароматом
затхлый воздух.
Спустя неделю там ничего
не изменится. Годом позже
ее кто-то будет ласкать.
Еще четыре года и никаких колыбельных.
Еще десять и нежная граница
между молодостью и зрелостью исчезнет.
Еще двенадцать и она начнет цепляться
за экспансивную этичность безразличия
и «Триумф Воли».
Еще столетие и никто
о ней ничего не вспомнит.
Через двести лет уже не будет
полярных ледяных вершин. А когда пройдут
пять миллиардов лет
там даже не будет солнца.


Перевод с каталонского: АНДРЕЙ СЕН-СЕНЬКОВ

Екатерина Симонова: ВЕНЕЦИЯ

In ДВОЕТОЧИЕ: 21 on 27.06.2013 at 14:14

1
черное высушенное лицо – лицо ли? —
ночь снимает, вешает в прихожей на гвоздь,
всхлипывает весло под окном и —
мало ли что не сбылось.

вырезанную, как камея,
на желтоватом — белую, окаменевшая лесть,
повторяя: что пожнем – то посеем,
я потеряю тебя здесь.

солнце срезает верхушку крыши,
точно верхушку праздничного пирога:
розовое безе, мраморные вишни,
не рассмотреть врага –

нежного, слабого, дорогого,
смеющегося сквозь стекло.
это не ты жестока.
тускло и тяжело

море вздыхает, вздыхая,
не различая дней.
и, про меня забывая,
ты остаешься – мне.


2
ветер вгрызается в лапу,
каменную, львиную, вытягивающуюся над водой.
жизнь бессмысленней пара,
кажущегося над кастрюлей пустой.

день прижимает горящую щеку к стенам,
подол его, тягостен, смят,
воду полощет, серая пена
опадает, как хрупкий пепел, воду двоят

прекраснейшие глаза твои, что же,
что делаешь ты со мной?
ночь встает с бесконечного ложа,
спеша за стол,

если не всю себя, так усмешку свою оставив
над краем стакана, лениво глядя,
как суша клешнями краба
цепляется сама за себя.


3
и прибывает густая вода
в темных каналах, глотая камень,
точно гусыня орех, и куда
не глянь – везде прощанье.

утыкаются лбами в ноги домов мосты –
никому не отдам, — но уходишь,
и вытягивают лапы, точно коты,
тени вслед за тобой, что взвоешь:

когти памяти тем острей,
чем невинее – о, чумные раскрашенные балконы,
расцветающие, пока в погребальной ладье
проплывает под окнами куртизанка, время, ворона.


4
море поднимается по ступеням вверх,
небо спускается вниз,
как мне забыть всех?
остановись,

мгновение, вечность, страх,
что все повторится вновь, как всегда:
я читаю в твоих глазах,
как загорается над водой розовый и зеленый город-звезда,

как мне нельзя туда попасть,
как неизвестна тебе тоска
по несбывшемуся, как разевает пасть
соблазн, зловонно дыхание его у виска,

но легки твои волосы, голос чист,
рыба приходит сама в сети твоих рук,
лунный, изъеденный ржавчиной диск
в окно просыпает себя, как позолоченный луг,

на котором теряются – ау, где ты? –
цветочки: любая печаль, любой грех,
не то, чтобы они не видны –
просто тебя в них нет.


5
каменные павлины клюют каменный виноград.
серый камень зеленой воде не рад,
вытягивая себя вверх,
тщеславнее даже, чем человек,

возвышая себя над тем,
что взбивает время в воздушный крем –
дунешь – и улетит,
поверженный фаворит.

не береди, не зови туда,
где каждый мост – отразившая смерть вода,
где вода, выгибаясь, ну точно мост,
между домами ложится, как кость

между собаками – кто сильней?
на стенах веселые морды зверей
воздух хватают, играючи, он, как флаг,
натягивается, трещит в их зубах, когтях,

еще один взмах –
и взлетает, воркующа и пестра,
площадь. забвение – немилосердная, но сестра.
и тогда наконец понимаешь – жива.

Натан Бар (Брусовани): ГРАНИЦА

In ДВОЕТОЧИЕ: 21 on 27.06.2013 at 14:10

Хассо Круль: ПРЯМО СЕЙЧАС

In ДВОЕТОЧИЕ: 21 on 27.06.2013 at 14:06

РАССВЕТ ПОЧТИ НАСТУПИЛ…

Рассвет почти наступил. Почти наступил рассвет.
Ветви появляются у деревьев. Листья появляются на ветвях.
Цвет появляется у листьев. Оттенок появляется у цвета.
Глубина появляется у оттенка. Смягчаясь в глубине.

Коврик появляется на полу. Тапочки появляются на коврике.
Стакан появляется на столе. Вода появляется в стакане.
Гобелен появляется на стене. Переплетения появляются в гобелене.
Книги появляются на полках. Буквы появляются в книгах.

Волосы появляются на подушке. Лицо появляется за волосами.
Глаза появляются на лице. Веки появляются у глаз.
Ресницы появляются у век. Дрожь появляется у ресниц.
Экран появляется у дрожи. Сны появляются на экране.

Сны движутся по экрану сетчатки.
Ты двигаешь своим локтем. Я прикасаюсь к тебе.
Ты поворачиваешься. Тепло появляется под одеялом.
Сон появляется в тепле. Солнце появляется во сне.


ЕСТЬ ДЫРОЧКИ НА ДОРОГЕ…

Есть дырочки на дороге. Есть дырочки в земле.
Шагая вперед, я замечаю: есть дырочки и в моих ботинках.
Сквозь эти дырочки видны мои носки, я могу их видеть
благодаря тому, что есть дырочки в моем черепе.

Когда дождь бьет по лужам, в лужах образуются дырочки.
Я слышу, как падают капли, потому что есть дырочки в моих ушах:
я стою и дышу, потому что есть дырочки в моем носу,
я иду вперед и думаю. Да, и в моих мыслях есть дырочки.

Есть дырочки и в моих словах. Лао-Цзы думал, что
все необходимое появляется из пустоты – но скажи мне,
какая польза была бы от пустоты, если бы она не создавала
дырочки рядом с дырочками? Огромные дыры. Маленькие дырочки.

Дырочки существуют. Рождение и смерть это дырочки.
Есть черные дыры во вселенной – возможно, есть проходы
в другой мир, созданный дырочками.
Выходы это дырочки. Рот, сердце и кишки это дырочки.


ПРЯМО СЕЙЧАС, ПРЯМО СЕЙЧАС Я БУДУ ПРЕВРАЩАТЬСЯ…

Прямо сейчас, прямо сейчас я буду превращаться
во что-то другое. Смогу? Не знаю. Я
слышу злую вьюгу, поезд громыхает вещами
на столе, затем все стихает. Смогу ли я превратиться

сейчас? Нет. Возможно, нет. Я открываю
окно, летит снег, и вот оно превращение,
я пью из стакана апельсиновый сок
с экстрактом грейпфрутовых семян

и мое лицо покрывается красными пятнами.
Было ли это превращением? Я смотрю в зеркало,
сейчас у меня, действительно, чужое лицо.
Другой человек. Я не хочу быть похожим на него.

Я буду превращаться. Немедленно, прямо сейчас,
превращаться во что-то другое. Буря
стихает. На дорогах нет машин. Я
превратился? Не знаю. Возможно, не до конца.


Перевод с эстонского: АНДРЕЙ СЕН-СЕНЬКОВ

Маарья Кангро: РОМАНТИЧЕСКОЕ ПРИБЛИЖЕНИЕ К ЯЗЫКУ

In ДВОЕТОЧИЕ: 21 on 27.06.2013 at 13:51


В городке, затерянном в итальянских Альпах,
медсестра-украинка
стоит в саду под магнолиями.
Сейчас зима и старая, лохматая,
белая собака дергает поводок,
когда с оглушительным лязгом
начинает звонить церковный колокол.
Белая собачонка
начинает отчаянно
лаять, сбивая себе дыхание.
Сердечный приступ носится в воздухе.
Колокол не умолкает,
собака тоже.
Ужас становится громче.
Соперничая,
животное и колокол
сбиваются с сердечных ритмов.
И никто не обращает внимания
на то, что в саду, под магнолиями.
Там, там, там, там, там, там, там, там.


ДОНОР

В маленьком книжном магазине,
под крышей торгового центра,
выбирая подарок,
я, по привычке, грызу зубами
заусеницы вокруг ногтей.
Когда я снимаю с полки антологию
венгерской поэзии, из большого пальца
правой руки начинает течь кровь.
Не ожидая такого обильного кровотечения,
оставляю роскошную красную отметку
над фотографией Шандора Вёреша.
Испугавшись, ставлю книгу назад
и снимаю следующую. «Зимний крик ястреба»
Михаила Лотмана. На стихотворении Иосифа Бродского
я оставляю здоровенное пятно.
Какие-то книги у меня есть дома:
Бурдьё, Гирц, Хайзинга.
Но мне хочется оставить следы на каждом из них.
Черный, белый и красный. Красный, белый и черный.
Словно флаги каких-то азиатских стран.
Потом я думаю – почему бы также не оставить метки
на романах, криминальных историях, книжках фэнтези?
У меня много крови и мне совсем не жалко.
Все эти выдающиеся лица и все со следами крови.
Над одним продавщица, кажется, что-то проворчала.
Я помню, что все-таки купила подарок
и ушла, не прося никакой компенсации за потерю крови.
Вот какое количество своей крови я пролила за культуру.
Возможно, я пролила бы и больше, если меня попросили.


АФИНСКИЕ СОБАКИ

В Плаке, у Акрополя,
не говоря уже о других местах,
множество бродящих или спящих. Больших
собак. Породистых, благовоспитанных.

С щенячьим энтузиазмом
мы переводим с древнего языка,
я фотографирую собак:
золотистых, белых, серых, черных.

«Здесь не осталось ни одной маленькой собаки».
Ты сияешь, словно ученый.
«Все маленькие уже умерли».
Твои голубые глаза горят от возбуждения.

Миндаль когда-то был ядовитым,
зерна гороха были мелкими, как кристаллики соли,
а человек кровожадным карликом!
Или как?

Мы крупнее, чем наши предки,
а вдвоем мы гораздо вежливей.
«Есть какая-то меланхолия
В этих уцелевших собаках».

«Милые собачки съели других?»
Мы сидим и обедаем
в память о киниках – правильных одиночках –
и за здоровье благовоспитанных собак.


КРАТКАЯ ИСТОРИЯ ИСКУССТВА

В душном парке музея
Пегги Гуггенхайм в Венеции
стоит скульптура Аниша Капура,
темно-серый гранитный блок.

В серый гранит
встроены две вогнутых сферы,
гладкие и сверкающие
до черноты.

Загорелый мужчина в белой майке,
возможно, что соотечественник Капура,
произносит у одной из них
«Волшебно. Рука мастера!»

Человек смотрит на себя в сферу:
с этого расстояния голова становится
большой, а издали маленькой.
Человек смеется и снова тычет в работу.

«Посмотрите! Только посмотрите».
Он трясет головой, смеется и
склоняется над большой черной сферой.
Потом становится серьезным.

«Меня тошнит от этого.
Голова идет кругом.
От этого хочется блевать!»
И он уходит.


СТАРЫЙ ЛЮБОВНИК

Когда из-под его черной брючины
виднеется белая волосатая нога,
я, конечно, не отвожу взгляд.
Я смотрю на живот под кофтой:
он подрос, но не очень.
Среди тех, кто на сцене,
у него самые нежные руки.
Не стоило смотреть в глаза,
но слишком поздно.
Когда он начинает говорить,
я напрягаюсь,
когда его фраза прерывается, я со скрипом
передвигаю стул. Я похожа на родителя
на школьном концерте.

И вот нам предлагают виноград и печенья.
Я иду в другую комнату,
чтобы, конечно, выпить.
О, нет! – О, привет!
Я смотрю в его глаза, на его шею,
на его пах: тепло на расстоянии в метр.
Я удивляюсь, смогут ли бывшие колонисты
одинаково взглянуть на пройденный путь.
А ведь эта территория однажды принадлежала нам.
Как бы нам коснуться ее теперь?
Как вы сейчас сделаете это –
не очень хорошо, правильно?
У вас сейчас голод и эпидемии,
гражданские войны и диктаторы,
которых мы должны сдерживать.
Мы знаем, что горят гаражи и автомобили,
у голодных детей вздуваются животы.

Его зубы не гниют,
его щеки не отвисают,
его глаза не краснеют.
Судя по его дыханию,
он не пьет.
Бывший колонист внимательно смотрит.
Где следы
травмы Других, мое историческое оправдание?

А сейчас мы едим виноград
и пьем бренди,
да, мы едим виноград
и пьем бренди.


АСБЕСТ

Итак, как ребенок, говоришь?
Ты прыгнул и асбестовый шифер, сложенный в штабель, треснул.
Синие кроссовки, белый хризотил.
Я увидела, прямо как под увеличением,
10-ти микрометровые волокна,
проникающие в дыхательные пути.
Кусочек шифера
намеревался стать копченой рыбкой?
Ты надкусил его,
словно совершил первородный грех?
Это словно древо познания добра и зла:
в действительности, ты ничего не почувствуешь,
ничего не поймешь,
10 микрометров, строитель в грязных штанах,
агония невежественного разума.
20 или 40 лет, плевральные бляшки, мезотелиома,
рубцы на легких.
Да, каждый год расцветает сирень,
а иногда и великая страсть.
Волокна опустятся медленно и
невидимо, как будущее.
Ну, не сердись сейчас!
Послушай, это мое новое любимое вино.
Я куплю. И давай по стаканчику вечером.


ПОЙДЕМ СО МНОЙ В ПЕЩЕРУ, МАТЕРИЯ!

Дом поместья закрыт лесами,
флаг развивается как тряпка.
Национальный флаг. Изношенный, ничтожный и,
неважно какой нации, принадлежащий.
Ткань, изорванная ветром и дождем,
закреплена на веревке, так тошнотворно. Не хочется,
чтобы ее усталые молекулы символизировали что-либо.
Я стою под всем этим на асфальте
и говорю: «Пойдем со мной в пещеру!
Пойдем в мою пещеру, материя!»
У счастливой дочери кроссовки Nike: чей-то рабский труд
позволяет родиться утонченным, презирающим полиуретан.
Бумага в шкафах встревоженных академиков и клерков:
прекрасная, бледная и молчаливая жертва их жизней.
Теплый, сверкающий метал джипа, сбивающего пешехода.
Похожее на акварель фото бессильного члена парламента.
Флаг развивается. Пойдемте, ткань, цвета и текстура!
Пойдем, графическая форма письма!
Пойдемте все, обнимемся и уснем!
Давай укроемся в моей пещере, материя!


ДЛИННОЕ И СЕКСУАЛЬНОЕ ОКОНЧАНИЕ

Самолетик набирает
оптимальную высоту,
стюардессы предлагают кофе.
Слабый гул в голове,
а затем ощущение, словно мы снижаемся,
с нами все хорошо,
это мы попадаем в штормовые тучи.
Носовая часть направляется в сторону поверхности земли,
мы несемся со свистом, чтобы взорваться,
пьем и проливаем кофе.
Так нестись со свистом можно бесконечно:
комфортабельно седея от грохота.
У нас было уже достаточно любви, симпатий,
мы неоднократно прокручивали такие картинки,
мы даже предсказывали, как изменится язык,
так почему бы и не взорваться.
Сексуально долгая и быстрая смерть
обладает мощью музыки.
«Вы знаете пьесу Джона Адамса
A Short Ride in a Fast Machine?
Ее нужно переименовать в Бесконечную».
Мы улыбаемся друг другу,
у каждого в руках по чашке,
и нам не нужно больше думать о том,
что кто-то страдает или отрекается от бога,
в то время, пока мы приближаемся к смерти.
Поверхность земли все еще видна под нами:
если только это будет последним, если только.
Скорость это наша собственность и оправдание,
ускорение только поддерживает наш энтузиазм.
Если только это будет последним бесконечным
взрывом
бесконечным
взрывом
бесконечным


ДЕМОНСТРАНТЫ

В саду прибрежного запущенного
дома колокольчики стоят
как демонстранты:
их там тысячи,
и каждую весну они возвращаются,
чтобы снова умереть.
Ради какого черта они это делают?

Человек, появляющийся у двери,
возможно, думает:
«Могу ли я вести по-настоящему правильную
или очень несчастную жизнь,
такую, чтобы под моими окнами
видеть не толпы людей
с требованиями, а маленькие цветы?»


ПЕСНЯ ШЕХЕРЕЗАДЫ

«Не подумайте, что у меня логорея,
я просто Шехерезада.
Но если вы не хотите больше
песен о страданиях,
позвольте мне напоследок
рассказать вам анекдот,
грязный и ироничный», —
говорит Шехерезада,
приближаясь с бокалом шампанского.
Но властелин уже
уснул или спасся бегством,
и Шехеразада одна
в центре ледяного пространства;
лед такой скользкий и опасный,
что Шехерезаде кажется,
что это ее собственный мозг,
которого теперь, кажется, больше не существует.


СОЛДАТ: РОМАНТИЧЕСКОЕ ПРИБЛИЖЕНИЕ К ЯЗЫКУ

Говорят, что ежегодно умирает больше двадцати языков.
Но, все-таки, наш финно-угорский язык
переживет нас,
когда мы отделимся от тела Языка
как мертвые клетки.
И когда наш язык в итоге усохнет –
ну, мы знаем, что обычно последняя клетка,
последняя карта в колоде,
это одиночество старушки или старичка,
и тело нашего собственного языка исчезнет, став
фантомом в виртуальном мире бессмертия
«сейчас ты видишь это – сейчас нет – а сейчас
уже и не знаешь» —
но не будет ли гордыней думать о
договоре между всеми любителями языка,
что последним его носителем будет
красивый, расслабленный, приятно пахнущий парень,
одетый в помятую белую рубашку с жабо,
ослепительно яркую, с кровью,
пока язык погибает?


РЕСТЛИНГ В НАЦИОНАЛЬНОЙ БИБЛИОТЕКЕ

Среди книжных полок
в Национальной Библиотеке, словно во сне,
я часто чувствую себя участником рестлинга

я словно сражаюсь
с людьми в свитерах
с людьми в очках

настоящие рестлеры скучные
джеймсы бонды, я за три секунды проиграла бы им,
а эти читатели просто шепчут

я вижу вас за вашими столами
о, как возбуждают нас книжные страдания
о, как распаляют нас тексты

это какой-то безмолвный бордель
люди приводят все в порядок, поднимая книги вверх,
забирая их, страдают от них, что-то вкладывают в них

совершенно не знающие, что я
смотрю на них сквозь полки
о, это тяжело, это по-настоящему тяжело

ммм-свитера-ммм-очки-о, крошка-
ммм-свитера-ммм-очки-о, крошка-
ммм-свитера-ммм-очки-о, крошка-

каждый раз в библиотеке
я чувствую наш рестлинг
мои дорогие читатели

когда я прохожу сквозь выход с книгами
иногда срабатывает
сигнализация


Перевод с эстонского: АНДРЕЙ СЕН-СЕНЬКОВ

Михаил Бараш: «СТИХОТВОРЕНИЕ»

In ДВОЕТОЧИЕ: 21 on 27.06.2013 at 13:27

Весна начнется глубокой ночью песнью дрозда о сотворении мира

Блаженная бессонница гнилушек на лесных болотах

… Но в глухонемые владения смерти.

Он шел по пространству, лишенному тверди,

Как умалишенный, в своей круговерти

Душевной путем ошибившийся. Черте

Что вышло. Не стойте ж, бегите, уверьте

Его воротиться и веки сухие отверзьте

Бродский учил, как жить в темноте, я учусь не быть без света

Солнце уж встало; тоже я, ему навстречу, гузоватой, коротколапой, длинноперой жар-птицей

Будто глядишь на солнце сквозь лепесток

Раннее утро. Двор спит. Зато на антеннах, наличниках, водостоках задорно перекликаются воробьи, как в итальянском кино

Спал непоследовательно. Снилась дурная действительность. Теперь за завтраком автопортрет загипнотизирован натюрмортом. Живые цветы, керамика утвари и украшений, мраморная подставка, ткань скатерти. Кривое окошко с пасмурным небом и занавесом на поливе солонки

Стихотворение

Большие цветы открываются и ведут наружу; маленькие, внутрь

Это не работа, это еще меньше, чем отдых

Каждое мгновение. Каждое мгновение. Упражнение в любви

Упражнение в любви. Упражнение в любви. Улица. Упражнение в любви

Виси нигде, в пустоте, в темноте, посередине, как подобает звезде

Одинокая бабочка играет с охлопком пепла


ТРИ ПОДРАЖАНИЯ ЭЖЕНУ ГИЙЕВИКУ

*

Рассвет. Простейшее откровение

*

Тот же камень. Все дело в прозрачности

*

Я держу небо над землей. Я воздух










Станислав Бельский: ИНВЕРСИИ

In ДВОЕТОЧИЕ: 21 on 27.06.2013 at 13:23

*

Ощупываю свою одежду.
Кажется, забыл пристегнуть нимб,
и уныние неловко выглядывает
из-под лакейской улыбки.
Не понимаю, как склеить
растрескавшуюся память,
мутную, как утро в погребе,
неподвижную, как денежные знаки.

Весна собирает дань
чугунными орлами
и закутанными старухами.
Каждый день нахожу в карманах
невозмутимых призраков
в чиновничьих котелках.

Хочется сломать решётки
на окнах нелепых будней,
упасть в певчее небо,
словно в лесной ручей.

*

тёмная проза
ты пропитана запахом жести
высыхаешь в шумном колодце
копишься дёгтем
в медовой речи
глазастая и общительная
быстрее всего ты растёшь
в топком безмолвии
в стеклянной слепоте
когда тают комья снега
и твои корни
опутывают комнату
когда ночь
вливается в одно ухо
и выплёскивается из другого
фонтанчиком

на рассвете ты гаснешь
теряешь очертания
затапливаешь подземные переходы
вода несёт полумесяцы
и близкая смерть
как лошадь прядёт ушами
первый встречный
кисейный конторщик
кладёт тебя в карман
вместе с болотной жижей
и мельхиоровым голодом

*

смерть манит тебя
в свои переулки
ложь капает с балконов
и неприцельные кошки
скользят по тебе глазами

кубическая непроницаемая
созданная из белой глины
и жжёного сахара
ты движешься по волнам
чужого времени
как заправская пловчиха

ты бесправна как день
ограниченный железнодорожным расписанием
беспощадна как дуэль
между рифмой и здравым смыслом

*

Буквы появляются ещё затемно
тяжёлые и острые
как взгляды пьяных школьниц
но гуашевое утро
уже размахивает нотной папкой
и молочные звёзды всхлипывают
прежде чем отправиться в стойло

Мужественные
гражданские колбаски
выворачивают сон наизнанку
Лёд заходит в комнату
без приглашения
как родственник
знающий все подземелья и стройки

И приплывает небывалое
и разрушается неразрушимое
и старая вода
читает нараспев твою книгу

*

путешествие начинается
во ржи
в ночной наготе
где медные шары
приближаются
как упорядоченное унижение

дитя встаёт на руки
и ускользает от тебя
в прозрачную апрельскую пустыню
мраморные цистерны
увозят яблоки гор
и семя
отделённое от дешёвых чисел

строгий крот
скрывает за ресницами ласку
а голубь сидящий
на плече лолиты
выплёвывает козьи какашки

на веках слабеет
пресный звук

в подвале прыгают градины

факел очищенного неба
мудрый как доказательства
на дне полицейской лодки

*

ненавижу горчицу
под обложками кактусов
носатое безмолвие
бодро ковыляет по лужам

литературная речь
однообразные хлопоты
глупости вещества не хватает
даже для пекинесов

резчик по огненному рёву
подталкивает нас к водопаду
ночь как яркий платок
мокнет в кармане куртки

затупившаяся вода
падает чёрным горохом
чёрт разгрызает книгу
месяц лижет скользкую маму

разносольная смерть
лицензионный чай
на университетском стадионе

в тетради полдня
измазанной сажей
плод эскизной летаргии

на дивно солёном лозунге
как на абажуре
застыла вопящая невидимка

ближе и ближе
шпалы молчания
в утренних рыбах ин-кварто

*

как куриные ножи, на ногах у хлеба
собирается воедино мельхиоровый голос
жёсткое тепло, агрессивное стадо
заточенные до блеска плодовые ноги

методист затухает и чернота насыщаясь
подбирает ненужные слова
вороньи лужи
огромные мышиные будни
призрачные вздохи
подземной ботаники

честно говоря
ожидаются новые светофильтры
новые пощёчины
и глянцевые примочки
на свёрнутых запятыми копчиках

*

Ножницы пустыни
с горделивой поступью
Вжиться в тебя невозможно
исхожу из своего

Безымянные туфли и
ноющая хвоя
однообразные хлопоты
ремонт на чердаке

миротворец
недоверчиво взмахивает
и уже
практически невидим

*

прекрасен но в меру
и между прочим
сколько можно отнимать у садовников кольца
не кутайся в темноту
и избегай доказательств

вёсла, отступающие из киева
ноги с застывшей новизной
ясность просрана
и
сукровица собирается
в пятнистом звере

*

тощие материки
потеряли славу
верни скорее подводный холм
некоторых десяти длин

даже не думай
любить торфяного зануду
пока не потеряешь
последний ювелирный отблеск

вот мой любимый след
не обеспеченный свистом
раз два
раз два
лимфоослики наклонились
и слюнки уходят
как скучающие гуси

ватная собака
громоотвод юной алгебры
проволочный вкус постоянства
в сиюминутной пустельге

*

в кругу листопадного шёпота
покрывала
легковесно лиловы
сумерки
целомудренно
сцеженные вдовой
стекают в погреб

привычка срезает ногти
гладит лапы холодного чая
деревянные страсти
и
бесконечно малые
глотки

Наталья Азарова: НЕЗАВЕТНО

In ДВОЕТОЧИЕ: 21 on 27.06.2013 at 13:16

судьба погибла постепенно

белоглазой макушкой

фениксы поспевали

 

живу незаветно

дискретностью скрытностью снегом

вид будто накал

 

в феврале еле-тихо

путешествуют шейхи

из якутска в магадан

 

море еле-морозно

вещевые чешуйки високосные

даже у кошки случится выкидыш

 

в воде от драконов остались дырки

копится всё больше

нуждающихся быть

 

 


 

 

 

 

веществом сло́ва «идти»

атд

 

зверской  пружиной  идём  над  ручьём

клацают  десять  вагонов

колючие  чулки  увитые  лозой

  глядя  в цернский  коллайдер  зелёной

                                                      зелени

                                                   розовый

                                             срез

       пол   –   сквозь

       по ущелью  низкий удод

            невиданный мной  до того

благородство   потери   веры   боль

несмелости   атеизма   благородство

                      переносное  вино

                                            бесшовное

       лета   сходят   отёки

           настаёт  время  идёт

           из  других  вещей  чем  вещи

 

СПб.,

16 сентября 2012

 


 

 

 

 

 

 

 

подражание

ибн габиролю

 

пока  ты  юная  львица  в  пелёнках

                                                сидишь

                 или в предсмертных памперсах

                                           подвинься

          ты  мне  застишь  темноту

                как будто небо без иголок

я  по  нему  разложу  мои

                полтора потолка́

                                       платьев

 


 

 

 

 

 

 

 

 

каштановый  лондон  холод

стены  забором  подёрнуты

птицы  от стен  отчищены  ненадолго

посередине дома

вертикальная  поясница

                                   из  двадцатого

      великие  клювами  клацают  а

            мы  в цикле  своём  сидим

                                                          сходящие

                   на  запятках  выводим

                                                          граффити

            себя  цепляющие  вещи

                                  нетайком

                                  собирательным  босиком

                                  старатель

                                  чайный

                                  указатель

                                                    повсюду

 

 


 

 

 

 

 

ковры:

автоматический

перевод

 

кисточки  на  висилице

вёсла  уже́  на  пристани

плотина

перед  плотиной  селезни

беседкой

залезли  шуршащие  шоры

сознание  связало  юбку

совсем

маленькую

южную

африку

заноза

к  спине  безотносительно

спасительно

                   давай  переведём  обратно

                   здесь  незачем  дословный  лёд

         ковёр  сотворён

           ева  торчит  из  ребра

 


 

 

 

 

 

женская идея

 

из виноградной лавы

                     угол унисоном

                кугель экваторный

           круголуние

натерпелись наши электронные отношения

                                в  окне  шепелявая  плешь

                                              шпилька сплошь

                       да послушай бывают засушливые страны

в них  хочется  пересесть от края к середине

                                            ОК

                                   пеплы прилажены

                                   постулируется прилежание

с ним и сядем в тщательный хаос

он ещё больше чем сущность

 

сами ослушницы лицом

мы все способнее свободы