:

Archive for the ‘ДВОЕТОЧИЕ: 2’ Category

Эли Свед: ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАСЛАЖДЕНИЕ

In ДВОЕТОЧИЕ: 2 on 16.07.2010 at 00:35

Глава первая

Встреча Саки и Томаса – Измена родине и ее последствия –
Что сделал Митя с Катериной – Источник странного имени Саки –
К кому можно обращаться с неприличными предложениями –
Об опасностях наклонов – Мать Саки – Черепаха и отцовская любовь –
Встреча в гостинице – Виртуальный Парис – Враги Томаса –
Заблаговременные извинения автора

Армия обороны Израиля включает сухопутные, морские и летные части, погранвойска, женские и киббуцные части; следует подчеркнуть, что в исторической перспективе разделение между различными родами войск в Израиле так и не было осуществлено…
(C/A World Factbook, http://www.odci.gov/cia/publications/nsolo/factbook/is.htm)

1) Как правило, не следует работать с разведчиками, лишенными интуитивной бдительности.
2) Невозможно руководить их деятельностью без мягкости и жесткости.
3) Без тонкой проницательности и осмотрительности невозможно удостовериться в истинности их сообщений.
4) Будь бдителен! Будь проницателен! Пользуйся своими агентами для любых военных нужд.
5) Если разведчик раскрыл тайну прежде, чем настало подходящее время, следует ликвидировать его вместе с тем, кому тайна была раскрыта.
(Sun Tzu (500 BC): The Use of Spies, http://www.kimsoft.com/polward.htm)




1

Как же начать нам, невинная моя, в белом носочке, читательница? Быть может, просто так:
– Мне эти нашивки знакомы. Вы служите в… ? Я – Томас.
– Да.
А Томас:
– Будьте добры, мне опять того же самого и… – кивнул в сторону пустого бокала Саки.
Саки смотрел не на него, а на женщину по другую сторону стойки или, вернее, на светлое мерцание, открывшееся, когда она наклонилась, чтобы зачерпнуть льда. Однако глава о склоненных женщинах еще впереди, сударыня, и в ней мы исследуем сию тему во всех тонкостях, с присущей нам тщательностью. А пока позволим Томасу плести его сети.
– Вы занимаетесь интересными вещами.
– Вы знаете нашу часть?
– Я и сам работал в армии в сходной области.
Однако не в нашей армии. Саки понял это, в сущности, немедленно.
А краснорожий господин спрашивает:
– Вам не говорили, что это измена родине? Вы понимаете, что это означает?
Конечно, я понимаю, сэр. Более того, я уделю этому понятию немало места в дальнейшем. А вы, сударыня, не смотрите на меня так, я этого не в силах вынести. Возможно, что Саки не кто иной, как двойной агент. Возможно (одни ли мы, сударыня?), возможно, Саки пытается заставить Томаса раскрыть карты, и тогда он и прочие добры молодцы смогут его запрячь? Отведите от меня взгляд свой, синий, как море, сударыня, и позвольте мне продолжать. Томас, этот простак англосакс, был далек от всяких ухищрений и задал своим тихим голосом парочку вопросов, намеренно простодушных, душенька моя, по части денежных обстоятельств солдатика. Саки смущенно улыбался. Томас взглянул на него и также улыбнулся, уверенно и понимающе. Особое, напряженное мгновение – продажа невинности. Осветитель, направьте, пожалуйста, софит таким образом, чтобы вспотевший Саки оказался в белом круге света на фоне темного бара, рядом с моргающей барменшей.
Помните ли вы, милейшие зрители, визит Катерины Ивановны к Мите Карамазову? Ея белоснежное русское тело (подобное телу барменши), тело ея девственное (в противоположность телу барменши) за пригоршню рублей. Вам, сударь, незнакома сия история? Ну-с, Катеньке необходимы деньги для спасения ея батюшки. И вот сия чистая институтка является на дом к охальнику Мите, подозреваемому в убивстве будущему каторжанину… однако же, история сия, сударь вы мой, заслуживает особого внимания. Расскажемте же ее как должно… или же, лучше позволим сделать это самому Мите.




2

Назови это постмодернистским коллажем. Или автоматом для производства поп-музыки или фона посредством софта и харда. Как ни назови, сэмплинг – крутая вещь. Он дешев, быстр и все более служит альтернативой живым музыкантам… Самплеры являются ядром производства с оборотом в двадцать миллионов долларов в год, при этом многие компании, занятые в этой отрасли, утверждают, что их оборот удваивается из года в год. Мастера «хип-хопа» и «рефрейма» использовали его музыкальные фразы и ритмы для новых записей на протяжении многих лет. Они скатывали образчики пластинок и миксов, обрабатывали и соединяли части, чтобы создать новые саунды. Соблазн понятен: с помощью самплера у каждого современного музыканта, освоившего использование клавиатуры, – под рукой набор образцов и быстрый и эффективный доступ к потрясающему выбору музыки и саунда – от акробатики и индийских свирелей и барабанов до звуков оркестра, состоящего из восьмидесяти пяти исполнителей… музыканты, пользующиеся самплерами, экономят не только время, но и расходы на исполнение.
(Freeze-dried music: Justadd artists, by Anita M. Samuels, The New York Times 9/4/95, http://[link expired])

– Мне сестра сказала, что вы дадите четыре тысячи пятьсот рублей, если я приду за ними… к вам сама. Я пришла… дайте деньги!..
Не выдержала, задохлась, испугалась, голос пресекся, а концы губ и линии около губ задрожали… Алешка, слушаешь или спишь? А вы, моя читательница, слушаете или спите? Кто как не вы, вкупе с чувствительным Алешей, знаете, что одна только правда у меня на устах.
– И вот (продолжает Митя), первая-то мыслишка была карамазовская. Раз, брат, меня фаланга укусила, я две недели от нее в жару пролежал; ну так вот и теперь вдруг за сердце, слышу, укусила фаланга, злое-то насекомое, понимаешь? Обмерил я ее глазом. Видел ты ее? Ведь красавица. Да не тем она красива тогда была. Красива была она тем в ту минуту, что она благородная, а я подлец, что она в величии своего великодушия и жертвы своей за отца, а я клоп. И вот:
От меня, клопа и подлеца,
Она вся зависит, вся,
Вся кругом,
И с душой и с телом. Очерчена.
Я тебе прямо скажу, эта мысль, мысль фаланги захватила мне сердце, что оно чуть не истекло, – от одного томления. Казалось бы, и борьбы не могло уже быть никакой: именно бы поступить, как клопу, как злому тарантулу, безо всякого сожаления… Пересекло у меня дух даже. Знаешь ведь, брат, знаешь ведь семейную нашу, карамазовскую метку… Захотелось мне подлейшую, поросячью, купеческую штучку выкинуть… не каждый день таким, как мы, случай выпадает. Обнял я ее. Глаза ее на меня взглянули, но не с порывом, а мягко так, глубоко, тихо склонилась вся и с закрытыми глазами распласталась на полу в моей комнате. Укус фаланги отозвался во мне и безумие овладело… Послушай-ка, ведь я человек хотя и низких желаний, но честный. Ведь собирался я, конечно, завтра-то ехать к ней с предложением руки, завершить все наиприличнейшим образом, если так можно сказать, и ведь никто ничего не знал и знать не мог. И знаешь, брат? Она этого хотела. Есть женщины ее круга, и именно ее круга, тоже фалангой укушенные… и никакие институты тут не помогут, и не поможет ни отец-полковник престарелый, ни сестра-праведница, Алешка. Закрыл я глаза и бросился на нее, как на поле боя, против вражеских пушек, знаешь? Как приговоренный к смерти. Она задрожала вся, страшно побледнела, ну как скатерть…
А потом вскочила и побежала. Я вынул шпагу и хотел было тут же заколоть себя, для чего – не знаю, глупость была страшная, конечно, но, должно быть, от восторга. Понимаешь ли ты? Когда отправился я назавтра с предложением руки, не вышла ко мне, а велела кучеру со двора меня вытолкать. Ославляй, дескать, по всему городу, не боюсь тебя.
– А я до сих пор ничего не пойму, – сказал Алеша.
– А я-то? Я-то разве понимаю?
– Постой, Дмитрий, тут есть еще одно главное слово. Скажи мне: ведь ты жених, жених и теперь?
– Женихом я стал не сейчас…
И точно, не сразу сделался этот сластолюбец женихом. На самом деле, в конце концов он был отправлен в Сибирь, и ежели планы его вызволения силой не увенчаются успехом, ему придется испытать всю горечь тяжкого своего положения, будучи и душой и телом зависимым от какого-нибудь тюремщика-клопа и от собратьев-заключенных, чья карамазовская похоть превосходит даже его собственную. Минуточку, минуточку, слышатся выкрики из зала. Да, сударь? Вот вы, в пенсне, с легким славянским акцентом? Вы, сэр, указываете на легкие неточности в цитатах. Каюсь. Милейший Дости позволяет своему герою выказать сомнительное благородство и отправить эту распаленную пигалицу на все четыре стороны, не потрудившись ее ублажить. Мы же (не нас учить благородству) позволили себе исправить описку этого эпилептика-антисемита. А как же быть с исторической достоверностью, вопиет возмущенная матрона из библиотечного подвала, и с произведением искусства, которое вы извратили на наших глазах? Действительно, я всегда считал, что постмодернизм не принадлежит к самым восхитительным теориям, и данс не обязательно самый очаровательный в мире стиль музыки, но самплизация – отличная вещь, не так ли, Родька Романович? Ну же, Родя? Он, мне кажется, пребывает в рассеянии мыслей, но если отвлечься наконец от этой захватывающей митькатерининской дискуссии – что же с Томасом? Отчего, между прочим, с такой легкостью Саки собирается согласиться с его требованиями и предать родину, окруженную врагами? И каким вообще образом все это связано с его неспособностью в детстве найти черепаху?




3

Скажем сперва, что Саки действительно нуждался в деньгах. Как всякий солдат, а может, и поболее среднестатистического солдата. Родители не проявляли по отношению к нему щедрости, а его дурные наклонности требовали, как правило, больше средств, чем было в его распоряжении. Достаточно сказать, что он был слегка похож на Санчо Пансу, но устремления имел при этом донкихотские, в то время как в роли Дульсинеи выступала любая сельская простушка или городская разумница, которой посчастливилось с ним столкнуться. Обнаружив, что его чары не позволяют покорить их всех бурным натиском, он вынужден был искать им замены, добываемые деньгами: дорогая снедь, продажные женщины, алкоголь, гостиничные номера, свежие полотенца, белые, прохладные – Кармен, Карменсита!
Я слишком волнуюсь. Умерь свой бег, конек, вернемся к нашей привычной одышливой степенности и заметим лишь, что бедняга Саки очень хочет денег, безотносительно к вопросу о его подлинной сущности (мы все еще не отказались от варианта двойного агента, моя нескромная читательница, но разве тайные агенты не жаждут денег?). Диалог между Саки и Томасом продолжался еще некоторое время и привел их к окончательному выводу о необходимости новой встречи в таком месте, где нет наемных ушей. Они условились, Томас заплатил за выпивку и спросил Саки, нет ли у того срочной нужды в чем-нибудь, не нужно ли ему чего-нибудь немедленно, безотлагательно. Саки не ответил – лучшие ответы не в ходу, вы, верно, знаете об этом, голубушка моя, и мы еще обсудим это впоследствии.
Томас оставил на стойке красного дерева маленький конвертик. Саки опустил его в карман. Подавальщица (Bar person? Как же мне удержаться, чтобы не создать для вас, миледи, враждебную языковую среду?) улыбнулась ему, ясно сознавая, что у нее на глазах совершилось нечто темное, однако без малейшего понимания подлинной природы данного явления. Барменша, или – назовем ее разливальщицей, высокообразованный сударь, была репатрианткой, являясь совершенно случайно и без всякой коннекции с нашей историей агенткой русской разведки. И впоследствии, когда детали дошли до ее организации, руководство весьма гневалось на нее, и поделом – она, видите ли, считала, что Саки – проститутка более конвенционального плана.




4

Налей нам, милый брат, смелей отбрось свой страх,
Не то та власть, что обратит нас в прах,
Не встретит равного тебе. Держа сосуд в руках,
Мильон подобных нам лил вечный Саки и прольет в веках.
(Омар Хайам, Рубайи. Перевод Г.-Д. Зингер)

«Погаси эту поганую сигарету!»
(Х. Х. «Саки» Монро, последние слова)

Как же, собственно, досталось Саки это странное имя? Вы, дипломантка в области английской литературы, увенчанная учеными очками, поднимаете свою холеную ручку и премудро улыбаетесь. Почто вы не пользуетесь помадой, барышня? Ужель вам невдомек, какую дополнительную прелесть придаст улыбке вашей горящий алый цвет, не посягая все ж на всю вашу премудрость? Однако же, вы безусловно правы – его родители, в особенности матушка, боготворили рассказы джентльмена, выбравшего себе псевдоним Саки. Батюшка же, сам того не ведая, разделял мнение мистера Шенди о том, что имя имеет решающее влияние на человеческую планиду, и видел в сомнительной карьере того самого Монро тему, потребную для импровизации. Я не убежден, что сей господин был осведомлен о снайперской пуле, положившей предел жизни изначального Саки, но возможно даже, что и был, и тем не менее назвал так своего отпрыска – Гиди, несомненно, был патриотом весьма задиристого толка.
И коли уж мы стали вспоминать несчастного Тристрама, то заметим, что вопреки целому ряду тяжких испытаний, его постигших, Саки досталось его имя, его нос, и хотя он прошел обряд обрезания, весь этот ритуал носил абсолютно стандартный характер и был совершен престарелым мистером Блой, а не юной служанкой. Итак, Саки был обречен на жизнь, полную мытарств из-за постоянной необходимости объяснять, почему он не японских кровей вопреки своему имени, и в одном случае, достойном упоминания, с ним даже обошлись жестоко из-за неумения его должным образом все объяснить, и мы впоследствии поведаем об этом, если только найдем время. Все более скапливается различных доводов, однако, насколько мне известно, корень его порочного нрава кроется не в этом. Сей корень следует выкапывать из более плодородной почвы, и мы здесь еще займемся этим, но не в данный момент.




5

О Томасе мы обмолвились лишь парой слов, но в свете предстоящей ему, как видно, роли в нашем повествовании следовало бы его описать. Итак, лицо его полное, сильно загоревшее, с темными короткими усиками и розовым припухлым ртом распутника. Сияющие ботинки. Связан, по его утверждению, с американским посольством. Его встреча в баре с Саки была отнюдь не случайной – его люди уже исследовали подноготную бедолаги, вплоть до чтения его старых, по большей части неотправленных писем и ночного снимка его персоны, когда он, сжав зубы, лелея мысли неописумые, сжимает в горсти свой вздрюченный стручок (того рода, к которому вы, милостивая государыня, обращаете доводы типа argumentum tripodium), и это уже в четвертый раз за ночь, а дрема (о жестокая!) медлит с приходом. Ясно, что затруднения Саки, истинные и мнимые, были открыты взору Томаса. Он знал заранее, подобно тому, как мы обыкновенно заранее знаем, к кому можно обратиться с постыдными предложениями. Конечно, в большинстве случаев мы вовек не встречаем того или ту, которым можно предложить такое, однако вы должны помнить, прекрасная моя читательница, что это была профессия Томаса – находить униженных, податливых и оскорбленных. Не угодно ли вам обратиться к этой профессии, сэр? Масса преимуществ, вы можете всегда быть Митею, мир наполнен Катеринами. Однако нам следует спешить. Саки уже вышел из бара и после того, как послал последний похотливый взгляд в сторону разливальщицы, ответившей ему профессиональной улыбкой – улыбкой мастерицы в двух профессиях, вышел слоняться, по своему обыкновению, по главной улице. Выйдемте ему вслед, сударыня? Позвольте мне предложить вам руку.
Улица кишела людьми, как это принято летними вечерами. Саки стоял на площади и размышлял. О чем же? Ясно, что не об измене своей и ее последствиях, и не о соответствующей статье уголовного кодекса. Саки думал о тотальной войне. Странная мысль, не правда ли? Мы уже немного знакомы с изломанным сердцем героя нашего, и учитывая парад девиц с вызывающими грудями, экономившими на одежде, можно было бы предположить, что он не станет размышлять о сыплющихся с небес бомбах, однако именно так и обстояло дело. Давайте же вскроем его голову, словно ларчик с драгоценностями, и взглянем (это редкий случай, сударыня, когда мы можем так поступить, не вызвав румянца на ваших непорочных лядвеях).
…Сколько человек погибло в войне за независимость? Шесть тысяч из шестисот тысяч, каждый сотый, в сущности. И если мы вспомним, что примерно половина была подходящего возраста и половина из них были девушки, которые хоть и воевали, но не в таких количествах, то можно сказать, что один из трех или четырех мужчин был убит, скажем – пятеро из моего класса. Все – обезьяны, в сущности, эта вот тетка с младенцем, словно шимпанзе с детенышем… а их уши – права была Каренина.
Несмотря на мои опасения, барышня, мы не обнаружили мутного омута распутства. Довольно-таки скушно. Замечу вкратце лишь, что нет беды в разврате – в дальнейшем нам встретятся главы на редкость пластичные, поспешим предупредить о сем деликатных барышень и твердых в вере, дабы не смутить их. Позволим Саки лениво двигаться вверх по улице в сторону его дома и тем временем попытаемся протащить сюда обещанную главу о покорных женщинах, насколько позволит время. Ибо когда Саки придет домой, мы будем вынуждены прерваться.




6

А). Легче увидеть груди худых и плоскогрудых женщин «изнутри», через вырез или «со стороны», через рукав, поскольку их груди выше, и когда рубашка развевается и отдаляется от тела, они остаются там же, где были, и вы способны обозревать их сквозь возникший проем. Лифчики разрушают весь вид, особенно «со стороны», однако ищи нужную комплекцию и одежду, и если тебе кажется, что она не носит лифчика, шансы на успешное наблюдение весьма велики. Женщинам с малым бюстом свойственно прохаживаться «без поддержки» более, нежели их товаркам, обладающим более крупными грудями.
(U.K. Voyeurism FAQ. http://www.club-voyeur.net/html/cvstory24.html)

О любезная барышня, внимательно вслушайтесь в историю, рассказанную в данной главе. Также и вы, почтеннейшая матрона. Вы ведь не желаете превратиться в легкую добычу тех бесстыдных самцов (к которым вы, милостивый государь, позволю себе заметить, не относитесь), чьи устремления сводятся к наглым взглядам, к запрещенным квантам или запрещенным волнам (я не физик), возвращающимся от частей тел ваших, не предназначенных для обозрения. Вы утверждаете, сударыня, что лифчик является для вас законом? Поистине, готовы ли вы дозволить наслаждение видеть вас полуобнаженной, скажем, водителю автобуса? Более того – готовы ли вы стерпеть, чтобы он похитил оное наслаждение без вашего согласия? Ведь сие граничит со скандалом, не правда ли, однако же вы, верно, помните ту оказию, когда вынуждены были ради извлечения кошелька из сумки слегка наклониться – медленная и скверная улыбка возникла на лице водителя, взгляд его стек по вашей шейке, словно масло по сковородке, и перси ваши предстали перед его глазами, подобно двум спелым белоснежным плодам в голубой вязаной корзиночке, ибо ваш вкус в исподнем тяготеет к консерватизму и белье ваше отнюдь не черное, и тем более не красное – и внезапно вы обнаружили, куда устремлены его глаза, но уже поздно, и вы заливаетесь краской. Право же, ужели все это столь необходимо?
Нет и нет. Для этого мы здесь и собрались. Присаживайтесь, девочки, и навострите ушки. Во-первых, нет ничего более привлекательного для мужских глаз, чем склоненная дама, не говоря уже о кланяющейся в пояс. Помимо того, что поза сия сладка, как мед, для тех, кто полагает, что женщина должна знать свое место (пишущий эти строки, безусловно, не из их числа и, более того, презирает их всем сердцем), даже при полном одеянии ваши лядвеи и выпуклость поверх оных создают геометрическую форму, каковая, как научно доказано тысячами ученых трудов, пробуждает животные страсти. А ваше одеяние, милостивые государыни, по крайней мере летом, никогда не бывает полным! Всякая блузка демонстрирует некоторые чары склоненной. В нашем отечестве армейские портные индо потрудились сварганить для отважных наших военнослужащих дамского пола нечто подобное рубашкам, в коих каждое изменение позы выдает их содержимое, а также юбки, в коих не дано присесть без преступной эксгибиции, таким образом, что даже Долорес, которая, как известно, была на диво скора по части ногообнажения, воздержалась бы от ее применения. До сих пор мы, безусловно, не сообщили ничего новенького для вас, о умудренная опытом сударыня, взирающая на меня слева циничными очами. Однако теперь приступим к новенькому – глаз не видел, ухо не слышало.
Знайте же, девчата, что недостаточно прилегающий рукав создает великолепный ракурс. В сущности, коль со стороны взглянуть – как на ладони каждая грудь (всегда легче запомнить правило, если есть рифма), промежутки меж пуговицами создают ракурс иного рода, открывая вид на меньшее пространство, но отнюдь не менее восхитительный, для этого специально, как уже говорилось, сконструированы армейские набедренные повязки. Слишком широкая блузка дозволяет взгляды с нестандартного ракурса, когда вы склоняетесь к полке супермаркета, чтобы выбрать душистое мыло, любимое вами, а мы стоим позади. Вы подробно изучаете продукт, не спешите сделать выбор, ваша рубашечка далека от живота и грудей – двойчаток лани, на сей раз, вопреки вашей скромности, без лифчика, две темные точки в тусклом свете под вашей блузкой, в свете несравненном, несмотря на все тщеты зодчих соборов достичь оного – нежные полутона белого, серого и розового (сердце мое готово разорваться), однако техники уже сигналят мне, что Саки поднимается по ступенькам, и ключ от квартиры у него в руках.




7

– Как было в армии? – спросила матушка Саки (по имени Эдна), рассеянно, лихорадочно ища телефонный номер, который записала на внутренней стороне какой-то забытой ею книги.
Саки что-то пробубнил, погруженный в размышления, и прошел в свою комнату, все еще с одышкой от подъема по лестнице. Он не был очень спортивным, как вы уже давно предполагали, высокообразованный господин мой.
Хотя он и был голоден, а из кухни явственно доносился запах жареного, Саки предпочитал есть, когда на него никто не смотрит, а тем более не вертится вокруг него со все усиливающейся скоростью, как его мать, все еще пытающаяся найти утраченный телефонный номер. Посему Саки сел в своей комнате и задремал под шумок, доносившийся из гостиной. Вернемся на цыпочках и бросим взгляд на Эдну, не вполне уродливую и старую женщину, сударь, хотя и, естественно, замужнюю и семейную, более или менее значительную секретаршу в правительственном банке, в данную минуту нашедшую искомую книгу. А теперь, сударыня, я открою вам тайну – не просто телефонный номер был записан в этой книге, и даже не номер одного из современных лоренсианских садовников, они же техники холодильных установок (по сути, туман, окутывающий время их прихода, не обладает ли он известным эротизмом?), номер принадлежал гадалке, владеющей особенной техникой, связанной с ароматическими маслами и завязыванием глаз. Эдна хотела подтвердить их встречу, назначенную на завтра вместо первой части ее рабочего дня, и без того, чтобы Саки подслушал и рассказал, возможно, отцу, числившему себя среди рьяных рационалистов и любившему величать свою мягкотелую супругу «сентиментальной дурой».
Тихонечко вернемся, бросив последний заинтригованный взгляд на таинственный обтянутый трусиками и обращенный горе зад Эдны (голова ее и телефонная трубка скрыты под подушкой, и она что-то шепчет), и вернемся к Саки, который тем временем дремлет. Итак, сударыня, что нам делать теперь? Нам придется подождать, пока он проснется, покушает, переоденет свою военную форму, помоется и отправится на встречу. Мнится мне, что нам выпала возможность немного побеседовать, как и было обещано, о его неспособности в детстве найти черепаху. В дальнейшем мы попытаемся более строго придерживаться хода нашего повествования, обещаю вам, дорогая.




8

Рецепт моей бабушки был довольно жесток. Положи черепаху в большую кастрюлю, наполни до половины холодной водой. Доведи постепенно до кипения. Позаботься положить тяжелый груз на крышку кастрюли, чтобы не позволить черепахе выбраться наружу. При нагревании воды черепаха очистится от своих выделений. Убедившись в ее смерти, разбей панцирь и удали внутренние органы, оставив печень и сердце. Нарежь мясо крупными кубиками (5-7 см), тщательно обсуши и помести в кастрюлю для паровой обработки с небольшим количеством рисовой водки и грибами шитаки или китайскими кореньями. Кипяти или парь в течение нескольких часов.
(Singapore unofficial food page, http://www.sintercom.org/makan/turtle.htm)

Итак, когда Саки было семь или восемь лет, отец сказал ему (вы спрашиваете, барышня, где ныне его отец? Он занят покупками по просьбе жены и вернется лишь после ухода Саки), что он видит в окошко машины черепаху на обочине скоростного шоссе. Он хотел остановиться и подобрать ее для Саки, но в конце концов передумав.
Никогда Саки не приходило в голову держать черепаху, но внезапно, силой отцовского слова, черепаха преобразилась в символ: любовь – подарок – черепаха! Черепаха, которую лишь отец мог принести… и не принес.
Заметив душевное движение своего отпрыска, тот отважно провозгласил: «Будь что будет – найдем новую черепаху! Сиречь, я мог порадовать своего сына – и не сделал этого, мой священный долг ныне исполнить неисполненное». И вот вышли они, отец с сыном, на луга у пруда, созданного руками земледельцев для нужд мелиорации (настоящих озер здесь нет, к сожалению, моя тихая и бледная европейская читательница), и сделали все возможное для нахождения черепахи. Но увы, удача не сопутствовала ловцам, и черепаха не была обретена.
По прошествии нескольких дней Саки играл в садике у дома и нашел черепаху. Нет, господин всезнайка! Не синей птицею мы заняты ныне, отнюдь нет. Видите ли – вывод нашего героя из всего произошедшего был непрост. Отец видел черепаху и не принес. Отец и сын искали черепаху в местах ее обитания и не сыскали. И когда в конце концов черепаха нашлась во дворе, то была она не той разновидности, которая делает честь охотникам или пробуждает сыновью любовь. Чем больше становилось с годами в жизни Саки продажных женщин и вина, тем более усиливалось в нем убеждение, что это единственный вид доступной ему черепахи и не следует ждать ни от отца, ни от отечества, ни от будущей воображаемой супруги, что принесут ему черепаху иного свойства. Случайных, подножных черепах он может добыть и сам или с помощью различных томасов и превратить в кушанье, вроде вышеописанного. Таким образом, утраченная черепаха привела его к разветвленному детективному сюжету с изменой, если, конечно, Саки именно тот, кем он кажется на первый взгляд. Какого вы о нем мнения, о моя чувственная читательница?




9

Как мы немедленно обнаружим, мы несколько опоздали на встречу между Саки и Томасом. Как такое возможно, по праву спросит бородач справа, если чтение предыдущей главки заняло лишь несколько минут? Истинно, ваша честь, чтение, вероятно, было скорым, однако написание заняло немало времени. Поскольку я вынужден описывать происходящее в то время, как оно происходит, иногда я отстаю от событий, и нам следует понимать их по мере наших возможностей, милые мои.
В данный момент мы находимся в роскошном холле гостиницы. Саки и Томас сидят в дальнем углу с чашечками кофе в руках. Ну-ка подойдем… или – вот и ты? Тебя зовут Лимор? Чудно. Ты официантка, обслужившая тех двоих? Великолепно. Иди-ка сюда, в потаенный уголок. Когда они явились? Ага. Американец, говоришь, пришел только что? Понятненько. Юноша пришел десять минут назад, а тот, что постарше, – только что. Превосходно, Лимор. Полижи мне шею остреньким кончиком своего язычка, да-да, именно так, и позволь-ка мне помять слегка твою белую узкую кофточку. Сдержи стон наслаждения. Большое спасибо. Не правда ли, свобода писателя изумительна? Мы можем делать все что угодно с выдуманными нами персонажами, все, что соответствует внутреннему стержню личности персонажа, по крайней мере без того, чтобы читатели обнаружили наши вольности и закричали «караул». Лимор, по крайней мере, не обладает внутренним стержнем. Однако Саки и Томас так и остаются замершими в той позе, в которой мы их застали, пришедши, пойдемте-ка освободим их.
– Как сказано, каждый документ может оказаться нам полезен, – сказал Томас. – Мы будем платить постранично.
– А сколько заплатите? – спросил Саки, наконец набравшись необходимой храбрости.
– Пятьдесят долларов.
– Пятьдесят долларов за каждую бумагу?
Томас кивнул.
– И не важно сколько я принесу? Ведь я могу принести много. Я их просто распечатываю с компьютера.
Томас отрицательно покачал головой, неотрывно сверля Саки взглядом. Видите ли, дорогая читательница, Томас тоже сомневался в Саки, тот был слишком податлив (если время нам позволит, мы напишем главу о слишком легких и податливых вещах). Сейчас они молчат, а мы слушаем фортепьянную запись, такую тихонькую. Лимор стоит сбоку, скучая.
– Можно мне получить задаток, то есть чуть побольше, чем вы мне дали раньше?
– Сколько вам нужно?
– Мне требуется немного деньжат.
– Вы понимаете, что не следует ничего помещать в банк, верно?
– Знаю.
– Я могу дать вам тысячу долларов. Этого хватит?
– Это двадцать документов. Через два дня я вам принесу.
– Хорошо.
Для Саки, обладающего фотографической памятью, не составляло никакой проблемы запомнить данный ему адрес. Почтовый ящик номер четырнадцать. Без имени. Большой, в него одновременно помещается много бумаг. Пожалуйте, вот здесь тысяча долларов в шекелях. Встретимся при необходимости. Прошу прощения за мелодраматизм, но подождите несколько минут, прежде чем уходить. Когда они уйдут, как дым растают официантка Лимор, лобби, столики, бар с барменом. Вот видите – все их бытие требовалось лишь для нужд данной сцены, и нам нет нужды оставлять их в качестве собрания застывших болванов на тот случай, если Саки решит опять завернуть в ту же гостиницу. Мы всегда сможем снова сотворить их, стоит лишь захотеть.




10

Итак, положение Саки коренным образом изменилось. Раскольниковская нищета в ее буржуазной версии сменилась для него состоянием если не богатства, то по крайней мере в кармане у него всегда есть сумма, равной которой он в жизни своей не видел, а также превосходный шанс заработать еще. А как же опасности, спрашиваете вы, сударь? Не леденят ли они его душу? Никак нет. Поскольку Саки видит в свалившихся ему в руки столь драматическим и неожиданным образом деньгах типичную случайную черепаху, ему трудно уловить, в сколь неблаговидном свете может быть воспринят его поступок неким патриотически настроенным зрителем со стороны. О читательница моя с длинным подолом, позвольте заметить, что если бы Саки и был тайным агентом правоохранительных органов, а не предавал родину, его взгляд на собственное поведение не изменился бы в значительной степени. И поскольку он не осознавал тяжесть своих преступлений, как может заключить объективист (а возможно, такой вещи, как объективность, вообще не существует, как считаете вы, о моя постмодернисточка), он безусловно не понимал всех возможных последствий. Не вытекает ли второе из первого, утверждаете вы? Верно. Однако и сыновья любовь не является следствием наличия или отсутствия обыкновенной сухопутной черепахи в распоряжении любящего, а также истинного желания не встретишь в объятьях потаскухи. Где же Саки, спрашиваете вы? Саки вернулся домой, прошел мимо родителей, дремлющих у экрана, вошел в комнату и включил компьютер. Компьютер зажегся с дружеским урчанием и изобразил приветствие на экране. Сразу же после этого автоматически открылось окошко «Чат». Саки, видите ли, пользовался дорогим компьютером, родительским подарком, почти исключительно с этой целью. В его любимом окошке в это время было немного собеседников, однако среди слишком знакомых персонажей появилось и новое действующее лицо по имени Беатриче.
Маленькое разъяснение для вас, нетехнологизированный читатель с доброй улыбкой, отец дочери пленительных форм, в службах, подобных той, к которой был подключен Саки, все участники появляются только под выбранными ими прозвищами. То есть анонимность сохраняется, и виртуальная личность, созданная участником, может быть, и часто действительно бывает, абсолютно несходной с личностью подлинной, более того – большинство вело себя иначе, чем Саки, верный своему прозвищу, и меняли имя каждый раз при пользовании чатом. Подумайте только, бледная милочка, о возможности начинать все сначала при малейшем желании.
Виртуальная личность Саки была дерзкой, наглой, бесстыдно приставучей и носила кличку Парис. Именно его имела в виду ваша матушка, сударыня, когда спросила, слыхали ли вы о мужчинах, у которых только одно на уме, и посему в том, что он нажал на имя Беатриче, не было ничего удивительного.
Парис: Привет.
Беатриче: Добрый вечер.
Парис: Возлюбленная Данте?
Беатриче: Мне уже говорили. Я просто хотела красивое итальянское имя.
Парис: 🙂 Ты новенькая? Нравится?
Беатриче: Да, пока довольно мило. Я не совсем новая в этом мире, но слышала, что здесь мило.
Парис: Да. Здесь мило. Масса случайных встреч. И в каждой случайной встрече, как известно, есть что-то фатальное.
Беатриче: 🙂 А ты кто?
Парис: Что толку в анонимности? Я солдат из Иерусалима.
Беатриче: Солдат? Мальчишка.
Парис: Ну и что, а тебе сколько лет?
Беатриче: Взрослая…
Парис: Не боюсь взрослых. Тридцать? Сорок? Восемьдесят?
Беатриче: 🙂 Нет, только двадцать восемь.
Парис: Замужем? Что делаешь?
Беатриче: Не замужем. Учусь. Ты совсем зеленый? Восемнадцать?
Парис: Нет. Мне двадцать.
Бай, Беатриче
Хай, Беатриче
Беатриче: Пардон, отключилась.
Парис: Упала? Больно?
Беатриче: Жутко больно.
Парис: Не плачь. Пожалуйста, не плачь.
Беатриче: 🙂 Я большая девочка. Не плачу. Меня все время вызывают.
Парис: Да, понятно. У тебя женское имя, а здесь полно приставал. Я не такой, конечно.
Беатриче: 🙂 Конечно.
Беатриче: Конечно.
Парис: Не трудись исправлять. Я понимаю.
Беатриче: Привычка, что поделаешь.
Парис: Стой, хочешь, чтобы я вел себя, как здесь принято? Что на тебе надето?
Беатриче: :-)!
Парис: 🙂 Но я, конечно, жутко вежливый.
Беатриче: Жутко.
Парис: Если ты там в долине, удивительно, если на тебе вообще что-нибудь надето.
Беатриче: Да, я в Тель-Авиве. Снаружи здесь действительно очень жарко.
Парис: О да. 🙂
Беатриче: А почему ты Парис? Город?
Парис: Нет, тот с яблоком. Знаешь историю?
Беатриче: Конечно. Хорошая история. Так кому ты его отдашь? Яблоко?
Парис: Тебе, конечно. Кому еще? Это яблоко с инструкцией.
Беатриче: :-)! Я не такая уж красивая.
Парис: Вот тут позволь мне возразить тебе.
Беатриче: Откуда ты знаешь?
Парис: У меня такое чувство.
Беатриче: Ты предпочитаешь, чтобы я была красивой?
Парис: Я предпочитаю, чтобы ты была именно такой, как есть.
Беатриче: Ты милый. 🙂
Парис: А ты… о, ты.
Беатриче: (тает)
Парис: Чудно, романтика романтикой, что на тебе надето? 🙂
Беатриче: :-)! Умираю со смеху. Еще скажи разденься!
Парис: Да! Разденься!!!
Беатриче: Я вообще на работе.
Парис: Ты сказала, что ты студентка, случайно или по ошибке?
Беатриче: А что мне кушать?
Парис: Ну, ну. Надо работать.
Беатриче: Да. Я вечером отвечаю в конторе на телефонные звонки.
Парис: О боже. На тебе строгий костюм? Юбка до колена?
Беатриче: Да, точно. Клянусь. Здесь надо одеваться, это адвокатская контора.
Парис: (дрожит от наслаждения) Какого цвета юбка?
Беатриче: Синяя. И черные прозрачные носки. И даже туфли на каблуках.
Парис: Мне страшно нравится такая одежда.
Беатриче: Да, всем мужчинам нравится. Вы любите нас секретаршами.
Парис: 🙂
Беатриче: 🙂 Но это точно.
Парис: У меня это только вкус в одежде, конечно.
Беатриче: Конечно.
Вы удивлены, о моя чувственная читательница, перемене, совершившейся в личности Саки, как только в его руки попала клавиатура и одинокая женщина на другом конце линии? Не стоит. Спросите подругу, сидящую рядом с вами, да эту, осведомленную, в курсе, и она вам поведает, как исчезают по мановению руки перед экраном все комплексы. Люди вроде Саки, которые не заговорили бы с девушкой на улице, даже с официанткой, даже, говоря по правде, с продажной женщиной, в такой форме, что могла бы вызвать подозрение в нескромных намерениях, сделают это не задумываясь, будучи облачены в одежды анонимности, предоставляемые сетью интернета. Быть может, ты, мой воображаемый читатель, читаешь сии строки в эпоху, когда наши виртуальные образы представляются ужасающе старомодными, подобно извозчикам Диккенса и кабатчикам Филдинга, но мы на заре технологической эры не располагали бóльшим, и Саки, вы верно понимаете, Саки схватился за драгоценную находку, за возможность разговаривать с людьми… с женщинами, с настоящими женщинами, без боязни быть отвергнутым, поскольку, если даже вы и отвергнете его виртуальный образ, дорогая читательница, – не его самого вы отвергаете. И более того – для остроумия в такого рода беседе есть время, чтобы сформироваться, есть возможность быть вновь прочитанным, прежде чем оно наконец попадет в сеть. Подумайте, о моя лощеная читательница, о подобной оказии в подлинной нашей жизни. Сколько произнесли вы вещей, которых вы, если бы только довелось вам прочесть их, прежде чем произносить… а вы, да, вы, о девственная, о непорочная? А вы, трое религиозных, там в сторонке? Вот видите, чат, в эпицентре которого мы пребываем, способен, безусловно, повлечь за собой непотребные для взыскательного взора деяния. Смотрите, мы ведь вас предупреждали.
Парис: Что, мужчинам запрещено иметь свой вкус в моде? Шовинистка.
Беатриче: Да, конечно. Вкус в моде. Минуточку, какой длины должна быть юбка на ваш модный вкус?
Парис: Не длиннее блузки.
Беатриче: :-)!!!! Ты очень смешной, скажу тебе.
Парис: Мне очень приятно смешить тебя, скажу тебе.
Беатриче: 🙂
Парис: 🙂
Беатриче: Я тут одна в конторе. Мне надоело…
Парис: Ну так уходи.
Беатриче: Не могу… они тут жутко суровые. Если меня застукают за разговором с тобой, то тут же меня вышвырнут.
Парис: Значит, ты, в сущности, грешница. А? Ничего нет лучше греха.
Беатриче: Ты думаешь?
Парис: Точно. Ты должна работать, а вместо этого ведешь чувственные беседы по интернету. Это хорошо? Развратница.
Беатриче: 🙂 Чувственные. Прелестно.
Беатриче: Ты обратил внимание, что я не ответила на развратницу.
Парис: Молчание знак согласия, я весь – пламенная надежда.
Беатриче: (молчит)
Парис: Может быть, Парис по ошибке ненарочно оскорбил чувства Беатриче?
Беатриче: 🙂 Нет, почему. Я должна оскорбиться?
Парис: Вовсе нет. Парис страшно любит развратных женщин.
Беатриче: Мне полегчало 🙂
Парис: Я рад, что тебе полегчало. Синяя юбка, белая блузка?
Беатриче: Кремовая.
Парис: Как ты, собственно, выглядишь?
Парис: Легче говорить, если есть представление о том, как ты выглядишь.
Беатриче: Каштановые волосы, карие глаза. Метр шестьдесят. Не очень худая и не толстая.
Парис: Ах, чудно. У меня темные вьющиеся волосы, черные глаза, метр семьдесят пять, и тоже не очень худой.
Парис: Это твой обычный вкус в одежде, не только на работе? Элегантный?
Беатриче: Да. Женщина должна быть элегантной.
Парис: Ну безусловно, сударыня. Мои дикие и разнузданные комплименты. Включая свист.
Беатриче: Мне нравится, когда мне свистят.
Парис: На улице?
Беатриче: Да. Я жутко бесстыдная в ряде вопросов.
Парис: Я заметил. Отлично.
Беатриче: Ты так считаешь?
Парис: Да, конечно. А какой вкус у госпожи в нижнем белье?
Беатриче: А у тебя?
Парис: Кружева. Шелк. Атлас.
Беатриче: Дорого, но чудно.
Парис: Я тоже так думаю. Дорого?
Беатриче: Факт. Ты знаешь, сколько стоит хороший лифчик?
Парис: Да. Я действительно слышал, что это не дешево. А тебе удается себе позволять?
Беатриче: Чуть-чуть. Как раз сейчас на мне красивое белье.
Парис: Расскажи, о пожалуйста, пожалуйста, расскажи! (дрожит от сдерживаемого ожидания)
Беатриче: (смеется)
Беатриче: Это вообще комплект.
Парис: Трусики и лифчик? Пожалуйста, опиши.
Беатриче: Лифчик белый кружевной, открывающийся спереди.
Парис: Как удобно. А какой размер, если не секрет?
Беатриче: Лифчика?
Парис: Да. Я стал знатоком размеров, даже отличаю объем груди от чашечки…
Беатриче: Объем не помню. Кэп B.
Парис: (скачет по кругу и поет хасидские песни)
Беатриче: 🙂 Что, не очень-то большой.
Парис: Тебе никогда не говорили, что все решает техника?
Беатриче: Нет. О грудях нет. 🙂
Парис: 🙂
Беатриче: Трусики тоже белые с кружевами.
Парис: Я не мог не заметить, что ты говорила о носках, а не о чулках.
Беатриче: Что за редкая наблюдательность… да, гольфы.
Парис: Ты там одна, говоришь?
Беатриче: Да, а что?
Парис: Приподними юбку, расскажи, что ты видишь…
Беатриче: Я уже вижу, в каком направлении развивается эта беседа.
Парис: Плохое направление?
Беатриче: Я не сказала, что плохое… 🙂
Парис: Так что ты видишь? Только правда подними.
Беатриче: Ладно. Правда поднимаю.
Парис: Правда? Скажи, если нет… 🙂 Тут важна правда.
Беатриче: Правда. Подняла. Я вижу свои колени в гольфах и резинки гольфов, и ноги.
Парис: И маленький белый треугольник?
Беатриче: Да. Маленький и белый.
Парис: Ах, если бы я мог припасть сейчас к твоим ногам… 🙂
Беатриче: Что бы ты делал?
Парис: Вдыхал бы запах твоих бедер.
Парис: Гладил бы их своими щеками.
Беатриче: Мне это нравится.
Парис: Ты уже это делала? В компьютере?
Беатриче: Нет. Еще нет.
Парис: Виртуальная девственница… наслаждение.
Беатриче: Но совсем не девственница на деле… 🙂 Это тебя возбуждает?
Парис: Думать о тебе, сидящей в тель-авивской конторе, с задранной юбкой? Конечно. А тебя?
Беатриче: Да.
Парис: Так сидеть?
Беатриче: Да.
Парис: Проведи мизинцем по белой гладкой коже. За меня.
Беатриче: Мизинцем? Ладно. Провела.
Парис: Никто тебя там не может застукать?
Беатриче: Нет, надо звонить по интеркому.
Беатриче: Разочарован?
Парис: Что тебя нельзя застукать? Я об этом не думал. Может быть, немножко. Пикантно застукать тебя вот так.
Беатриче: Да, верно. Но нельзя 🙂
Парис: Есть у тебя компьютер дома, или только на работе?
Беатриче: Нет, есть компьютер и дома.
Парис: Прости, что отвлекся от твоих бедер. Отеческая ласка, включая левую грудку.
Беатриче: Именно отеческая?
Парис: Ну ладно, не совсем отеческая. Бесстыдная ласка, наглая и развратная.
Беатриче: Страстные стоны блаженства.
Парис: Да. Постони для меня. Как музыка для ушей. Почему ты не расстегнешь пару пуговиц?
Беатриче: На блузке?
Парис: Да, милая. На блузке.
Беатриче: Как я могу? Кто-нибудь придет и поймает меня, и что тогда делать?
Парис: Что бы ты хотела делать?
Беатриче: С тем, кто меня поймает? Смотря кто это. Есть тут один такой стажер… я не очень возражала бы, чтобы он меня поймал.
Парис: Так расстегни, моя развратница, и надейся, что он придет.
Беатриче: А если придет другой?
Парис: А если придет?
Беатриче: (смеется) Я развратница? Это ты развратник.
Парис: Сладострастник – вот верное слово. Сладострастник.
Беатриче: Ой. Интерком звонит. Через секунду выключаюсь.
Парис: Быстро, сними трусики. Иди домой так, для меня.
Беатриче: Хорошо. Сняла. Бай. Извини.
Бай, Беатриче
Парис: Бай.
Итак, ученейший сударь? В конце концов и вопреки моим ожиданиям, беседа не завершилась виртуальным сексуальным оттягом. Отчего же, спрашиваете вы, моя возбужденная и разочарованная читательница? А ведь я раньше говорил, что мои персонажи подобны глине в руках Творца? Однако и творец имеет свои ограничения, как я уже побеспокоился сообщить. Есть непослушные персонажи. На самом деле, мне неведомо, действительно ли Беатриче помешали, или она попросту нашла себе пристойную отговорку ради того, чтобы ускользнуть от опасности потери виртуальной невинности. Неизвестно мне даже, существует ли такая Беатриче на самом деле. Ах, поручик Лукаш топает каблуками и спрашивает почему. Осмелюсь доложить, господин обер-лейтенант, что, может статься, с Беатричей этой дело нечисто и есть реальная возможность, что она – не кто иная, как усатый лысеющий мущина, имеющий склонность наряжаться в дамское платье. И снова осмелюсь доложить, господин обер-лейтенант, что ведь такие были и в армии Его Императорского Величества! Поговаривают даже, что Их Императорское Величество самолично… впрочем, довольно.




11

Мой ученый визави не удивится, узнав, что беседа, которую мы столь пространно процитировали, оставила Саки в муках тяжкой похоти. Поскольку ему не довелось овладеть Беатриче, и он считал, что ни одна из считанных знакомых не дозволит ему утолить его голод своим более или менее чистым телом, а аутоэротическая опция, говоря эвфемистически, не выглядела привлекательной в его глазах в тот день, и даже выход из дома, включая наем дешевого гостиничного номера и двухчасовое ожидание сомнительной женщины, требующей платы, с отмеренной улыбочкой, моющейся до и после, – нет, не сегодня. Посему он лег в постель и забылся сном, на удивление быстро.
Заметим все же шепотом, что предположение Саки из предыдущего абзаца было, в сущности, ошибочным. Девица, служившая с ним на одной базе, хоть и не из самых красивых, слегка толстоватая, конопатая и с кислой миной, но вместе с тем женственная и щедро одаренная формами, была безусловно на все готова. Ее зовут Гилат, и мы с ней еще встретимся. В общем и целом можно сказать, что одиночество Саки происходило главным образом от неумения улавливать посылаемые в его направлении импульсы заинтересованных в нем особ. О, если бы эта проблема была свойственна лишь нашему герою, мы бы со вздохом прибавили ее к ряду прочих его проблем, о коих мы уже рассуждали, и тех, о коих речь пойдет в будущем. Однако проблема сия носит вполне универсальный характер, как вам известно, сударыня, многие мужчины не понимают намеков, к добру ли, к худу ли.
А Томас, – спрашиваете вы. И действительно, Томас все еще не спит. Он сидит за письменным столом темного дерева, перед ним желтый линованный блокнот, белый уличный фонарь раскачивается на ветру перед его окном, и он пишет строку за строкой, страницу за страницей бисерным почерком – портрет монаха-отшельника, не правда ли? Ан нет. Томас не монах, несмотря на свою строгую религиозность. У него есть заклятые и хитроумные враги. Он выполняет опаснейшее задание, сложнейшее и, вместе с тем, банальнейшее – вербовку агентов на территории вражеской державы. Вражеской державы, недоумеваете вы, моя грациозная? Я ведь утверждал, что он американец? Позвольте мне покамест воздержаться от ответа на этот вопрос и сосредоточиться на вопросе господина с прекрасным волосяным прибором – возможно ли воспринимать мой город как вражеский, а не как литературный вымысел.
Еще как возможно. Неоднократно я сиживал за маленьким столиком в центре города, наблюдая за людьми, чья чуждость заставляла меня воспринимать самого себя как вражеского шпиона, иностранного агента, о котором бесспорно можно было подумать, что он находится в опасности, причем не какой-нибудь там опасности превратиться в пословицу или прибаутку, если не в глазах секретных служб его государства, то в глазах жителей города, величающих его ныне темной лошадкой. Вы утверждаете, что это обычная фантазия – представлять себя борющимся литературным героем? Возможно. Однако сопровождается ли обыкновенно подобная фантазия глубочайшей ненавистью к окружающим, вражеским подданным? Подлинным, затаенным ужасом перед вооруженными лицами в военной форме? Однако же, довольно об авторской мании преследования, заявляете вы с полным правом. Вовсе не ради этого пожертвовали вы, сударыня, своими последними деньгами или же своей последней очаровательной улыбкой, отдающей должное подарку вашего ухажера. Как было бы мне отрадно думать, что данные строки будут переданы вам в образе подарка, залога любви, в белой оберточке с красной ленточкой, и будут приняты с радостной улыбкой.
Враги Томаса не дремлют на своих постах, не дремлют никогда. В тесных кабинетах, в бараках, в хоромах, облицованных мрамором, сидят люди. Чуть слышно звенят суперкомпьютеры со стратегической защитой – принято сверхскоростное сообщение – миллионы закодированных строк обрабатываются и передается шифрованная электронная почта – есть подозрение, что объект «Кофе мокко» завербовал источник. Их понимают – враги Томаса до сих пор не располагают его фотоснимком.
И на этом, сударь вы мой, мы заканчиваем первую главу данного сочинения. По мнению Филдинга, автор обязан представить своим клиентам меню, однако в данном случае я предпочел предложить вам, легкомысленная барышня, почтеннейшая матрона и бородатый государь мой, то, что на языке поваров именуется «снятием проб». Я не властен над книгопродавцами и не в моих силах вернуть вам ваши денежки в том случае, если предложенное до сих пор не ответило вашим утонченным вкусовым запросам, однако мое глубочайшее сожаление преподносится вам в качестве замены, с добавлением комплиментов шеф-повара и с рекомендацией прочитывать несколько страниц из каждой новой книги еще в книжной лавке. Таким образом можно избежать разочарования, являться причиной коего столь горько нам, авторам.



Перевод с иврита: НЕКОД ЗИНГЕР























Далия Равикович: ТИРЦА В СТУЖУ

In ДВОЕТОЧИЕ: 2 on 16.07.2010 at 00:24

Президент! О, Президент, разделайся с этой саранчой!
Так говорили на улице, так говорили по репродуктору с восточной стороны улицы. Так говорил аптекарь. Аптекарь выставил на витрине две большие банки. А позади этих банок он пристроил их картонные макеты, гораздо более крупные, чем банки. Один макет был красный, второй – синий. В этом синем уничтожат саранчу, даже самых огромных, самых отвратительных и хитрых ее особей. Целое слоновое стадо саранчи можно уничтожить, однако это случай особый, касающийся только Африки. Избранный Президент поручится перед аптекарем, а тот – перед Северным округом. Едва забрезжило утро, как об этом начал тараторить восточный репродуктор. Президент, Президент!..
Два родственных Президенту семейства от переполнявшей их радости ну просто блевали через восточный репродуктор. Они нарядились в красные костюмы, которые не были служебными мундирами, а хранились как реликвия со времен гражданской войны в Испании. Уж Президент-то разделается с саранчой. Он спасет нас от Страшного Суда, наш избранник. Но это произойдет только следующей ночью. Так что подождем до ночи, господа.
Из какого-то подвала выползла, хихикая, маленькая старушка.
– Эй, господа, послушайте-ка и вы.
Два зуба у нее были сломаны. Она их сломала, выдергивая морковь на пороге своего дома.
– Хе-хе-хе, – харкала старая кровью. – Кто это вообще посмел встать тут еще засветло?
Избранный Президент улетел в Филгедин вручать верительную грамоту. Он был высок и белокур, брови у него подергивались от легкого тика, а плечи были покатые, и это немного отталкивало, но зато он обладал парой ушей, обращенных в противоположные стороны. Тирца вспомнила это, когда в неранний уже час встала с постели и стряхивала пыль с волос.
– Кха, – закашлялась Тирца и выплюнула мокроту, загустевшую от пыли.
«Уши у него были розовые и ужасно жесткие, – вспоминала она. – Как раз эти уши и кромку волос я целовала напоследок».
– Где ты? – позвал ее голос из другого конца коридора.
Тирца испугалась: это квартирант, перед ним нельзя появляться в ночной сорочке.
– Да где же ты? – не отступался тот, и Тирца, подобрав подол, поспешно скрылась в ванной.
– Проходите, пожалуйста. Я откашливалась от пыли.
Когда квартирант проходил мимо двери, Тирца отметила про себя, до чего сильно он хромает. Шаркающая походка хромого снова вызвала у нее тяжелый кашель, который долго не прекращался. Тирца набрала в пригоршню воды из крана и прополоскала горло. Затем закрыла кран и еще дважды попыталась закрутить его покрепче, чтоб не капало.
«Подожду до четырех часов, – подумала она, когда кашель прошел и горло очистилось, если не считать какой-то одной впадинки в нем, еще забитой пылью. – Коли и дальше будет так холодно, мне и до сорока не протянуть. Куда там!»
Тирца рассмеялась и внимательно посмотрела в зеркало, до чего безобразно она смеется.
«Я тоже могу выкинуть какую-нибудь хитрость, – подумала она. – Избранный Президент проживет, как и я, до сорока лет, и тогда его супруга несомненно потребует у него развод».
Сидя в самолете, летящем в Филгедин, Президент пригладил свои светлые волосы. За иллюминатором бесновалась снежная буря, накал светильников в салоне сильно упал.
«Сдохнуть можно от такого холода, – подумала Тирца, по-прежнему стоя в ванной. – Хотя, в сущности, в этом есть свое преимущество».
Она опять рассмеялась и обиженно потерла веснушки на лбу.
«Эта кожа… Его розовые уши… Экая глупость, – подумала она, кашлянула и растрепала свои волосы, сразу став похожей на дряхлую старуху. – Да ведь волосы-то были седые. Ведь волосы-то у него над морщинистым его лбом были совсем седые. Какая же я тупая, если до сих пор этого не припомнила!»
Тирца провозилась с обогревательной печкой, пока та не зажглась. Затем обтерла руки простыней, взяв ту из кучи грязного белья. Тирца скинула ночную сорочку и удовлетворенно погладила свои ноги, коснулась талии и провела обеими ладонями по выпуклости бедер. Во рту было сухо, и она допила остатки вчерашнего чая. Несколько чаинок увязло в сахарном сгустке на дне стакана.
«До чего отвратительно, – подумала Тирца. – До чего убого».
Она вытерла стол ладонью и нагишом снова пошла в ванную вымыть руку. От холода кожа на руке покраснела. Вдруг Тирца вспомнила про квартиранта и бегом, с краской стыда на лице и не вымыв руку, вернулась в комнату.
«Ну и жизнь!» – подумала Тирца и скорчила перед зеркалом очень кислую мину.
Холодало. Поговаривали, что в Японии происходит солнечное затмение. Дети вернулись из школы уже после третьего урока, и двое старших с порога бросились к печке греть руки. Младшая остановилась у двери и барабанила по ней ногами – бац-бац, бац-бац, – ну просто мука адская да и только. Глаза и нос у нее были красные, явно ревела недавно. Тирца уселась в кухне писать письмо своим родителям, а чтобы дети не мешали, заперла дверь.
«Я уж и читать, и придумывать разучилась, – писала Тирца. – Что ты, мама, варила, когда я сильно болела? У меня обед никогда не приготовлен вовремя».
Бац-бац, бац-бац – девочка все колотила да колотила по двери, пока не повалилась на пол.
– Мама, ты что, не слышишь? – закричали оба старших.
Тирца поспешно открыла дверь кухни и подняла младшую с полу. Та выхватила у нее из руки письмо, скомкала и бросила в кухню через окошко в стене. Тирце до того захотелось ударить девчонку, что она расхохоталась. Потом, злобно улыбаясь одними глазами, подумала: «Очень мило… Просто счастье, что девчонка не моя».
– А знаешь, мама, – сказал старший сын, – пекарня сегодня не работала. Снегу навалило выше дверного замка, и Шнайдерман вылез через окно по лесенке.
– Мам, а, мам, – начал было средний, но замялся. Он протянул задеревеневшую от холода руку к струе теплого воздуха над печкой и пробормотал:
– Не помню, что хотел сказать.
«Сорочку, – испуганно подумала Тирца. – Не забыть выстирать сорочку. Как только дети поедят, сяду готовиться к вечерним занятиям по Священному Писанию. Да не забыть про сорочку… И свечей купить на случай перебоев с электричеством. Запишу-ка я себе про свечи. И еще я должна сделать то, что сказал Авиноам. Да-да, я должна это сделать…»
Она сидела в глубоком кресле, отогрелась, даже вспотела, и уже ровно дышала.
«Экое блаженство, – подумала Тирца и хрустнула пальцами ног в комнатных туфлях. – Ну и наслаждение же то было!»
Сугробы росли, и все жители потянулись к побережью. Вдоль моря и заливов были расставлены стулья для всего населения страны. Мамаши взяли с собой термосы для детей, но самих детей нигде не было видно: одни из них зашли в воду и обледенели, другие съежились под стульями и непрерывно кашляли. Большинство матерей перестали беспокоиться о детях, и только одна госпожа Бургиль – красавица Бургиль – непрестанно искала своих чад. У нее их было пятеро, и по меньшей мере один ребенок был лишним. А господин Бургиль остался в аптеке – продавать синюю банку. Он повторял, что завтра наверняка будет солнечно, и Президент уничтожит саранчу. Аптекарь был торгашом ловким, тертым, и его репродуктор в восточной части квартала был единственным, который не сломался. Неоновые вывески почти все испортились или из-за низкого напряжения мигали. Полицейский рупор так охрип, что вызывал у Тирцы кашель. Новости, передаваемые им, трудно было разобрать, но вообще-то в течение последних суток полиция сообщала только о погоде, которая и так была известна всем, даже детям, игравшим в снежки.
– Этот Шнайдерман, – корчился от смеха средний сын, – он сделал себе лесенку из двух буханок хлеба и одну из них продал пожарнику, который его вытащил. Мама, а ты знаешь, что он хромой?
– Кто? – спросила Тирца рассеянно, оттого что младшая взобралась на кресло и тянула ее за волосы.
Старший сын скрипнул зубами.
«Вот ведь свинья! – подумал он в отчаянии. – Никогда она не слушает, что мы рассказываем. Из-за нее и маленькая совсем распустилась».
– Это Шнайдерман хромой? – догадалась Тирца. – Это у него с гражданской войны в Испании. Он тогда был полковым поваром.
«Вот стоит ей заговорить – просто приятной делается, – размышлял старший сын. – Или когда письма пишет своим старикам. А как она с нами – грош ей цена. Вот ведь опять ничего не приготовила поесть».
Он был так зол, что у него на глазах выступили слезы.
«Грош ей цена, – снова зло подумал он, и ему даже захотелось столкнуть мать с кресла. – Совсем на нас рукой махнула. Жаль, что мы ее дети».
– Включи-ка радио, – сказал ему средний. – Тебе ближе.
«Температура – один градус выше нуля, – сообщило радио. – В Филгедине температура опустилась до четырех градусов мороза, и ожидаются шквальные ветры, которые достигнут наибольшей силы еще до наступления ночи. Большинство зданий в городе, однако, способно выдержать ураган. Граждане, которые понесут ущерб, получат полное возмещение от Министерства социального обеспечения. При этом они будут освобождены от обычной процедуры. Предполагается, что ущерб не превысит десятой части от общей стоимости имущества. Для выплаты возмещений Министерству социального обеспечения будут переданы специальные фонды, не использованные Ведомством по борьбе с саранчой. Мы рады сообщить, что ураганом вся саранча уничтожена на ближайшие пять лет».
– Ага! – засмеялся и стал дурачиться средний мальчик. Он кружился на одном месте, как юла, и наткнулся на радиоприемник, стоявший на полу. Старший с силой толкнул брата, тот упал на циновку и остался лежать, подпирая голову руками. Потом опустил голову и руки на пол и замер.
«Глупый, – презрительно подумал его старший брат. – Такой же глупый, как мать».
– Я вспомнил, что хотел сказать, – произнес средний невыразительно и почти неразборчиво. – Если мама ко мне подойдет, я скажу ей на ушко.
Тирца наклонилась и погладила сына по стриженой голове. Выполняя его условие, она вначале опустилась на колени, а затем наклонилась так, что ее ухо оказалось напротив его губ.
– Уйди вечером, но раньше ничего им не говори, – зашептал мальчик. – Пойди в кино. Там случится что-то очень важное для тебя. Только помни, им – ни слова, а то они тебя не отпустят. Нарочно не отпустят.
Младшая слезла с кресла и наступила на вытянутую ногу Тирцы. Тирца поджала ногу. Вдруг девочка зарыдала и принялась покрывать лицо Тирцы поцелуями.
– Потом поговорим, – шепнул средний сын. – Я тебе все объясню.
Тирца поднялась с полу, взяла младшую на руки и пошла в кухню. Там она стала накрывать на стол одной рукой. Другою держала девочку, а та повисла у нее на шее и всей тяжестью тянула вниз.
«Температура – два градуса мороза. В столице страны Филгедине – шесть. Извозчиков просим на работу не выезжать. Ожидается дальнейшее похолодание».
Старший прибавил громкости. Девочка спрыгнула с рук Тирцы и яростно пнула его под ребро. Он выключил радио и сел возле печки, подставив руки под струю теплого воздуха.
«Совсем испортила маленькую, – горько размышлял он. – Девчонка такая же ненормальная и отвратная стала, как мать. А та и вовсе ведьма. Иногда вот только: заговорит – и любо на нее смотреть. А все же лучше, если бы бабушка была нам матерью. Зря папа женился на этой. Ведь ей же совсем на нас наплевать. Ума не приложу, чем все это кончится. Вот бы убралась она из дому и больше не возвращалась».
Уже два часа, как невозможно стало подойти к воде: сплошная изгородь из стульев протянулась на всю длину побережья. Мороз крепчал, и люди, сидящие на этих стульях, мерзли все сильнее, но не двигались с места. Большинство ребятишек сбилось в кучи вокруг своих учителей и воспитателей. Мамаши дремали, обнимая термосы или мужей, а иные ссорились с мужьями или уже позабыли о них. Человеческая стена росла. Уже девяносто пять процентов всего населения было преисполнено решительности никому не позволить войти в море. Пляжи замерзли. Луна освещала снежные сугробы, схоронившие под собой песок, и морские волны, превратившиеся в лед, но оставшиеся волнами, некоторые из которых достигали четырехметровой высоты. Публика была уверена, что урагану не справиться с оледенением моря. Бюро погоды не приняло это явление в расчет.
В столице страны Филгедине из всех жителей остался только директор школы: у его младшего сына утром начался менингит. Жена ушла от директора еще пять месяцев назад. Он оживленно переписывался со своей двоюродной сестрой Тирцей. До сих пор он не задумывался о Тирце, поэтому ее судьба его не беспокоила. Он вспомнил одну строчку из кузининого письма и по рассеянности записал ее на кредитной карточке. Мальчик зашевелился под одеялами и застонал от боли. Директор ногой подвинул тапочки сына к кровати, повернув их носками наружу. Он усмехнулся своей проделке, вспомнив, что сын не сможет встать с постели по меньшей мере еще два дня, и принялся тоскливо размышлять обо всех этих людях, собравшихся на морском побережье. «Вот я и снова упускаю это», – думал директор. Он был человек очень ответственный и ухаживал за сыном с большой преданностью. Тирца в своих письмах всегда излагала новые идеи.
Кроме директора, в городе не осталось ни души. Все население расселось на стульях вдоль берега. В море уже было не войти: с полудня его окончательно сковал лед. Бюро погоды сообщило, что ожидается понижение температуры еще на два градуса.
Кто-то распустил слух, будто самолет с Президентом приземлился в Филгедине два часа назад, однако процедура приема, устроенного Президенту, была скомкана до неприличия, до оскорбительности. Другие говорили, что самолет поныне борется со снежной бурей. Никаких достоверных сведений о новом Президенте не поступало. На последнем снимке, напечатанном в газете, он выглядел несколько бледным, однако правительственные круги передали, что в день выборов Президент страдал желтухой. Во всяком случае, даже противники Президента признавали, что он деятелен и полон жизни, как всегда. И все же, по общему мнению, история с его полетом оставалась загадочной. Публика в большинстве своем привыкла к политическим переменам и очень полагалась на белокурого Президента.
Прошло еще два часа. Собравшиеся на берегу уже признавались себе, что не слишком близко принимают к сердцу судьбу Президента.
Тирца надела свою красивую круглую шляпу, натянула кожаные перчатки. Она накрасила губы, подвела брови, подрумянила щеки. Зная, что краска и румяна сотрутся, побрызгала на себя духами. Проверив, не забыла ли взять ключ, выставила печку в коридор и потеплее укрыла спящих детей. Те тяжело дышали под грузом одеял. Тирца пошла в кино и там все увидела. Несколько раз ее пихнули локтем. Рядом не смущаясь ели крутые яйца, устриц и крошили на пол. В зале становилось все холоднее. Картина окончилась. Тирца встала и пошла к выходу. На улице она обнаружила, что дорогу к дому замело. Путь к берегу тоже завалило снегом уже часа два назад. Тирца отправила телеграмму. Зайдя на почту, она сняла перчатки и послала телеграмму избранному Президенту: «Я уже не могу добраться к тебе. Поэтому приходи ко мне. Жду».

Перевод с иврита: ВАЛЕРИЙ КУКУЙ



































Гавриэль Левин: ТУННЕЛЬ ЕЗЕКИИ

In ДВОЕТОЧИЕ: 2 on 13.07.2010 at 01:04

1

Разбивая палатку между только что возведенным Русским подворьем и Яффскими воротами, добродушный английский зоолог Генри Бейкер Тристрам, перипатетик и перекати-поле, все еще мог пересчитать новые дома, выстроенные на голых холмах вокруг зубчатых крепостных стен Сулеймана Великолепного, по пальцам одной руки: летняя резиденция британского консула Финна в Тальбие, Сиротский приют Шнеллера у арабской деревни Лифта, ветряная мельница Монтефиори, протестантская школа епископа Гобата на горе Сион. Скользя же с запада на восток, глаз прежде всего задерживался в тени двухэтажной крепости шейха Мухаммада Альхалили, с ее контрфорсами и высокими окнами, окруженной оливковыми рощами и смоковницами, чьи листья напоминают гигантские хирургические перчатки, прежде чем остановиться на пенящемся море белых надгробных камней и на маленькой захиревшей арабской деревеньке Силуан, прижавшейся к скалистому склону Масличной горы.
Спустя несколько лет, после эпидемии холеры 1866 года, за пределами городских стен царила такая лихорадочная активность, что можно было подумать, будто оттоманские власти потеряли ключи от Яффских и Дамасских ворот, по традиции запиравшихся на закате.
Скалистая местность была быстро поделена между разнообразными городскими общинами: протестантской, состоявшей из англичан, американцев и немцев, французской католической, русской и греческой православными, армянской и еврейской. Последняя усердно строила новые жилые кварталы, каждый со своим попечителем: Монтефиори, Ривлиным, рабби Давидом Бен Шимоном, с его принудительной Книгой Уложений и «братским союзом», озабоченным безопасностью жителей («Привратник да не открывает ворот никому, кроме как с разрешения должностных лиц общины или по предъявлении письменного разрешения оному…»), их гигиеной («Всякий житель да наставляет приставленных к оному ежедневно очищать его дом от всякого мусора и от всяческой нечистоты, а также поливать полы его дома чистой водою не реже раза в день…») и богослужением («Каждодневно завершивший изучение главы Мишны да читает кадиш дерабанан за упокой души почившего Иегуды Туро, да почиет он в мире…»).

Среда. Вечер. Я увидел (невнятно): …молодого человека в русской шапке… резко махнувшего рукой сверху вниз: привести в исполнение…



2

Эмек Рефаим. Долина Гигантов – громадных маячащих сущностей, то тут, то там высовывающихся из Пятикнижья, подобно доисторическим големам. Последним титаном, предположительно, был Ог, царь Башана, еженощно растягивавшийся на железном ложе длиной в четырнадцать футов. Что же до Долины Гигантов, она была и остается плодородной равниной, вожделенной для филистимлян и израилитов, к юго-востоку от Иерусалима. Должно быть, пшеница росла здесь в изобилии, как свидетельствует видение Исайи «муже, подбирающем колосья в долине Рефаим».
Рефаим к тому же имеет второе, не менее важное значение: это наименование духов или, точнее, теней, населяющих преисподню Шеол, и в этом значении слово появляется в поздних библейских книгах. «Тени корчатся в преисподней»”, – выплевывает Иов в ответ Билдаду. И 88 псалом: «Восстанут ли тени славить Тебя?»

Я подумал: глас народа – глас Божий.



3

Лев блаженно спит, опершись на лапы. Есть и другие, рассеянные по городу, однако они неизменно бдят, свирепо рычат или сидят, гордо выпрямившись, вроде каменной пары перед старым полицейским участком времен британского мандата у рынка. Насколько я могу судить, этот лев, забравшийся на насест над входом в дом № 9 по улице Эмек Рефаим, – единственный, решивший разлечься в вечном благодушном смирении. Он не шелохнулся, когда хозяин дома рухнул от сердечного приступа на пороге года два тому назад и умер прямо у него под носом.
Я случайно проходил мимо и заметил машину «Скорой помощи», припаркованную на тротуаре. Я заглянул в крохотный запущенный садик, ведущий ко входу, и увидел трех санитаров, склоненных над стариком в распахнутой рубашке и в спущенных брюках. Женщина, стоявшая под портиком, поддерживавшим серого крапчатого Льва Иудеи, взмахнула одной рукой, словно сгоняя муху. Потом она, повысив голос, выпалила: «Уходи!» И я, изрядно смутившись, понял, что и был той помехой, которую тщетно пыталась отогнать ее рука.
Это было мое единственное столкновение с жителями дома № 9 по Эмек Рефаим. Этот дом – один из первых в иерусалимской Немецкой колонии – с его наглухо закрытыми облупленными деревянными ставнями, всегда казался мне не столько негостеприимным, сколько безмятежно отключившимся от все нарастающей суеты своего окружения.
Что же тогда приковало меня к тротуару – смерть старика или само его внезапное появление? Он неожиданно ступил в мир на столь краткий миг.
Растянувшись на плитах, он, казалось, придает теперь дому и саду витальность последней минуты, равной, возможно, тем признакам жизни, которые тщетно и тщательно искали в его теле молодые санитары. Старинные двойные ворота оставались полуоткрытыми: не последовал ли я в своем упрямстве за лучом света, ведущим в теснину?
Я вспомнил летний вечер, когда сосед постучал в нашу входную дверь и повел меня за руку к ступеням, ведущим на его балкон. «Вы должны увидеть, – воскликнул он, тяжело дыша, пока мы спотыкались в темноте. – Мое растение – оно цветет только одну ночь в году». И действительно – из глиняного горшка, сияя на кактусовом стебле, поднимался цветок с длинными тонкими лепестками, дрожавшими на слабом ветру. Господин Рыклин, семидесяти с лишним лет, приземистый и с замедленной речью, вытянулся, как часовой, перед своим драгоценным цветком.

Четверг. Утро. Я читал «Шма» поутру и когда произнес: «И будут они тебе кистями видения, чтобы ты смотрел на него и вспоминал все заповеди Господа и исполнял их» – послышался громкий стук. Будь милостив, Господь.



4

Связь между титаном и полтергейстом хорошо прослеживается в корне глагола רפא (рафа), означающего опускаться или слабеть. В книге Исайи (5:24) – это тление сена в пламени, в книге Судей (19:9) – это угасание дня и у пророка Нехемии (6:9) это движение относится к рукам: «Опустятся руки их от дела сего». Список значений продолжается: отступать, уменьшаться, падать духом, ронять, оставлять, покидать. Рефаим-великаны могут рисоваться громадными, но только в переносном смысле. Они огромны как раз потому, что отошли в мифическое прошлое. Ослабив свою хватку в реальном мире, они сделались, как говорится, просто призраками самих себя.

3 удара – немедленно выйти – оставить свет – закрыть дверь, но не запирать – у барака быстро душить, сзади или спереди, пока он не перестанет двигаться.



5

Маттиас Франк появляется в 1872 году на пыльной равнине Рефаим – Вади аль-Ваард, Долины Роз, как ее тогда называли арабы, с единственным ее приметным строением – Каср эль-Газаль, Башней Газели, охраняющей южные подступы к Иерусалиму. В широкополой шляпе и бриджах он измеряет земли, только что приобретенные им для Общества храмовников – немецкой христианской секты, задавшейся целью построить миниатюрное Царство Божье в оттоманской Палестине.
К апрелю следующего года он заложил фундамент котельной и дома. На замочном камне его дома готическими буквами написано EBEN EZER. Еще пять лет, и уже дюжина домов с островерхими черепичными крышами аккуратно обрамляет Strassendorf. Осталось лишь каравану из ста верблюдов появиться здесь весною 1878 года, высокие часы с маятниками и перины примерно сорока новых поселенцев привязаны к бокам вьючных животных.
Храмовники производили собственное вино, мололи собственную муку на паровой мельнице Франка и занимались мелкими ремеслами – плотницким, столярным и кузнечным. Они насаждали у себя по дворам маленькие огороды, в точности как на далекой родине, хотя здешняя почва не с такой готовностью поддавалась их заступам и мотыгам, и еженедельно сходились в Tempelgesellschafthaus, то есть – в общинном центре, дабы вознести свои мясисто-розовые голоса к Господу.
Их Лицей быстро собирает учащихся не только из Германии, но и из России и Америки. На тезоименитство кайзера даровое пиво раздается по всей округе, и каждый дом украшен флагами Германской империи.
В противоположность сброду прочих иерусалимских конгрегаций, вечно грызущихся между собой, храмовники – образцовые граждане. Кайзер Вильгельм посещает город в 1898 году, лично благословляет колонистов, уже насчитывающих в общей сложности 392 души, и телеграфирует герцогу Вюртембергскому, ставя его в известность о благоденствии и прилежании былых его подданных.

Если они заговорят об этом в столовой, я изображу изумление. Не подавать вида, что взволнован его исчезновением. Если они станут его искать, я тоже приму участие. Не ездить в город до полудня. Все свои дела устрою завтра и в последующие дни. В случае следствия отвечать на вопросы. В этом случае сказать, что я все время был в комнате. Не говорить даже о выходе в уборную (даже если соседка будет свидетельствовать иначе). Если спросят о свете, горевшем в моей комнате, я скажу, что читал. Я не стану уничтожать эти записи, проснувшись в три часа. Не уничтожу их и потом. Не отдыхать в дороге. Если они меня спросят, как я поцарапался, сказать, что я наткнулся на колючую проволоку здесь у сараев.



6

Высокая известняковая стена разделяет Tempelfriedhof и местный бассейн, проходя мимо которого по дороге в канцелярский магазин, я обнаружил, что ворота открыты, и проскользнул внутрь. Надгробья прячутся в тени огромных сосен и кипарисов. В дальнем углу я замечаю уменьшенную фигуру служителя. Он небрежно кивает мне, затем склоняется над своим помелом, легко метя взад-вперед, подобно ребенку, пишущему свои первые фразы аккуратным округлым почерком.
Бассейн, по олимпийской мерке, занимает такую же площадь, как и Tempelfriedhof . Он, можно сказать, его соседняя страница: его утренняя текучая прозрачность, прежде чем первый пловец сомнет его гладь, наводит на мысль о подкрашенной синькой тонкой глянцевой бумаге.

Я открыл тетрадь. И в ней – тайный свет в подтверждение (был ли еще и стук? Теперь я не помню).



7

Молодой неутомимый офицер Ее Величества инженерных войск, капитан Чарльз Уоррен, стал первым европейцем, исследовавшим Хирбат аль-Мафджар. В 1873 году, том самом, когда Маттиас Франк поселился со своей семьей в Немецкой колонии, Уоррен отправился в одну из своих многочисленных экскурсий за пределы Иерусалима, на сей раз – в долину Иерихонскую. Следуя курсу древнего акведука, бегущего вдоль Вади эн-Нуэйма, он внезапно наткнулся на груду развалин. Гильгаль – сделал он весьма поспешный вывод. Как раз к северо-востоку от Иерихона, на полпути от города к реке Иордан – объект, соответствующий библейским координатам.

Субботняя ночь. Я взглянул на предыдущие записи – и послышался стук. (Знак, чтобы их перечитать –).



8

Господин Рыклин был, в сущности, единственным звеном, связывавшим меня со «старой» Немецкой колонией. Это он рассказал мне, что наша часть дома изначально была построена, чтобы служить конюшней некому Мартину Фаузеру, державшему у себя пекарню и кондитерскую.
Дом № 9 по Эмек Рефаим, сообщил мне Рыклин своим низким, хрипловатым голосом, принадлежал архитектору и инженеру, храмовнику Теодору Занделю, жившему там до своей смерти в 1902 году. Прикорнувший Лев Иудеи был не более чем торговой эмблемой аптечной сети семейства Зандель. Надпись Die Löwen Apotheke, как выясняется, дремала над входами в бесчисленные аптеки, разбросанные по всему Фатерланду.
Что до самого Рыклина, мне известны лишь скупые факты. Он родился в России и в юности скитался по Восточной Европе, перебиваясь с хлеба на воду. Каким-то образом он попал в Палестину, был призван в британскую армию, прошел службу в Европе и окончательно осел в киббуце Рамат Рахель на окраине Иерусалима. Там, я думаю, он встретил свою жену, беженку из Германии, сироту, проведшую военные годы в Англии.
К югу от коллективного поселения раскинулся город Вифлеем. К востоку маячили в жарком мареве холмы Моава. В ясные дни можно было с трудом различить в отдалении Мертвое море.
Рыклин с женой сидели в сумерках перед своей деревянной лачугой, наконец-то в покое. Они могли бы быть частью пейзажной композиции – столь многие художники, начиная с прерафаэлита Хольмана Ханта, добирались до этого самого места, чтобы восхититься панорамой.
Идиллия резко оборвалась в 1948 году. Подвергавшиеся иорданским и египетским обстрелам киббуцники нашли временное прибежище в Немецкой колонии, пустовавшей с тех пор, как храмовники, считавшиеся вражескими подданными, были во время Второй мировой войны выдворены англичанами в Австралию.
Когда обстрелы прекратились, киббуцники разобрали курятники и овчарни, сложили манатки и вернулись в свои дома, обращенные к Иудейской пустыне. Рыклин, однако, предпочел остаться. Треть фаузеровского дома ему вполне подошла.

И легкое постукивание, доносящееся от стола. Я зашнуровал ботинки и отпер дверь. Услышал громкий стук. Вышел и увидел Офера и Иегуду с подругой. Снаружи были световые знаки… я подумал, что если не сделаю то, что мне велено – змея ужалит и т.д. Раздался подтверждающий стук. Я ждал светового знака. Но раздался внятный стук.



9

Гильгаль
1. Круг камней. Книга Иисуса Навина описывает, как воды Иордана, текущие сверху, остановились в тот момент, когда священники, несшие Ковчег Завета, погрузили свои ступни в сильное течение. Затем Иисус повел неохватную глазом колонну израилитов через реку в Землю Обетованную. Стремясь утвердить свою власть над весьма шатким объединением двенадцати племен, Иисус не собирался оставить это событие неувековеченным: двенадцать каменных глыб, сверкавших на высохшем речном дне, были взвалены на плечи двенадцати представителей племен, перенесены к становищу и установлены там, образуя священный круг.
2. Откат. Раскинув лагерь в Иерихонской долине, Иисус велит своим людям наточить ножи, ибо все мужчины, родившиеся во время тяжкого сорокалетнего странствия по пустыне, должны быть обрезаны. Их крайняя плоть навалена кучей на том месте, которое немедленно делается известным как Холм Крайней Плоти. Пока мужчины, стар и млад, восстанавливают силы, Бог является Иисусу и говорит: “Ныне Я откатил от вас посрамление египетское”.

Я решил: выйду только на звук трех внятных последовательных ударов из убежища.



10

Упоминание о киббуце Рамат Рахель неизменно вызывает в моем сознании поэта Ноаха Штерна, переехавшего туда в начале пятидесятых в последней отчаянной попытке спастись от того недомогания, которое он обнаружил в себе почти немедленно после высадки в Яффе в 1935 году:

Та сирень, цветущая в тайне,
та сирень, что синеет безмолвно,
мне навеяла грезы случайно
одного континента и грезы другого.

Но уж дух апельсинов радеет
и лечить, и лишать меня жизни,
и дарить, и душить, как свидетель
всех дней моих в этой отчизне.

Штерн находился в киббуце пару недель. Он надеялся быть принятым на место учителя и подал просьбу о полном членстве. Тем временем он работал на ферме, собирая урожай, чистя курятники, ухаживая за скотом. Штерн держался особняком, проводил большую часть досуга в маленькой комнатке барака, писал. Хотя он никогда не ссорился с другими киббуцниками, те считали его нелюдимом и утверждали, что его речи «странны». Возможно, именно поэтому приемный комитет вынес решение против принятия Штерна постоянным членом киббуца. В начале июня 1953 года Штерн получил уведомление о том, что ему придется покинуть Рамат Рахель в течение двух-трех недель.
Окончательной датой было назначено 19 июня 1953 года. В ту самую пятницу Штерн объявил, что он уедет в следующее воскресенье или в понедельник. Это удовлетворило секретаря киббуца. 20 июня, в 4.30 утра, Штерн ворвался в комнату киббуцного библиотекаря Сокольского. Тот успел лишь выкрикнуть: «Что вам надо?», прежде чем ощутил, как руки Штерна сжимают его горло. Он потерял сознание и потом снова очнулся, видимо – после того, как Штерн ослабил хватку.
Сокольскому было 59 лет, он жил один и страдал сердечной недостаточностью, и поэтому у него был уговор с семейством Головых из соседней комнаты, что в случае чего он дважды постучит в стенку. Так он и сделал тогда. Голов вбежал, зажег свет и обнаружил Штерна склоненным над Сокольским, с руками, все еще сжимавшими шею библиотекаря. Лицо Сокольского посинело, рот его был в пене, и из носа текла кровь. Голов схватил Штерна и оттолкнул его. Он не почувствовал сопротивления со стороны Штерна, и когда спросил его, почему тот душил Сокольского, Штерн ответил: «Я хотел воспользоваться ванной, а он меня не пускал».
Штерн был передан киббуцному ночному сторожу, который, в свою очередь, сдал его в полицию. Жена Голова, опытная сиделка, доставила Сокольского в больницу. Почему Штерн напал на Сокольского? Тот утверждал, что едва знал Штерна. Они кратко разговаривали в трех разных случаях, и всякий раз – на предмет взятия или возвращения библиотечных книг. Последний обмен репликами произошел за несколько дней до того, как Штерн набросился на него. Сокольский случайно проходил мимо барака Штерна. Штерн позвал: «Эй, Сокольский, зайдите в мою комнату, мне надо что-то сказать вам!» Сокольский подошел ко входу в барак и, отказавшись войти, спросил: «Что вам надо?» Штерн попросил какую-то книгу. Зная, что Штерн должен покинуть киббуц, Сокольский направил его к секретарю.
Вскоре после того, как Штерна увела полиция, секретарь киббуца и полицейский вошли в его комнату. На столе, среди кипы книг и бумаг, лежали две раскрытые тетради, содержащие, по-видимому, дневник.

Я спросил, взять ли мне спички – и возник световой знак. А также слабый стук.



11

Предполагаемый Гильгаль оставался неисследованным около шестидесяти лет. Наконец, в 1935 году, Департамент древностей мандатной администрации решил начать раскопки. Они продолжались до 1948 года, в котором Израиль получил независимость. Достаточно быстро стало очевидным, что эти руины не имеют никакого отношения к библейскому Гильгалю. Следы найденного здания не являлись также остатками христианской церкви, воздвигнутой в память о Гильгале, согласно гипотезе Уоррена. В 1953 году два молодых археолога, Р. У. Гамильтон и Олег Грабарь, подняли слой земли в том месте, где приостановились прежние раскопки, и обнаружили остатки роскошного арабского зимнего дворца и бани, относящихся к периоду Омейядов.
С момента обнаружения имени халифа Хишама среди надписей в юго-западной части дворца местное население, путеводители и туристские гиды (сперва иорданские, а затем, после Шестидневной войны, израильские) представляли халифа, правившего в первой половине восьмого века, законным строителем и хозяином Хирбат аль-Мафджара.

Я подумал: «В три часа» – и послышался стук (несильный). (Сигнал выйти?) 11 часов. «Скоро ли?» Тайный стук из убежища.



12

Записи в дневнике Ноаха Штерна (или, как он их называл, «записки урывками») использовались обвинением для доказательства того, что покушение на жизнь Сокольского действительно было преднамеренным. Равно очевидным казалось и то, что подзащитный страдал какой-то формой умственного расстройства. Штерн, однако, отказался от проверки у психиатра, все время продолжая утверждать, что в поисках уборной он по ошибке попал в комнату Сокольского и что ссору затеял библиотекарь. Что же до инкриминированных ему тетрадей, то Штерн настаивал на том, что это не личный дневник, а набросок истории, в которой двое мужчин борются за женщину, и один из ревности замышляет убить соперника. Тем не менее он признал, что временами слышал странные постукивания в своей комнате. «Однажды я читал в Британской Энциклопедии, – сказал он суду, – что люди иногда слышат в своих домах стук, который им трудно объяснить. В статье использовано немецкое слово Poltergeists, то есть духи – “geists”, которые стучат – “poltern”».

Я подумал, что символически и на деле я уже все это совершил, – и появились световые знаки и сдержанный стук – подтверждения!



13

Возможно, всё, что необходимо, – это выйти с двух фронтов в одно и то же время, как забойщики, прорубавшие туннель Езекии в восьмом веке до нашей эры, держа путь с обоих концов одновременно. Опасаясь, что его запас воды будет отрезан наступающей армией ассирийца Сеннахериба, царь Езекия приказал своим инженерам прорыть туннель от источника Гихон в открытой долине Кидрона до Силоамского бассейна, расположенного внутри стен, в западной части города. Пользуясь кирками, две группы рабочих прошли с противоположных концов акведука окольным путем длиной примерно в 583 ярда. Забойщики «чудесным образом» встретились где-то в середине. Их курс был определен, вероятнее всего, естественными расщелинами в породе, через которые просачивалась вода.

Сегодня вечером – первая встреча субботы в секретариате семинара… навстречу мне из каменного дома несутся песни молодежи, собравшейся на скромную субботнюю вечеринку…
В 11 часов я спросил: «Скоро ли?» Ответ – потайной стук из убежища, а когда я это записываю – также и свет.



14

Мало что известно о Хишаме. Десятый халиф омейядской династии правил арабским миром двадцать лет. Вскоре после его смерти эта дамасская династия рухнула, и центр власти переместился к Аббасидам в Багдад. Будучи даровитой, хоть и весьма мрачной личностью (в резком контрасте с братом, любвеобильным Язидом II, которому он наследовал после того, как последний, как говорили, умер от скорби, когда одна из певичек задохнулась, подавившись виноградиной, которую он игриво бросил ей в рот), халиф держал дворец и баню, Каср аль Хайр аль Габри, вблизи Евфрата в северной Сирии. Гамильтон описывает дворец «скромный и строгого вкуса» – нечто, никак не относящееся к приписываемому ему владению под Иерихоном, с его сводчатыми галереями, приемным залом с рельефными медальонами центрального купола, статуями полуобнаженных дев, держащих букеты цветов, и сложной системой внутренних водоемов.

11.12 – стук. «Действительно?» Очень сильный свет.



15

«Какой необычный процесс», – заявил адвокат Ноаха Штерна после двух дней следственного допроса. Штерну необходимо было говорить, и он говорил обо всем, начиная со своей юности в Литве, о ранних успехах в школе, о переезде в семнадцатилетнем возрасте в Канаду, а затем о четырех годах в Гарварде, о его решении прервать дипломные занятия литературой в Колумбийском университете и переехать в Палестину в 1935 году, и наконец, о вступлении в Еврейскую бригаду и службе с англичанами в Европе во время Второй мировой войны.
Штерн знал, что он находится там, чтобы опровергнуть свидетельство, выдвинутое против него его собственными дневниковыми записями. Однако его попытки убедить всех присутствующих в зале суда, что дневники были на самом деле черновиком детективной истории, не имели никакого успеха. Читая стенограммы процесса, особенно – длинный раздел, в котором поэт говорит в свою защиту, нельзя не почувствовать, что подлинным мотивом выступления было желание Штерна отстоять себя как писателя и поэта.
Отсюда тяготение речи Штерна к прошлому. Ему шел сорок второй год, он делался все более замкнутым, одиноким и неспособным хоть какое-то время удержаться на работе – последним ударом стал отказ принять его в члены киббуца или педагогом в их училище.
Штерну удавалось публиковать стихи, короткие рассказы, очерки и рецензии на книги в литературных приложениях местных ивритских газет, однако мало кто понимал степень его оригинальности. В 1941 году он опубликовал длинное стихотворение «Письмо между делом», возможно, первое и до сего дня лучшее модернистское стихотворение, написанное в Израиле. На него не обратили внимания, и полвека спустя оно остается, в основном, непрочтенным. После его смерти несколько сот экземпляров его перевода «Бесплодной земли», изданного частным образом в 1940 году, были найдены сложенными на полу его однокомнатной квартиры.
Не сжимал ли Штерн шею израильской читающей публики, когда он пытался задушить библиотекаря из Рамат Рахель?
Штерн провел в тюрьме пять лет. Вскоре после освобождения он был помещен в психиатрическую больницу и покончил самоубийством в 1960 году. Собрание его стихов было наконец опубликовано в 1966 году. Второе, дополненное издание – давно разошедшееся – в 1974-м.

11.25 Стук (из убежища). Я подумал, скоро ли…



16

Затвор открывается и закрывается, одним махом отхватывая, словно лезвие гильотины, мгновение реальности.
Фотография Маттиаса Франка и его семьи. Маттиас, борода лопатой, стоит в пальто и меховой шапке, выпрямившись, в заднем ряду с двумя старшими сыновьями по оба фланга. Взгляд его устремлен влево от камеры. Один из сыновей держит фетровую шляпу с изогнутыми полями и высокой тульей, а жена со старшей дочерью сидят перед ним; все смотрят в одном направлении.
Остальные члены семьи уставились прямо в камеру. На низких табуретах в переднем ряду сидят две младшие дочери в платьях до лодыжек с одинаковыми треугольными вставками. У обеих на лифах вышито по якорю. Девочка в дальнем конце снимка удерживает у ног кожаную сумку, опираясь правой рукой на колено старшего брата, сидящего позади. Этот брат, чрезвычайно благообразный в сером фланелевом костюме, сидит прямо, как прусский кавалерист. Вторая младшая дочь, прильнувшая к материнским коленям, держит в правой руке корзину с цветами. Пятый ребенок в матросской шапочке, несомненно, самый младший из сыновей, стоит впереди отца, одна рука покоится на материнском плече, другая же держит книгу. Его старший брат стоит сзади, лысеющий и одетый в костюм-тройку; он, в свою очередь, поместил руку на плечо мальчика.
Расположение рук интригует. Они смягчают резкое, хоть и несколько отсутствующее выражение в глазах Маттиаса и его семьи и предполагают интимность, идущую вразрез с жесткой вертикальной осью фигур.

Условия подполья без формального подполья и сигнал из трех внятных последовательных ударов из убежища – я просил. (А вчера я слышал повторение такого утроенного стука из другой части комнаты.)



17

Тот год, когда англичане начали раскапывать дворец Хишама, оказался также годом прибытия Ноаха Штерна в Палестину. «Женщина в Иерихоне», датированная сентябрем 1936 года и опубликованная посмертно, свидетельствует о посещении Штерном древнего библейского города:

Что ведомо тебе, высокая нубийка, и чем ведома ты, когда улыбка
кривит тяжелые обугленные губы,
горда посадкой головы под рабской глыбой,
походкой четкой и дремотно-чуткой, гибкой,
в чем шутка, жено? обнажены намеком зубы
в насмешке над произошедшим – зыбкий знак – пора!
подолом поднят дня, уползшим во вчера.

Что шепот черноты очей – смеются-губят-любят,
пустыни пламя лижет зелень пальмы и голубит,
покой песков смежит глаза и в западне, пусть день идет на убыль,
пришельца ждет. Чужой, ничей и свой, он с запада войдет, как вой ветров,
в пейзаж непознанный, знакомый, в восток шатров.

Иерихон! Твой тонкий запах в ноздри бьет из глуби
времен, с полей душистых той поры, когда пригýбил
я женского лица и сласть, и тьму,
то – сладость ужаса твоих оков,
Иерихон! –
ужас веков.

11.35 Легкий стук (все время из убежища) (по стуку примерно каждые десять минут). Глас народа – глас Божий. «Этот убийца!» Яркий световой знак. Связанный со всеми разрушителями и предателями знак – яркий свет. Световые знаки вчера, пока я писал эти записки, появляясь в соответствии со станциями на пути, который я проделал прежде. Световой знак.



18

«Пустячная деталь» – формовка век на лепных гипсовых рельфах – послужила решающим доказательством, утвердившим Гамильтона в его сдержанности касательно сомнительной роли халифа Хишама в строительстве и использовании аль-Мафджара.
Веки обнаруженных во дворце рельефных изображений были выполнены иначе, чем у найденных в бане. Первые были налеплены, как гипсовые кольца, вокруг глаз, последние – тщательно смоделированы вместе с глазными яблоками и щеками.
Гамильтон уже знал, что дворец и баня построены в разное время. Известковый налет в трубах и отложения сажи и пепла в дымоходах доказывали, что баней некоторое время пользовались, в то время как дворец остался незаконченным.
Таким образом, у нас есть два мастера, один – создатель дворца, работавший методом «налепленных» век, и другой – строитель бани, несомненно усовершенствовавший свой стиль несколькими годами раньше.

3 последовательных стука – и он снаружи! Двойной и тройной знак. Гигантский паук – знак наказания! Если – я прежде всего избавляю от опасности других.
«Успеха!»
12.48 Удар и сильный световой знак. (Я подумал: лучше я попаду в преисподнюю, чем другие пострадают от моего бездействия.) Очень яркий свет.



19

Уже в 1829 году, в предисловии к «Les Orientales» Виктор Гюго писал: «Au siècle de Louis XIV on était Helleniste, maintenant on est Orientaliste». Штерн не мог избежать очарования Востока: как и его предшественники (я думаю, в частности, о целом ряде художников, начиная с Энгра, Жерома, Делакруа, склонных писать Левант словно сквозь замочную скважину), поэт превращает засушливый пейзаж в повествование о подавленных желаниях.
Хотя и перегруженная толстым impasto прилагательных, «Женщина в Иерихоне» интригует: ее шаткий синтаксис и словосочетания, миметически отображающие приближения и отдаления поэта от темного взгляда арабской женщины, «черный шепот» (еврейское слово «лахаш», означающее и шепот, и колдовство, могло изначально означать заклинание змей) «смеющегося-губящего-любящего глаза» Востока.
К тому же Штерн пробует и приноравливает свой собственный литературный иврит к новому окружению в говорящей на иврите Палестине. Поэтому здесь присутствуют первые попытки поэта отбросить велеречивость старинного необиблейского иврита – мелодичного, певучего иврита, звучавшего в стихах умершего за год до появления Штерна в Палестине Хаима Нахмана Бялика – ради чего-то более шероховатого, даже прозаичного и неровного, подобного твердой пыльной почве Иорданской долины.
Такое умышленное огрубление языка превратилось в тавро Штерна и, в определенном смысле, в его ярмо, под которым, неверно понятый и все более одинокий, он в конце концов рухнул.
Когда же начали распутываться нити? Есть, безусловно, нечто зловещее в фигуре искоса смотрящей, надменной темнокожей женщины из Иерихона, чья притягательность окрашена ужасом, ее дремотно-чуткая походка, напоминающая волноообразные движения куртизанки – Кучук Ханем, появляющейся во флоберовских письмах из Египта, или одной из танцовщиц труппы, выплывающей из сводчатой бани Ибн Валида. Она неуловима, как я понял позже, подобно навязчивой птичьей песенке, отдающейся эхом от крутых стен иссохших ущелий в окрестностях Иерихона.
Она дразнит украдкой и вкрадчиво, намекает, подмигивает – как слышится в ивритском слове «ремез» (намек). И семнадцать лет спустя то же самое безнадежно перегруженное слово всплывает, настойчиво повторяясь, в штерновских дневниках, как и приближающееся к нему выражение «ха-от ха-дак» – тонкий намек.

12.03 Стук и шаги. Я вышел, но никого не увидел. (Через 15 минут после предыдущего стука – с постоянными интервалами). Может быть, выходить примерно через каждые 10 минут? – очень сильный свет, выйду, как только услышу стук.



20

Надпись 701 года до н. э. в Силоаме

завершена
прокладка туннеля

и так происходила прокладка туннеля пока
забойщики поднимали
кирки навстречу друг другу и оставалось
прорубить три локтя
слышали каждый
голос другого
ибо была трещина в скале
справа и слева, и в день
прокладки ударяли забойщики один
навстречу другому кирка к кирке
и устремились воды из источника
к бассейну в тысячу двести локтей
и во сто локтей была скала высотой
над головами забойщиков

Этот человек пришел убить меня! Яркий световой знак.



21

Гамильтон и его коллеги нашли погребенными в пыли и мусоре у банных ворот голову и нижнюю часть фигуры, изготовленной почти в натуральную величину и облаченной в царственные одежды халифа – обшитый жемчугами кафтан, шальвары и пояс с драгоценными каменьями. Не было сомнений, что халиф – рука на сабле, ступни твердо стоят на львином пьедестале – взирал прежде вниз с властностью суверена из большой ниши на самой вершине башни на всех приближавшихся к сводчатому порталу.
Был ли это Хишам? Исследование головы обнаружило интересный факт: веки были налеплены кольцом. Это указывало на то, что фигура была изваяна дворцовым мастером, работавшим, как мы знаем, через несколько лет после мастера из бани.
Выпученные глаза халифа привели Гамильтона к выводу, что ниша в течение ряда лет пустовала. «Миллионер со вкусом к орнаментальной скульптуре, – здесь следует дать слово самому Гамильтону, – строя свой увеселительный дворец, как правило, не поручает зодчему сперва завершить фигуры рабов и артистов, оставив свой собственный портрет на будущее. Если же он поступает именно так, являясь к тому же правителем полумира, мы обязаны искать тому более чем необычную причину. Существует одно простое объяснение: владелец, должно быть, – не сам правитель, но его наследник. При жизни халифа никакое личное изображение, и уж конечно, никакой символ власти не мог быть выставлен напоказ. Ниша должна была оставаться пустой. Когда же владелец войдет в права наследования, портрет может быть увиден: он представит повелителя исламского мира».

12.25 Стук. Я никого не увидел. Откуда-то неподалеку я услышал шепчущуюся парочку (точнее: голос девушки). 12.30 Проехала машина… Сам план подтверждает приказ привести его в исполнение.



22

По крайней мере лет десять прошло с тех пор, как я впервые прочел длинное стихотворение Штерна «Письмо между делом». Я рылся в английской книжной лавке на улице Салах а-Дин в Восточном Иерусалиме и нашел тонкую книжку переводов ивритской поэзии, зажатую между большими томами ближневосточной политики в твердых переплетах, с заголовками вроде: «Борьба за Палестину», «Испытание и заблуждение», «Мемуары Абдаллы, короля Трансиордании» и «Восточный вопрос». Книжка была издана Дэннисом Силком, английским поэтом, живущим в Иерусалиме. В то время я знал его лишь в лицо.
Прислонившись к стене книг, я быстро погрузился в «Письмо между делом» в переводе Гарольда Шиммеля. Длинные строчки и причудливый синтаксис убедили меня, что я читаю поэта «нового поколения», уроженца Израиля, несомненно читавшего Уитмена, Крэйна, а возможно, даже Джона Ашбери. Это поэт авангарда, сказал я себе, некто говорящий с нами из будущего. Я продолжал читать, пока не дошел до последней строчки: «Мир, да будет воля твоя», под которой Шиммель спокойно поставил дату – 1942 год.
Стихотворение, как выяснилось, было написано зимой 1941 года, в Иерусалиме, куда Штерн недавно переехал. Прежде он жил и спорадически работал то учителем, то лектором в Тель-Авиве. 29 лет от роду он питал надежды на новую жизнь в своем «лихорадочно-грустном городе». Однако уже через год Штерн снова уехал, на сей раз – рядовым британской армии.

Годы проходят как ветры над миром,
нагая родина всех живущих.
Вчера еще мы заводили беседы, отводили глаза
от вида за окном, за глухими гардинами,
в тающих полночных воскурениях слушали Аппассионату.
Сегодня скажем: поиск бесконечного
или конечного и абсолютного не приведет нас
к пыльному обходу сафьяновых переплетов,
к непрекращающейся прогулке по мыслям великих умерших.
Мы живы в мире!
И если не дано больше,
чем развалины и останки, если все земное бытие –
лишь тонкая вышитая каемка по оторочке пустых небес,
если всякое упорное, напряженное усилие сопоставимо с
испорченной пружиной,
а тело наше поймано и сломлено, как только начинает прорываться –
негодные детали станут театром, всеобъемлющим в своих пределах,
а повседневность – сценой символов для угаданного…

Пришедший убить тебя…



23

Китаб аль-Ахани. Книга песен. Ибн Халдун назвал этот обширный свод поэзии и музыки, литературных анекдотов и общественной истории, составленный в десятом веке Абу аль-Фараджем аль-Исфахани, «диваном (то есть – собранием) арабов».
Приобретя «Китаб аль-Ахани», известный Саиб ибн Аббад, тащивший за собой в путешествия тридцать верблюдов, груженных книгами, теперь мог бороздить просторы пустыни со всего-навсего двадцатью томами аль-Исфахани.
Именно к страницам «Аль-Ахани» Гамильтон прибегает для окончательного установления личности основателя Хирбат аль-Мафджара. Известно, что наследником Хишама был его племянник, бонвиван Валид ибн Язид, эстет, покровитель и приятель певцов, «лучший поэт и стрелок среди Омейядов», чье жалкое правление (он был, вполне закономерно, убит через год после прихода к власти) вполне компенсировалось увековечением его личности и стихов в «Диване» Исфахани:

Имам Валид – вот то имя, что шепчет лесть,
куда бы я ни пошел в расшитых шелках златых.
Имею одну лишь страсть – алкаю музы́ки (и влезть
к любовнице новой в постель), чтоб тот шепоток затих,

что мне безразличен вполне. Скорее же и через край
наполни тем самым бокал. Я, может быть, правда пьян,
но знаю наверняка, что ваш пресловутый рай –
последнее место, где стоит искать гурий, вокал и кальян.

12.35 Фургон возвращается. Я подумал: «Мы (общество) решили, а ты это исполнишь» – несколько знаков яркого света.
12.37 Слабый стук… Я вышел. Никого не увидел… Я подумал, что он получил приказ появиться у моей комнаты.



24

Как-то, возвращаясь домой от зеленщика, я прошел мимо группы подростков, стоявшей у одного из храмовнических домов на нашей улице. Молодая женщина, обращаясь к группе, рассказывала об истории улицы. Я задержался на миг и потом пошел дальше, поймав единственное слово – «Балак». Балак? – подумал я… слово казалось удивительно знакомым. Уже дома я вспомнил, что открыв книгу, она начала читать по ней своим ученикам. Книга тоже казалась знакомой. Тогда меня осенило, что Балаком звали пса, бесцельно скитавшегося по узким улочкам Иерусалима на протяжении более чем сотни страниц романа Ш. Й. Агнона «Вчера-позавчера». Мог ли агноновский Балак попасть в наш квартал в фантасмагорической притче, развернувшейся в Палестине около 1910 года?
Одиссея Балака начинается в квартале Меа Шеарим, когда он подходит к маляру. Этот маляр (о котором читатель знает, что его зовут Ицхак, – главный герой романа, иммигрант («оле»), мечтавший жить жизнью первопроходца и постепенно оказавшийся побирушкой среди ортодоксальных евреев) малюет краской на спине дворняги: «Бешеный пес». С этого момента жизнь Балака делается невыносимой. Его пинают, бьют и забрасывают камнями. Изгнанный из квартала, он скитается от одной одинокой лачуги к другой и со временем становится тем, к чему приговаривает его надпись: бешеным. Под конец дворняга возвращается в Меа Шеарим и вонзает зубы в плоть маляра, чья выходка превратила собачью жизнь в кошмар. Совершая это, Балак воображает, что кровь Ицхака утолит его жажду и принесет дождь иссохшей земле.
Перелистывая страницы романа (опубликованного в 1945 году, возможно, самого резкого агноновского обвинения расколотому миру Иерусалима), я вскоре обнаружил отрывок, который учительница, должно быть, читала классу, пока они стояли у построенного храмовниками двухэтажного каменного дома на углу Эмек Рефаим и Паттерсона, где ныне находится убежище для сбившихся с пути девушек.
Роясь в помойках, Балак попадает в новые кварталы Иерусалима вдали от Меа Шеарим. Он находит временные пристанища в христианских кварталах за стенами Старого города, сперва у прусского начальника железнодорожной станции, затем – у монахов. Наконец, он блуждает по Абу-Тору и, постоянно принюхиваясь, обходит стороной Немецкую колонию, только бы не попасть в упряжь вместо мула, вращающего жернов на местной мельнице. На той самой мельнице, сказал я себе, построенной Маттиасом Франком и управляемой его сыновьями на рубеже веков.

Этот человек подошел ко мне сегодня после ужина, когда я выходил из зала! «Убить»! (Сильный свет). Покашливание снаружи. «Зайдите на минуту». «Можно и здесь». 1.30 Слабый стук. Я вышел и вернулся.



25

В «Китаб аль-Ахани» повествуется о том, как однажды Валид ибн Язид послал за Маабадом, славным своим пением во всех пределах Плодородного Полумесяца. Певец, едва успев отряхнуть пыль своего дальнего пути, был проведен в комнату с бассейном, примыкающую к «меджлису» – приемной.
Маабад, к своему изумлению, обнаружил, что бассейн наполнен розовой водой, смешанной с мускусом и куркумой, а посредине опущен вышитый занавес. Маабада пригласили сесть, скрестив ноги, на ковер в одном конце бассейна. Прозвенел голос «хаджиба» – управляющего: «Приветствуй халифа, Маабад!» Исполнив это, он услышал голос, отвечающий на его приветствие из-за занавеса. Тот же голос назвал затем песню, которую Маабад должен был спеть. Когда последние ноты его песни растаяли в воздухе, занавес был поднят рабынями, и Валид, молодой и пылкий халиф, выступил вперед, сорвал с себя надушенное платье и бросился в бассейн. Когда он вышел из воды, рабыни подали ему свежеокуренные одежды. Валид испил из большого кубка, потом предложил его певцу и назвал следующую песню. Так повторялось трижды.
Маабад был хорошо вознагражден и вернулся в Медину с 17 000 динаров и все еще звенящим в ушах предострежением халифа: «О Маабад, ищущий пропитания у царей не разглашает их секретов».

1.03 Я спросил, выйти ли мне (я был сонным) и через несколько секунд послышался стук. Я вышел… 2.23 Стук… прямо перед этим я подумал: мне некуда идти.



26

И однажды ночью, когда бриз нежно ерошил ветви покрытых росой олив, агноновский Балак завилял хвостом в сонном квартале и пробубнил сам себе такие стихи:

Взгляну я вниз –
там ни свечи,
при свете Божьих звезд
не сплю в ночи.

Во всей Вселенной лишь
Господня благодать –
в ущельях – тоже тишь,
легли пригорки спать.

А на моем пути
прохожих не найти,
так что же, душа моя,
ты плачешь не таясь.

Ведь ночь еще долга,
и день вдали лежит,
ты веки опусти,
глаза свои смежи.

Усни, на всей земле
прохожих не сыскав,
спит все живое, спит.
Гав, гав, гав.

3.05 Раздался стук, и в тот момент, когда я переступил порог коридора, я увидел яркую падающую звезду. Перед этим я почувствовал (сомнения) из-за слабости в теле и сонливости. 3.25 Стук. Я вышел. Тишина.



27

Затем случилось Валиду призвать в свой дворец певца Утаррада. Снова певец был усажен на краю маленького бассейна. Этот бассейн, выложенный свинцом и наполненный вином, был однако достаточно велик, чтобы в нем мог развернуться человек. Описание точно соответствует небольшой неотапливаемой комнате с двумя похожими на цистерны бассейнами (выложенными местным серым камнем, похожим на свинец) сразу же за приемной в аль-Мафджаре.
После приветствий, рассказывает «Аль-Ахани», Валид повелел Утарраду спеть определенную мелодию: «И я спел для него. Едва я закончил, как, ей-Богу, он сорвал с себя расшитое платье, неведомо сколько стоившее, разорвал его надвое, и бросился голым, в чем мать родила, в этот бассейн, где он пил, клянусь, пока уровень заметно не понизился. Затем его вытащили, уложили бесчувственного и накрыли. Тогда я встал и взял платье, и никто, ей-Богу, не сказал мне “возьми его” или “оставь его”. И я удалился в свою комнату, пораженный лицезрением живости его характера и буйства его эмоций».

3.30 Тихий стук. После того, как я сказал себе: три стука – и я это сделаю. И я вышел. Даже по одному стуку, если я наткнусь на него на улице – сделать это.



28

Эссе в жанре «археобломков» – сказал я другу, спросившему, чем я занимаюсь, хотя, возможно, оправданнее было бы упомянуть арабеску – форму, постоянно отрицающую или отвергающую замыкание и завершение. Отсюда разрастание открытых геометрических и растительных форм в Хирбат аль-Мафджаре. Танцующие девушки Валида и широкоглазые люди в шлемах пойманы в прихотливую вязь орнаментальной листвы. Смысл, иконографическая значимость, изображение, скажем, лисицы, рвущей виноградную гроздь, или крылатого коня дразнит намеками нашу мысль, но лишь на мгновение: стоит глазу задержаться на узнаваемой фигуре, как он уже переполняется избытком причудливых поверхностных деталей. Неисчерпаемые вариации узоров, указывающие вновь и вновь на возможность бесконечного роста. Кто бы ни вступал в приемный зал молодого омейядского принца после долгого и тяжкого путешествия по пустыне, вступал в прохладный внутренний театр чистых форм.
Особенно в своих ранних проявлениях, в период правления Омейядов, пока иконоборческое учение еще не возникло, арабески напоминают грезу: Эрос, под маской смысла – наперсника желания, должен противостоять бесконечным возможностям плоскости или явного нарратива. Персонажи, томящиеся в театре наших грез, не могут не подчинять свои «жизни» обстрелу внешних подробностей.
«Словно богато оркестрованная симфония застыла в пространстве», – пишет Олег Грабарь об орнаментальном покрытии стен в зимних дворцах новой омейядской знати, земельной аристократии, полной решимости строить свои загородные резиденции на окраинах пустыни.
В 747 году землетрясение в Иорданской долине сравняло дворец и баню Валида с землей. Знак или, возможно, знамение, наподобие трех штерновских ударов, приближающегося крушения династии Омейядов.

Я сказал: я решаю – после трех ударов я это сделаю. 3.50 Удар. Я вышел. Тихо… Стук и немедленно еще стук. Я вышел и увидел – в небе над домом висит гигантская звезда – точь-в-точь маленькая луна, но ярче луны! И пока я смотрю на нее, рядом появляется знак падающей звезды. Все ясно. Знамения и чудеса.



29

Две бледно-желтые газели обгрызают молодые побеги граната или яблони. Они кажутся безразличными к ужасному положению третьей газели, справа от древесного ствола сгибающейся под тяжестью льва, запустившего свои когти в ее бока. Мозаика, с ее будто вытканной каймой, осталась неповрежденной. Ее тема напоминает охотничьи сцены, изображенные на персидских коврах того же времени, а стиль похож на натурализм римских стенных росписей. Ее обнаружили в «диване», приемном зале бани.
Большая сводчатая комната была самой причудливо декорированной во всем строении. Гости Валида, отдыхая от придворных утех, должно быть, пожирали глазами блистательно расцвеченную мозаику. Не было ли скрыто сообщение в неподвижном центре, в средостении текучего, многокрасочного мира арабески? Не было ли то, как странники пустыни завлекались в зал и одурманивались кишением переплетающихся форм, только прелюдией к тому, как легко и незаметно их подталкивали вперед, пока взгляд их не касался призрачной судьбы трех газелей?
До сего дня нередко удается выследить миниатюрную кочевую, «пустынную» азиатскую антилопу (газель) в районе Иорданской долины. Ее можно даже встретить даже на окраинах Иерусалима, уносящейся за покрытые лишайником глыбы камней, в сосняки, при первом звуке человеческих шагов.
Слово «газель» происходит от арабского «газаль», имеющего и второй смысл: на раннем этапе арабской поэзии это слово было трансформировано в общепринятое определение возлюбленной. В восьмом веке, во время правления Омейядов, его значение еще расширилось, став названием известной формы изощренной и изысканной любовной лирики. Одним из практиковавших ее и, возможно, последним из виртуозов газели в первой фазе ее развития (ибо она будет возрождена аббасидскими поэтами и постепенно распространится на средневековые Персию и Турцию) был Валид ибн Язид.
Валид знал, что дни его сочтены, с того момента, как дядюшка Хишам нехотя передал халифат в его руки. Не возникает вопроса, с кем на мозаике идентифицировал себя молодой либертин.

Страдание и мольба не могут быть фальшивкой в глазах всех. На его стороне немцы и предатели. Он систематически прогонял меня, и я чуть не умер от отсутствия еды.



30

Было время, когда можно было пройти из Иерусалима в Иерихон, отправившись в путь рано утром от горы Скопус или выбрав кратчайший маршрут от Вади Кельт на полдороге между двумя точками.
От монастыря Святого Георгия следовало лишь держаться древнего акведука, что лепится к стене ущелья, которое часа через три распахнется на Иерихонскую долину.
В одну из таких экскурсий я впервые увидел стаи блестящих сине-фиолетовых тристрамий, взмывавших быстрыми тугими петлями над вершиной скалы. Эти птицы, обсидевшие уступы, расселины и входы в пещеры, некогда населенные дюжинами византийских анахоретов (Мейнардус, автор брошюры о лаврах и монастырях Иудейской пустыни, называет их келейниками), издали напоминали дроздов или скворцов.
Но отталкиваясь от поверхности скалы, тристрамия, расправив крылышки с каштановой оторочкой, возвещает о своей подлинной сущности непринужденностью состоящей из трех нот песни, меланхоличной «богатой музыкальной трели», как написал в 1863 году Генри Бейкер Тристрам о птице, вскоре ставшей носить его имя. «Самый дикий и пугливый из обитателей этих безлюдных ущелий», педантично записал он в созерцательном тоне исследователя прежних дней.

Стука не было, и я решил выйти, не получив указания – (немедленно конь подошел ко мне и еще приблизился к окну). Затем более или менее отдалился.



Перевод с английского: Д. ЭНЗЕ
Перевод стихов: Г.-Д. ЗИНГЕР



































Елена Шварц: ТОЛКОВАНИЕ ПСАЛМА и другие стихотворения

In ДВОЕТОЧИЕ: 2 on 13.07.2010 at 01:00

ТОЛКОВАНИЕ ПСАЛМА

                «Однажды сказал Бог
                И дважды я услышал это»
                                Пс. 61.12

«Однажды сказал Бог,
И дважды я слышал это»
Разве же человек –
Подобие горного эха?

В силе Бог сказал,
Но и в милости прорек Господь.
Надобно это слово
Надвое расколоть,

Иначе мы не услышим,
Иначе мы не поймем,
Это как солнце в бурю,
Или как шопот и гром,

Который, как круглое слово,
Катится в небе в грозу…
Так над колодцем ребенка
Держит сестра на весу.



НЕКОТОРЫЕ ВИДЫ ЗВЕЗД
(малая фуга)

Скорей свяжи сравнений цепью
Весь этот мир –
Не то растает, унесется
В глухой эфир.
Он один – хотя их много –
Одинаков навсегда
Древний филин астролόгов.
Спотыкаясь, всходила звезда
По проволочной лесенке полночи.
Она взойдет, повиснет,
Качаясь и светясь,
Как выдранный, на нитке,
Качаясь, виснет глаз.
Но звезды моря,
Когда их много,
Когда их вынесет плавный ток,
Летят пригоршнею гороха
В разинутый в ответ зрачок.
Милее всех в окошке сером
Рассвета зимнего тяжелая звезда,
Мерцающая яйцом гусиным тускло.
Но вот – ее вдруг прикрывает неба мускул
И объявляет час начала всех забот.
Когда всех прочих звезд песок разрыв,
Влюбленные найдут ее, и, не остыв,
Они глядят туда на расстоянье
Из стран далеких, чуждой масти,
Она им вколет в глаз взамен животной страсти
Вдруг острое друг к другу состраданье.
Астральность, намекнув,
Что отлежала бок,
Качнувшись, снова пьет
Небес черничный сок.
Еще похоже – будто божество,
Накинув тряпку неба,
Себя упрятать захотело,
Но в прорехи звезд
Сияет ослепительное тело.
Еще милее мне тот огонек,
Тот дальний свет в избушке,
И жалко мне, что нет там старика
Брадатого за чая дымной кружкой,
Но он, зажгя небесные огарки,
Как страж церковный вышел вон.
Но лишь одну звезду увижу я затылком –
Она дрожит, и пухнет, и трясется,
В глазах и в зеркале, в бутылке
На отраженья разобьется.
«Сестра, ты помоги мне ради Бога,
Какая мертвая дорога,
Я знаю, что меня ты слышишь,
И вижу, как ты часто дышишь…»
Зову ее – и не напрасно –
На небесах она погасла
И с плеском кинулась в стакан,
И он дрожит, и синим светом,
Холодным светом осиян.



ЗИМНИЕ РАЗВЛЕЧЕНИЯ СЕРДЦА

                Ю. Ламской

Слышно сердца топоточек
В мяконьких сапожках,
Пробежится вдруг как мышь
В сердце и в макушку.
А потом коньки наденет
Задом наперед
И пойдет восьмерку резать
На багровый лед.
Сердце, братичка, сестреныш,
Скрылось ты в туман
И летишь уже на санках
С горочки ума.



НАЧАЛО ГРОЗЫ

Очень душно. Зеленоватый
Свет пролился чрез тучу ключом,
А потом вдруг описало солнце
Раскаленной своею мочей
Весь поселок, дома на взгорке,
Диких яблонь плетущийся полк.
Подобрался ко мне потихоньку –
Выел сердце зеленый волк.
Друг! Предатель! За что ты умер?
Что ж ты стал не собой, не мной.
Ты не видишь, как молнии зуммер
Дернет щеку небес над сосной.
Вот и сам Демиург занедужил,
Муравьи от него ползут,
И темнея в истерику, небо
Разрывает рубаху в грозу,
И сжимается ловкое сердце,
Помогая гневаться небесам,
Но угрюмо костер полыхает,
Грохоча, повторяя: я сам.



* * *
Меж двух толщинок времени
жизни вонзилась бритва –
здесь теперь кровоточит,
здесь теперь не заживет.
То, что было без меня,
То, что будет без меня,
А меж них скользит, алея,
Сила лезвия безумная.



* * *
Мелкие сухие облака
На гору сыпались. В дали
(Как будто бы овца невидимая шла)
Они из ничего опять росли.
Осколок ногтя, врезанный в мизинец,
Покусывая, голову склоня,
Я помнила, что синева в лазури
Дороже леса мятого огня.



ПЕСНЬ О ВОРОНЬЕЙ КОСТИ

                Евгению Голлербаху

Что-то шепчет мне под вороньей костью:
Река вспухает, грозит наводненье,
Жизнь – одно сплошное волненье,
А чего волноваться – ведь нет спасенья.

Жизнь прожила – не скажу какую,
Такую, как у людей не бывает,
Отчего же боль все больней болеет,
И время, клубясь, выкипает.

Что-то шепчет, трудясь, под вороньей костью:
Вспомни Крученыха Алексея –
«Мене текел фарес» говорил так долго,
Все мы в яму одну дырбулщнемся.



* * *
                Андрею Анпилову

Мне виделось (в сонном мечтанье?)
Я в странном живу городу,
Там спит у реки египтянин
В белой ночи стеклянном гробу
Я силюсь припомнить имя
Родного города, – он
С другими иными чужими
Размешан и слит, и сплетен.

Я езжу там в ящиках красных,
Себя пред собою вожу.
А часто в кунсткамере темной
Маленьким сфинксом лежу.
И тело вросло в мостовые,
Аркады стояли в ногах,
Мосты проносились сквозь ребра,
Фонари бледнели в глазах.

И рада, как будто на тризне
В печальном своем кураже,
Что в этом сне не повисну
Цыганкой на сырой вожже.



КАЗНЬ В ЗАКОУЛКЕ

На желтой заре разрыв-города
Вставали из-за болот,
Строила тихо собою вода
Белый подводный флот,

Сдует шерстинки седой овцы
Ночной беспощадный мороз,
Кто-то скользнул из Невы в Коцит,
Просто нырнул насквозь.

Сонный декабрь натирает в труху
Колотый сталью лед,
Чтобы толкался в синем пуху
Локтем кирпичный завод.

Смаху в прорубях сеет январь
Тени и корни звезд,
Чтобы пройдя через ров и мост
Вышли они на помост.

И тогда я к ним подойду,
Тихо за руку взяв
Кого-нибудь в последнем ряду:
«Значит, пора, my love».



* * *
Зима разбивается о фонари.
Из воронки неровного света
Валится снег – порошок рассвета,
Чтоб раствориться в разливе зари.

Я прикусила язык, кровоточит…
Вспомню из съеденных солью книг:
Костерком на паперти ночи
Вырванный катом пляшет язык.

Что, Аввакуме, теперь тебе ведомо,
Дольше ли жизни боль?
Долго ль, доколе? Дотоль
Сыплет кулек фонаря в тьму размеренно
В прах истолченную соль.



ПИСЬМО ДРУГ ДРУГУ

                Памяти Ани Горенко

Анечка, ни за так, ни за деньги
Больше случайно не встречу и не найду…
Как долго бродили по Ерусалиму
В будущем уже (длинном) году.

Очередь осеней затосковала,
Лязгнул топор о топор в саду.
То ль наяву, то ли в сонном бреду
Ты так потерянно повторяла:
«Черную воду ногой разведу».
Только зря ты в холода ныряла
В пеплом подернутом темном пруду,
Зря, выгибаясь, иглой вырезала
Звезды на тощем заду.