:

Archive for the ‘ДВОЕТОЧИЕ: 13’ Category

Алекс Гельман: ПОСЛЕ ВЕЧЕРИНКИ И ДРУГИЕ СТИХИ

In ДВОЕТОЧИЕ: 13 on 02.08.2010 at 20:50

ПОСЛЕ ВЕЧЕРИНКИ

(усечённый верлибр)

1
несколько скован в меру упруг
…………………………….

ароматный треск горящего лавра пластика вешайся языка объятие голоса

обезличенный

предчувствие: схлопотал

отошли от меня в задумчивости
картинки. картинки. картинки.

к восторгу бессилия данной прописи

такие правильные руки
так неправильно меня особо

ибо нетелесно

у слов свои ночи

лунное вспять



2
взирал геометрию (чистая практика)
покинутых имён форму бессмертия

очертания на подходе

пытка присутствием

по принципу воды
глаза рекой, движняк на берегу

люди
немного от волны

люди
духи пенистые

особо страшнеет у съехавших
на –
сквозь деревья пыжиться необязательно

десятый ров восьмого круга
……………………………………..

ангелица в шёпоте, претерпевает неслышно

от невозможности приступить терялась в сознании
делая вещь (вид), а дыхание — плоским.



Р Я Б И Н А

Рябина мимика, Рябина утрата

замираю опаздывает.

дерево – след.

начало лениво бредущей любви
к небостоку посреди безветрия

твёрдых капель ягод выдох
в сердцевину чаша ствол

во рту держала – качеств искушать
жизнь украшение, поэтика стигмат —

место деревянного воздержания нарушает правило почвы
и ключевые дроби лица

внезапный тремоло листвой не дорожит
злак исступлён, но пурпур не обласкан

кто думал близкое ланиту теребя
слов складчатых вещей немыслимую кожу

или о том, как один молодой пентакль
человека перевернул

и лёгкого сосуд
вместилищ щекотливого изгнанья

наоборот с намереньем
замираю опаздывает

вкус ожидания?
задействовать кору?

горлом дерево
дерево льёт

ангельская подоплёка

довольно.
влажно.



МИРАНДА

(нечистая лирика в двух частях)

1
она и в сходствах найдёт своё огорчение

долго ли хомеру

не слаще я

аналогия – аномалия
карма не ждёт
нега неге рознь

если палка в дорогу
к печали немедленной
а кому приплод тугой вся сосна

жди хотеть
горюй вскользь

полкрупа сыпь
полтрупа мира

оба неба
спесь – радужная

дыр твоих мне сестра
(обернув звучание)

стебель – обод
жертвы ход

сухобережно
тупо раз

устрица воспалённая
словно письмо
письмо словно
поцелуй там в городе –
сама поэт и другому не даст

плашмя читай

камни под ней сворачиваются
факт:
дарить убегает

иногда против воли и насморка

на редкость бдительный дюраль

тебе и так себя лило

без пользы истин невменяем

иди и смотри
тупо два

поверх ботвы

не ебёт с ветерком

отдаваться не делить
(in spiritus)

неужели батут

навсегда отгадывать свойства слов

так что длится

огонь натянут

думать тебя дорого
единорога под лупой

колкость ведает пережить
тупо три

миндаль сохраняет
сохраняет, но не удерживает
сохраняя

пред деревом
ах некогда

а яблоко окном
день цел берёг

окном берёг

ужаленный пробел

дух-персонаж:
лист воздуха любим

неустанно = в твоей крови

высок и жаден
жаден и высок

между ветром и похотью

вне подтёка о текст и гримасу от речи

так плерома-бумага лицом отошла. хорошо окончательно



2
о, эти белые нахлобучки
(забалтывать по ту сторону)

если транки раскроются

в на ночь как не есть

больше недосмотренного чем любил

одному невтерпёж, вдвоём невыносимо
кто исполняет тут ромашку с половиной

изнеженный меркурий

ближе нет

до потери создания буду

о, эти белые нахлобучки
молодой молодой покидать

льстит и длится
длится – льстит

этюд ведом — живи ко мне

терзаемый надежд бывает и о чём

глубже осколка сужает звезда

сам условие – вдох-улов

в опытном почти
непоправимых строк

озвучить патоку

своих зеркальных подражаний

стриж безутешен, а журавль учтив

балетные в сердцах
(не удосужив)

о, эти белые нахлобучки
не буду молодой покидать



ABUSE
(отношение)

слоистые буквы в своем откровении

слоистые буквы в своем откровении
у ворот реющего утра

на ближнем трепете

к беспечной нови плавного вереска

проба-обилие

лист и невеста-плоды совпадают

в ладони по сливе
по сливе берут горячо
сгоряча кто не выронив зву

шерсть мира —
в коконе застегнут

другое эхо к эху параллель

имя о птице: птица обратно
просто оторопь не поёт

крови выше — гамма город
крови ниже — гамма дом

тяжести великодушной —
этот свет

жилы белонежности бескровных утешая
гул в черепе плотнеет —

(твой баран?)

душевные хлопоты в приступе храбрости

созвучием глазниц, копытом повсеместно
грудные ритмы, ускользая строк

копыто повсеместно
не в пробе обилия сдерживать что привыкает по жизни.

титульная с просырью губа
у ворот реющего утра

камень ее не целуй житель прохожий
когда с корня языка снимать налёт будешь.



26

К М.

Ход василиска —
вывих,
камень-самоцвет

арабески эт мусили1
нежен рот

содержит вещь и губ как таковых (прихоть зрячая)

питон сочувствия (упивался изгибами)

осокой вскармливать тончайшую скотину

трата-малина (огонь мечтал)

не только обо мне жадное, в кустах по ветру

о, как её коробит, нет дрожит

гаражей меньше чем желающих

что тебя так хочет, как тебя потерять

садко блуждая на берег с ума

израильтянки.

взорваться полон, был бы соловей

поболит не перестанет

а что лепет к лепету застит лепетом
так и у Алис2 есть своё нацистское прошлое

лось-циклодол-лицо-лицо-лицо-лицо

дивы тяга бурлацкая
чьи сани? напалм никакой

много часов,
выпадая за время. убийственное фэнси

фэнси
по самым топким местам.



1 эт мусили (араб.) — возьми в рот

2 Алис — попытка самоидентификации автора

Моше Идель: МЕТАМОРФОЗЫ ПЛАТОНИЧЕСКОЙ ТЕМЫ В ЕВРЕЙСКОЙ МИСТИКЕ

In ДВОЕТОЧИЕ: 13 on 02.08.2010 at 20:46

1. КАББАЛА И НЕОПЛАТОНИЗМ

Как ранние еврейские философы – к примеру, Филон Александрийский и р. Шломо ибн Гвироль – так и средневековые каббалисты были знакомы с платоническими и неоплатоническими источниками и испытали их влияние {1}. Однако, в то время как средневековые философы проявляли достаточную систематичность в заимствованиях из неоплатонических источников, в особенности тех, что были восприняты при посредстве их трансформации и отражения в источниках арабских (а также, хоть и гораздо реже, христианских), каббалисты выказывали куда большую спорадичность и фрагментарность в своем восприятии неоплатонизма. Хотя появление Каббалы нередко изображалось исследователями как синтез неоплатонизма и гностицизма {2}, у меня вызывает сомнения не только роль, приписываемая гностицизму в формировании ранней Каббалы, но и, не исключено, преувеличенная значимость роли, отводимой неоплатонизму. Я не сомневаюсь в самом факте воздействия неоплатонизма, но в сравнении с большинством ученых склонен считать неоплатонические элементы несколько менее значимыми в формировании ранней Каббалы {3}. Мы можем предположить, однако, что в некоторых каббалистических кругах имело место постепенное накопление неоплатонических элементов – и что накопление таких элементов резко возросло в эпоху Ренессанса благодаря возникшему интересу к Платону, Плотину и неоплатонизму в целом {4}.



Важным моментом в отношении этого роста неоплатонизма в Каббале стали последние десятилетия 13-го века, что прослеживается в сочинениях р. Исаака бен Авраама ибн Латифа, р. Моше де Леона, р. Давида бен Авраама га-Лавана, р. Натана бен Саадии Харара и р. Исаака из Акры [Ицхака из Акко]. Ниже мы рассмотрим некоторое рассуждение, находившееся среди утраченных сочинений данного автора, в котором звучат отголоски платонической темы; рассуждение это послужило доказательным претекстом, а возможно и более чем таковым, в процессе формирования определенных взглядов в хасидизме 18 века.



2. РАССКАЗ Р. ИСААКА ИЗ АКРЫ

Начнем с некоторых библиографических деталей, касающихся провенанса текста. В 1570-х годах каббалист из Сафеда [Цфата] р. Элиягу де Видаш написал одну из наиболее влиятельных книг по вопросам еврейской каббалистической этики: Сефер решит хохма [«Книга начал мудрости»]. Это пространное руководство по каббалистической этике ставило своей целью обращение публики к жизни, проникнутой святостью и соответствующей каббалистическим духовным ценностям. Довольно объемистое сочинение де Видаша печаталось, сокращалось, переводилось и широко распространялось {5}. Де Видаш использовал в своих рассуждениях многочисленные каббалистические и этические источники, доступные в Сафеде 16-го века; не все из них дошли до наших дней. Таким образом, де Видаш спас, вероятно, некоторые драгоценные отрывки от гибели или забвения и выступил посредником между более древними слоями каббалистических сочинений и позднейшими читателями книги. Включив подобные извлечения в свою книгу, де Видаш не просто сохранил их, но и придал им ореол авторитетности. Одним из таких поразительных извлечений является нижеследующий рассказ, заимствованный из утраченной книги странствующего каббалиста р. Исаака бен Шмуэля из Акры [Ицхака из Акко], жившего в конце 13 – начале 14 вв.:



(А) И вот что мы узнаем из рассказа, написанного р. Исааком из Акры, благословенна будь его память, который говорит, что однажды, когда дочь царя выходила из купальни, один зевака увидал ее, глубоко вздохнул и сказал: «Хотел бы я, чтобы исполнилось мое желание; тогда я сделал бы с нею все, что мне заблагорассудится». И принцесса ответила ему и так сказала: «Это совершится на кладбище, но не здесь». Услыхав эти слова, он возрадовался, ибо решил, что она велела ему идти на кладбище и дожидаться ее там, после чего она явится туда и он поступит с нею, как ему заблагорассудится. (В) Но она вовсе не подразумевала такое, лишь желала сказать, что только на кладбище знатные и ничтожные, молодые и старые, презренные и почтенные равны меж собой, но не здесь, и потому невозможно простолюдину приблизиться к ней. (С) Итак, человек тот поднялся и отправился на кладбище, и уселся там, и устремил помыслы своего разума к ней, и все думал о ее образе. И из-за великого стремления к ней он избавил свои помыслы от всего чувственного и постоянно устремлял их на образ той женщины и ее красоту. Днем и ночью и всякий час сидел он на кладбище, пил там и ел, и там же спал, ибо говорил он себе: «Если не пришла она сегодня, придет на следующий день». Так продолжалось много дней, и поскольку человек тот удалился от предметов, дразнящих чувства, и помыслы его души были устремлены только на единственный предмет, и по причине сосредоточенности его мысли и громадности его стремления, помыслы его отделились от предметов чувственных и направились лишь к предметам умозрительным, и наконец мысль его совершенно отделилась от всех чувственных предметов, включая и саму женщину, и стала едина с Богом. И вскоре отринул тот человек все чувственные предметы и возжелал лишь Божественный Разум, и стал совершенным слугой и святым человеком Бога, так что молитвы его были слышны и благословение его благотворно было для всех путников, и потому все торговцы и всадники и пешие воины, случившиеся там, подходили к нему за благословением, и слава его распространилась далеко. (D) Таков рассказ в той части, что касается нас. И он продолжает много рассказывать о духовном величии этого подвижника. И р. Исаак из Акры говорит в своем рассказе о деяниях подвижников, что тот, кто не желает женщину, подобен ослу, а то и хуже осла, имея в виду, что путем созерцания чувственных предметов можно постигнуть служение Господу.{6}



Вне сомнения, р. Исаак из Акры интересовался историческими анекдотами из жизни выдающихся людей, связанных с иудаизмом, и являлся страстным собирателем таких анекдотов. Собственно, в этом увлечении заключается одна из его характерных черт по сравнению с другими ранними каббалистами, которые были менее склонны к занятиям агиографией. И в самом деле, р. Исаак – как указал Амос Голдрайх – по всей видимости, сочинил на упомянутую тему ныне утраченную книгу под названием Сефер диврей га-ямим [«Книга хроник»] {7} .



Человеку, которого обуревает историческое любопытство и желание установить, где и когда подобная история могла впервые появиться в письменном своде ивритской литературы, нелегко будет определить время и место действия рассказа. Скитания привели р. Исаака из находившегося под властью крестоносцев галилейского города Акры (где он обучался в религиозной школе до взятия города мамелюками в 1291 г.) в Испанию. Он посетил Каталонию и Кастилию, а позднее, вероятно, побывал также в Северной Африке. Этот долгий маршрут затрудняет определение места, где он впервые услыхал данный рассказ. Но, как указывает Пол Фентон, имеется достаточно причин, чтобы заподозрить суфийское происхождение этой истории. К сожалению, притча сохранилась лишь в усеченном виде, о чем свидетельствует замечание де Видаша: «таков рассказ в той части, что касается нас, и он продолжает много рассказывать»; наши позднейшие попытки уяснить значение притчи зависят от того, что счел нужным включить в свое сочинение каббалист 16-го века из Сафеда. Сокращенный отрывок из утраченной книги, написанной странствующим каббалистом – видимо, где-то на берегах Средиземного моря между 1290 и 1320 годами – вот и вся достоверная информация, которой мы располагаем. Выявить основы мысли р. Исаака достаточно затруднительно, что справедливо и в отношении идей нескольких других каббалистов его поколения, как, например, его старшего современника, р. Авраама Абулафии.



Более того, я предполагаю, что в тексте присутствует небольшая, но существенная интерполяция, что может снизить степень его достоверности. Тем не менее, как кажется, присущая тексту сложность с одной стороны и его историческое значение с другой достойны последовательного труда по его интерпретации.



3. ДУХОВНАЯ МЕТАМОРФОЗА ЗЕВАКИ

Главным героем рассказа р. Исаака является бездельник, который преображается в идеал духовной деятельности. Его история являет нам пример самой возможности подобной трансформации, и мне хотелось бы рассмотреть ряд содержащихся в рассказе указаний на различные процессы, связанные с этой трансформацией. Начнем с исходного в приложении к герою момента. Он описывается как йошев кранот, то есть человек, который сидит на углу улицы и, по-видимому, ровно ничего не делает. Полагаю, что для еврейской аудитории это определение означало человека, который не занимается изучением Торы и, вероятно, также не утруждает себя работой. Основной его характеристикой является устремленность к материальному: его единственное желание, согласно рассказу – овладеть телом принцессы. Царская дочь, как видим, принимает недвусмысленные ухаживания зеваки и даже соглашается с ним встретиться, но в странном месте: на кладбище. Зевака надеется, что именно там, где заканчиваются все человеческие желания, его личное желание осуществится. Слепое желание становится для него ловушкой, отныне он обречен тщетно ждать принцессу, которая так и не появляется.



Однако, процесс ожидания, питаемый эротической страстью, имеет неожиданный эффект: он самым решительным образом изменяет духовные устремления зеваки. Размышляя снова и снова о внешнем облике принцессы, наш бездельник постепенно поднимается от материального к духовному. Он поглощен образом принцессы; это наваждение становится причиной того, что принцесса превращается в единственный предмет его помыслов, идею-фикс. Зевака, вопреки собственной воле, становится созерцателем образа, который видел лишь однажды; вся его жизнь меняется благодаря этой краткой, случайной, но в то же время судьбоносной встрече. Иными словами, мы можем охарактеризовать бездельника как человека эгоистического, который вначале стремится эксплуатировать другого человека, но затем превращается в альтруистическую личность, благословляет путников и помогает ближним. Переход из одного состояния в другое совершается на кладбище, в месте, где обладание лишается смысла.



Мы можем описать два основных изменения статуса бездельника следующим образом: передвижение в пространстве из города на кладбище, то есть горизонтальный сдвиг, вызывает последующее вертикальное движение, в рамках которого материальные сущности остаются позади и все внимание устремляется к небесной духовной сущности.



Далее я хотел бы проследить природу и значение этого духовного смещения на примере других сочинений р. Исаака; подобный подход кажется мне оправданным даже в приложении к рассказу, заимствованному из внешних источников, так как терминология рассказа отражает характерный стиль р. Исаака. В своей более известной книге Сефер меират эйнаим [«Светоч глаз»] р. Исаак, от имени одного из своих учителей, приводит следующее предание:



От мудрого человека, р. Натана, да продлятся дни его, слыхал я, что… когда оставляет человек тщету нашего мира и постоянно устремляет свою мысль и душу к высшим сферам, душа его называется по имени той божественной сферы, которую она достигла и с которой слилась. Как это происходит? Если душа того, кто предан гитбодедут [уединению], способна постичь Бездейственный Разум и слиться с ним, ее называют «Бездейственным Разумом», как если бы сама она была Бездейственным Разумом; так же, когда восходит она еще выше и постигает Приобретенный Разум, она становится Приобретенным Разумом; если она достойна постичь Действенный Разум, она сама есть Действенный Разум; но если достигает она слияния с Божественным Разумом, счастлива она, ибо ей удалось возвратиться к своему первоначалу и истоку, и буквально именуется она Божественным Разумом, а подобный человек должен называться «человеком Бога», то есть божественным человеком, создающим миры, ибо сказано: «Рабба создал человека» {8}.{9}



Мне уже приходилось высказывать предположение, что упомянутый р. Натан был учеником Авраама Абулафии – среди учеников Абулафии на Сицилии числился р. Натан бен Сааадия Харар {10}. В этом отрывке, как и в рассказе о принцессе, повествуется о духовном восхождении, при посредстве которого человек становится «человеком Бога». В обоих случаях упоминаются понятия гитбодедут и двейкут [единение, слияние с Богом], хотя в последнем фрагменте сложно в точности определить взаимоотношения между этими понятиями. И здесь, и там упоминаются также сверхъестественные качества «человека Бога»: согласно р. Натану, он – «создатель миров», в то время как в притче о принцессе говорится, что «молитвы его были слышны и благословение его благотворно было» (в конце первой цитаты из Сефер меират эйнаим упоминаются и пророческие способности, позволяющие предсказывать будущее). Использование слов махшевет [мысль] и нафшо [его душа] в сходном контексте может также свидетельствовать об общности терминологии. Поэтому мы можем предположить, что бездельник, сам того не желая и пребывая в уединении, проходит через процесс инициации, который дарует ему могущество. Процесс этот включает телесную изоляцию и духовную концентрацию. Бездельник, в определенной степени, становится шаманом.



Рассматривая те фрагменты у р. Исаака из Акры, где речь идет о гитбодедут, можно заключить, что целью подобной практики было освобождение мысли от направленности на чувственные предметы и обращение ее к духовным формам и даже к наивысшим уровням мира Разума {11}. Окончательная цель процесса восхождения, как явствует из притчи о принцессе – приобщение к Богу. Об этом говорит и цитата из р. Натана, где упоминается двейкут [или единение] с Божественным Разумом; ниже мы подробнее рассмотрим терминологические детали, относящиеся к этому процессу.



Достижение единства с божественным разумом не является, однако, высшим достижением бывшего бездельника. Преданность Богу делает зеваку центром паломничества; его посещают различные странники и путешественники – лиминальные фигуры, образующие, как можно понять, communitas [общину]. Иными словами, покинув пределы общества, отшельник становится центром иного, мобильного общества. Из бездельника, ни на что не способного, герой превращается в идеал деятельности, во всемогущего чудотворца, чьей силе многие поклоняются. Таким образом, за горизонтальным сдвигом, ведущим за пределы общества, следует вертикальное движение, порождающее новое горизонтальное смещение других людей: те вновь включают отшельника в свое общество, становясь его учениками или стремясь воспользоваться его оккультными способностями. Формулируя иначе, исходная социальная маргинальность героя как бездельника порождает лиминальность [переходное состояние] первого горизонтального сдвига, которое становится причиной центрального положения героя в рамках второго горизонтального движения.



Каким же путем обретаются эти новые и неожиданные способности? В кружке каббалистов, к которым принадлежал рассматриваемый каббалист (по крайней мере, на протяжении определенного периода своей деятельности), практиковалась экстатическая Каббала; гитбодедут или уединение считалось частью техники концентрации, необходимой для получения опыта единения человеческой души с Богом. Более того, согласно р. Исааку из Акры, акт гитбодедут может также послужить средством нисхождения Божественной плеромы в человеческую душу:



Когда человек отдалит себя от чувственных предметов и, сосредоточившись, отделит от них все силы своей разумной души и придаст им могучее движение вверх с целью восприять Божество, мысли его привлекут бесконечную полноту свыше и она угнездится в его душе. И написанное «единожды в месяц» говорит тому, кто прибегает к гитбодедут, что ему не должно совершенно отдаляться от чувственных предметов, но должно поступать в духе «половины Господу и половины Вам», в чем состоит также секрет половины сикля, «богатый не больше и бедный не меньше полсикля должны давать» {12}, чье тайное значение есть «половина души», ибо сикль (13} подразумевает душу.{14}



Из этого фрагмента следует, что уединенное восхождение души к источнику красоты, по мнению р. Исаака или его источника, могло вызвать нисхождение божественной полноты. Это сочетание духовности и магии обнаруживается и в других текстах р. Исаака и является частью более обширной мистико-магической модели, периодически встречающейся в еврейской мистике. Именно такое сочетание духовного восхождения с магическими силами отличает платонические и некоторые неоплатонические описания восхождения разума к Богу от каббалистических, которые также включали магические эффекты. Это показывает, к примеру, одна из ивритских версий описания духовного восхождения у Плотина, распространявшаяся в Средние века:



Аристотель говорил: по временам, сосредоточившись на самом себе и восходя из своего тела, я становился как бы духовной субстанцией без тела. И я видел красоту и величие и был восхищен и потрясен. {Тогда} я понимал, что являюсь частью из частей мира небесного, совершенного и возвышенного, и тогда я становился действенным существом {или животным}. Укрепившись в этом, я воспарял мыслью из этого мира к Божественной Первопричине {га-илла га-Элогит} и пребывал там, как если бы находился внутри ее и был объединен в ней и един с нею, и пребывал выше всего разумного мира и видел себя будто {15} стоящим внутри мира божественного разума и был словно объединен в нем и един с ним, как если бы пребывал в этом высшем и божественном состоянии.{16}



Как и в рассказе р. Исаака, уединение и концентрация предшествуют здесь восхождению и – после выхода за пределы сферы разума – единению с божественной первопричиной. Несмотря на сходство этих фрагментов и тот факт, что с 13-го века текст Плотина был доступен еврейским мыслителям, вопрос не в прямом историческом влиянии на р. Исаака или его источник. Мне хотелось бы указать на различия между ними: Плотин, в отличие от некоторых своих последователей, как, например, Ямвлиха, был устремлен к мистическому опыту и презрительно относился к перспективе обретения магических сил. Таким образом, будучи платоническим по происхождению и даже неоплатоническим в описании конечного трансинтеллектуального опыта, рассказ р. Исаака включает элементы, которые могли появиться в позднем неоплатонизме – где Платон мог интерпретироваться в магическом (в терминах поздних неоплатоников, «теургическом») ключе, что позволяло интерпретировать платонический дискурс в более магическом смысле, прибавляя к духовному достижению «практическое» следствие. Платоническим по происхождению является также подразумеваемое и выводимое из рассказа различие между любящими тело и любящими мудрость. В сущности, рассказ предполагает подобное развитие темы, но пытается двигаться дальше, к любящим Бога, что напоминает собственно Платона.



Используя термин иш [мужчина] в контексте взаимоотношений мистика-мужчины и женщины, дочери царя, р. Исаак дает нам возможность интерпретировать мужской аспект человека как аспект, имеющий также непосредственное отношение к его встрече с Богом, представленным женской сущностью или Шехиной. Собственно говоря, в сочинениях р. Исаака библейский иш га-Элогим [человек Бога] понимается – согласно некоторым более ранним каббалистическим традициям – как указание на мужчину во взаимоотношении с женской сущностью божественного. В отличие от взглядов, которые прослеживаются в речи Диотимы и в некоторых видах каббалистических описаний, где взаимоотношения человека с Богом в момент обретения мистического опыта трактуются в женских терминах, р. Исаак, видимо, решительно настроен сохранить исходный мужской пол мистика. Формулируя несколько иначе, можно указать на одну из распространенных трансформаций, связанных с обретением мистического опыта: мистики-мужчины, по крайней мере некоторое время, ощущают себя женщинами в отношении встреченной ими в мистическом восхождении божественной силы, которая понимается как мужская. Согласно одной из недавних интерпретаций теории эроса у Платона, это может быть справедливо и в приложении к Пиру{17} . В каббалистической литературе, таков случай Авраама Абулафии; я уверен, что теории Абулафии были знакомы р. Исааку и даже оказали на него влияние. Здесь, однако, он выдвигает теософскую концептуализацию природы мистического опыта. Предпочтение, которое в рамках мистического опыта отдается трактовке мистика как мужчины, согласуется также с могущественной фигурой концовки рассказа – образом преображенного бездельника, ставшего шаманом.



ПЕРЕВОД С АНГЛИЙСКОГО: СЕРГЕЙ ШАРГОРОДСКИЙ



Пояснительные вставки от переводчика даны в квадратных скобках.

«Эстер Раба»: «ТАКЖЕ И ТАЙНЫ ПИРА ОТКРЫЛ ОН НАМ»

In ДВОЕТОЧИЕ: 13 on 02.08.2010 at 20:41

(ГЛАВЫ ИЗ МИДРАША «ЭСТЕР РАБА»)

ГЛАВА 2

[Сказано в Писании:] «Весь свой гнев изливает глупый» (Мишлей, 29:11) – Это Ахашверош. «А умный подавляет его» — это Святой, благословен Он, что усмиряет его[, как усмирил Он его в] Ахашвероше, подобно сказанному: «Успокаивает шум морей, рев волн их и гомон народов» (Теhилим, 65:8).

[В третий год царствования своего устроил он пир…] показывая богатство славного царства своего [и ценность благолепия величия своего, много дней – сто восемьдесят дней]» (Эстер, 1:4). Мудрецы из дома учения рабби Яная и Хизкия единодушно говорят: — Шесть чудес открывал он и показывал им ежедневно. Рабби Хия бар Абба сказал: — Всяческие приобретения показывал он им. Рабби Йуда , сын рабби Симона сказал: — Пир Земли Израиля 1 показал он им. Рабби Леви сказал: — Одежды первосвященника показал он им, [ибо] сказано здесь: «благолепия величия своего», а там сказано: «И сделай священные одежды Аарону, брату твоему, для славы и благолепия» (Шемот, 28:2). Как «благолепие», о котором сказано там, — это одежды первосвященника, так и «благолепие», о котором сказано здесь, — это одежды первосвященника. Рабби Берехия от имени рабби Хелбо сказал: — Червь могильный переходит от одного к другому. Откуда добыл богатства этот злодей? Сказал рабби Танхума: — Невухаднеццар, да перемелется он и сотрется из мира, собрал всё богатство мира, и скаредно берёг он богатство свое, а когда собрался умирать, сказал: — Неужели я оставлю всё это богатство Эвиль [Мродаху]?! И повелел он изготовить большие суда из меди, наполнил их богатствами и зарыл их в [русле] Евфрата, изменив [русло] Евфрата [таким образом, что воды покрыли] их. А в тот день, что постановил Кир, чтобы вновь был отстроен храм, Святой, благословен Он, открыл их, о чем сказано: «Так сказал Господь помазаннику своему, Киру, которого Я держу за правую руку его, чтобы покорились ему народы… чтобы ворота не закрывались. [Я пред тобой пойду и неровности сровняю, двери медные сокрушу и засовы железные сломаю]» (Йешайа, 45:1). А во втором [стихе] сказано: «И дам тебе сокровища тьмы и клады сокрытые…»

2. «Многие дни» — дни горя. И подобно этому [сказано в Писании]: «И было в те многие дни — [умер царь Египетский, и стенали сыны Израилевы от работы, и вопияли…]» (Шемот, 2:23). Разве были то многие дни? Только оттого, что были они [днями] горя, назвало их Писание «многими днями». И подобно этому: «И было, многие дни – и слово Господне было сказано Элияhу… [и голод сильный был в Шомроне]» (Мелахим I, 18:1). Разве были то многие дни? Но оттого, что были они днями горя, назвало их [Писание] «многими днями». А сколько было [дней голода]? Рабби Йоханан [сказал]: — Один месяц в первый год и один месяц в последний год, и двенадцать месяцев между ними – итого: четырнадцать месяцев. И подобно этому: «И если у женщины течет кровь ее многие дни…» (Ваикра, 15:25). Учил рабби Хия: — «Дни» — два [дня], «многие» — три [дня]. Разве много их? Но оттого, что они — [дни] горя, называет их [Писание] «многими днями».

3. «Сто восемьдесят дней» — последний день, как день первый. Был случай с человеком по имени Бар Боhин: пришли к нему мудрецы наши для сбора пожертвований и услышали, как сын его спрашивает его: — С чем мы едим сегодня хлеб наш? Сказал ему [Бар Боhин]: — С петрушкой. — Из тех, что по одному пучку за манэ, 2 или из тех, что по два пучка за манэ? Сказал ему [Бар Боhин]: — Из тех, что по два пучка за манэ, из вялых и дешевых. Сказали [мудрецы]: — Как же мы будем просить пожертвования у такого [скряги]?! Пойдем, закончим дела свои в городе, а потом придем к нему. Пошли и закончили дела свои в городе, и пришли к нему. И сказали ему: — Дай нам заповеданное! Сказал им [Бар Боhин]: — Ступайте к «той, что в доме» 3, и она даст вам одну меру динаров! Пришли они к жене его и сказали: — Муж твой сказал, чтобы ты дала нам заповеданное — одну меру динаров! Сказала им [жена его]: — Как он сказал вам – с верхом или ровно? Сказали ей [мудрецы]: — Просто: [меру динаров,] сказал он нам. Сказала им [жена его]: — Я даю вам с верхом, а если спросит меня муж: почему, скажу ему: дала я из приданного моего. Пришли [мудрецы] к нему и сказали ему: — Создатель воздаст тебе.
Сказал им [Бар Боhин]: — Как дала она вам — с верхом или ровно? Сказали ему [мудрецы]: — Просто [меру динаров] сказали мы ей, а она сказала нам: — Я даю вам с верхом, а если спросит меня муж: почему, скажу ему: дала я из приданного моего. Сказал им [Бар Боhин]: — Так тому и быть, ибо было у меня в мыслях дать именно столько, но почему же вы не зашли ко мне сперва? Сказали ему [мудрецы]: — Слышали мы раба твоего, что сказал тебе: — С чем мы едим сегодня хлеб наш? И ты сказал ему: — С петрушкой. И он сказал тебе: — Из тех, что по одному пучку за манэ или из тех, что по два пучка за манэ? И ты сказал ему: — Из тех, что по два пучка за манэ, из вялых и дешевых. И сказали мы: — Человек этот, что имеет всё это богатство, ест [хлеб] с петрушкой по два пучка за манэ?! Сказал им [Бар Боhин]: — Для себя я имею право [быть скупым], но в заповеданном Создателем моим – не могу и не имею права!

Бар Лофьяни выдавал дочь свою замуж из Ципори в Акко, и поставил он от Ципори до Акко лотки, где подавали вино, и светильники золотые по обеим сторонам [дороги]. [Но] говорили: — Не ушли оттуда [гости], пока не накормил он их чечевицей с гумна и не напоил их вином из давильни. Сказал рабби Авун: — Да еще и в обугленных горшках!

Но здесь [, на пиру Ахашвероша] — последний день [был роскошен], как день первый.

4. У рабби Хии был один приятель в Ашне, который устроил для него пир и накормил его всем, что сотворено в шесть дней творения. Сказал ему: — Сделает ли Бог ваш для вас больше, чем это? Сказал ему [рабби Хия]: — Пиру твоему есть мера, но пиру Бога нашего, который он устроит для праведных в мире грядущем, меры нет, ибо сказано: «[Когда делал Ты чудеса…] Глаз не видел Бога, кроме Тебя, сделавшего [такое] для ожидающего Его» (Йешайа, 64: 3).

У рабби Шимона бен Йохая был один приятель, что жил в Тире. Однажды пришел к нему [рабби Шимон бен Йохай] и услышал из-за двери, как раб его спрашивает: — С чем мы сегодня едим хлеб – с чечевицей [, в которую] макают [хлеб,] или [с чечевицей, которую] черпают [ложкой]? Сказал ему [хозяин]: — С [той, в которую] макают [хлеб]. Когда заговорил он [с рабби Шимоном бен Йохаем], то почувствовал, что тот [слышал этот разговор]. Послал он сказать домашним своим: — Приготовьте мне все приборы серебряные! [А рабби Шимону бен Йохаю] сказал: — Попьет ли рабби с нами нынче? Сказал [рабби Шимон бен Йохай]: — Да. И войдя в дом, увидел он все те приборы серебряные, и изумился. Сказал он: — Человек, владеющий всем этим богатством, ест чечевицу [, в которую] макают [хлеб]?! Сказал ему [хозяин]: — Ох, рабби! Вам ваша Тора доставляет почет, но нам, если нет у нас богатства, ни один человек почета не окажет.

Бар Йохани собирался устроить пир для римской знати. И был [с ним в Риме] рабби Элиезер, сын рабби Йоси. Сказал [Бар Йохани]: — Посоветуемся-ка с нашим земляком! Пришел он к нему, и сказал ему [рабби Элиезер, сын рабби Йоси]: — Если хочешь позвать на трапезу двадцать [человек], приготовь на двадцать пять, а если хочешь позвать двадцать пять — приготовь на тридцать. Пошел тот и приготовил на двадцать четыре, а позвал двадцать пять, и оказалось, что не хватило [одному из гостей] одного из яств. Кто-то говорит — артишока, а кто-то говорит – неспелых фиников. [Бар Йохани] принес золото и подал ему [вместо кушанья, но тот] взял и бросил [это золото] ему в лицо, сказав: — Нешто золотые [яства] я ем и в золоте твоем нуждаюсь?! Пришел [Бар Йохани] к рабби Элиезеру, сыну рабби Йоси, и поведал ему об этом деле, сказав: — Клянусь, рабби, не следовало бы мне рассказывать тебе, что не сделал я так, как ты мне советовал, но для того я тебе рассказываю о том[, чтобы спросить:] тайны Торы открыл вам Святой, благословен Он, или тайны пира? Сказал ему [рабби Элиезер, сын рабби Йоси]: — Также и тайны пира открыл Он нам. Сказал ему [Бар Йохани]: — А это откуда тебе [известно]? Сказал ему [рабби Элиезер, сын рабби Йоси]: — От Давида, ибо сказано: «И пришел Авнер к Давиду, и с ним двадцать человек, и устроил Давид для Авнера и для людей, которые были с ним, пир» (Шмуэль II, 3:20). Сказано тут не [просто]: «устроил пир», но «для людей, которые были с ним, пир».

Но здесь[, на пиру Ахашвероша] — последний день [был роскошен], как день первый.

5. «И по исполнении этих дней» (Эстер, 1:5). Написано: «И по исполнении» 4 «Устроил царь для всего народа, что был [в столице Шушан, от мала до велика] семидневный пир» (Там же). Рав и Шмуэль [разошлись во мнениях]. Один сказал: — Семь [дней], помимо ста восьмидесяти. А Шмуэль сказал: — Семь [дней], вместе со ста восьмидесятью. Сказал рабби Симон: — Место это, столица Шушан, было как крепость, еда и питьё были в ней [запасены]. Сказал рабби Ханина бар Папа: — Были там великие люди своего времени, но бежали оттуда. Сказал рав Ханина бар Аталь: — Были там Иудеи, на том пиру. Сказал им тот нечестивец [Ахашверош]: — Сделает ли Бог ваш для вас более этого? Ответили ему [Иудеи стихом из Писания]: «[Когда делал Ты чудеса…] глаз не видел Бога, кроме Тебя, сделавшего [такое] для ожидающего Его» (Йешайа, 64: 3). Если такой же пир, как этот, устроит Он нам, скажем мы Ему: — Уже ели мы такое за столом Ахашвероша!

6. «На садовом дворе царского дворца» (там же, Эстер). Рабби Йеhуда и рабби Нехемья [разошлись во мнениях]. Рабби Йеhуда сказал: — Сад снаружи, а двор внутри [него]. А рабби Нехемья сказал: — Двор снаружи, а сад внутри [него]. Сказал рабби Пинхас: — Согласен я с обоими: когда хотел он, то делал это двором, а когда хотел — делал садом. Это как же? Раскрывал занавес – и делал двором, сворачивал занавес – и делал садом.

7. «Белая ткань (хур), лен (карпас) и синета» (тхелет) (Эстер,1:6). Акилас перевел [на греческий язык]: айеринон (воздушный), карпасинон (цвет сельдерея). А рабби Бейвай сказал: — тайнон (небесный). Сказал рабби Ицхак: — Одежды, что носит знать (бней хорин).

«…закреплены белыми льняными и пурпурными шнурами» (Там же). Сказал рабби Шмуэль бар Нахман: — Посмотрите-ка, каков плащ этого нечестивца! Ведь все развешивают [свои занавеси] на [простых] шерстяных и льняных шнурах, а этот нечестивец – на «белых льняных и пурпурных шнурах», «на серебряных прутьях».

Рабби Хия Раба и рабби Шимон бен Халафта [разошлись во мнениях]. Один сказал: — [Те занавеси] были свернуты, как завеса Ковчега Завета. А другой сказал: — Сложены, как корабельный парус.

«…и на мраморных колоннах» (Там же). Сказал рабби Леви: — Камень этот не открылся человеку нигде, кроме как в этом нечестивом царстве.5 Возразили ему: — А как же сказано в Писании: «[…Заготовлял я для дома Божьего…] и всякие камни дорогие, и камни мраморные во множестве» (Диврей hа-йамим I, 29:2). Шломо приносил самоцвет отсюда и самоцвет оттуда, и мрамор среди прочего. И удобнее было бы Ахашверошу сделать себе колонны из серебра и золота, нежели доставлять в Мидию колонны мраморные из каменоломни их. А если скажешь, что были они распилены? Сказал рабби Матана: — Спал я на цветке [капители] одной из них, и был он во весь [мой] рост с раскинутыми руками и ногами.

8. «Золотые и серебряные ложа» (Там же, Эстер). Рабби Йеhуда и рабби Нехемья [разошлись во мнениях]. Рабби Йеhуда сказал: — Достойный серебряного [возлежал] на серебряном, достойный золотого – на золотом. Сказал ему рабби Нехемья: — Если [бы ты поступил] так, то оказался бы сеющим вражду на пиру того нечестивца. Однако [ложа те] были серебряными и покрытыми золотом. А рабби Тахлифа бар бар Хана сказал: — Были они из золота и стянуты серебряными обручами. А Шмуэль сказал: — Наружная пластина – золотая, а внутренняя – серебряная.

9. «…на полу из алебастра (баhат), мрамора (шейш), перламутра (дар) и черного камня (сохерет)» (Там же). Сказал рав Нахман: — Посмотрите-ка, какова беспечность этого нечестивца, у которого пол был мощен драгоценными камнями и самоцветами, «алебастром, мрамором, перламутром и черным камнем»! Рабби Ниса из Кейсарии сказал: — [Сказано «шейш»] о драгоценности[, которой радуется] (сас) 6 хозяин ее. Рабби Йоханан сказал: — [Сказано «шейш»] о драгоценности, что выкупает хозяина ее, подобно сказанному: «И объявите волю (дрор) [в пятидесятый год]» (Ваикра, 25:10). «Дар» — Сказал рав Hуна: — Это самоцвет, именуемый [по-арамейски] «дура». «Сохерет» — Рабби Бейва бар Авуна сказал: — Это — ходкий товар, подобно сказанному: «[четыреста шекелей серебра,] имеющего хождение у торговца» (сохер) (Берешит, 23:17).

10. «И напитки в золотых сосудах» (Эстер, 1:7). Рабби Пинхас от имени рабби Ицхака сказал: — Разве не гнушается душа человеческая питьем из золотых [сосудов]? Однако, эти – чаши из стекла, в которых видно содержимое их, так же прекрасны и дороги, как сосуды золотые.

11. «И в сосудах сосудов иных» (шоним) (Там же) – Подал [Ахашверош] сосуды свои и сосуды Эйламские, и оказались [сосуды] его красивее Эйламских. Подал сосуды свои и сосуды храмовые, и те оказались красивее и лучше сосудов его. [Похоже это] на матрону, у которой была красивая рабыня. Всякий раз, как взглянет она на рабыню свою, — меняется в лице. Так же, всё время, что сосуды храмовые смотрели на его сосуды, менялись сосуды его и делались подобны свинцовым.
Рабби Тахлифа бар бар Хана сказал: — Сосуды, чьи формы меняются что ни день. Рабби Шмуэль, сын рава Нахмана [сказал]: — Сосуды, убивающие пользующихся ими, когда те повторяют (шоним) грех, [ибо] кто привел к тому, что семя Бельшаццара истребилось из мира? Не оттого ли [произошло это], что пользовался он сосудами храмовыми, ибо сказано: «Бельшаццар, опьяненный вином, приказал принести золотые и серебряные сосуды, вынесенные Невухаднеццаром, отцом его, из храма[, что в Иерусалиме, чтобы пили из них царь и сановники его, жены и наложницы его]» (Даниэль, 5:2). Что сказано далее? «В ту же ночь был убит Бельшаццар, царь Халдейский» (Там же, 30).

12. «И вина царского множество[, с царской щедростью]» (Там же, Эстер). Там сказано: «[Бельшаццар] перед глазами тысячи пил вино» (Даниэль. 5:1), но здесь сказано: «И вина царского множество[, с царской щедростью]» — [каждому столько же,] сколько чаш в руке царя. 7

13. «И питье по закону, без принуждения» (Эстер, 1:8) – По закону каждого из мест. Есть место, пришедшие из которого едят, а после того пьют, а есть, где пьют, а после того едят. По закону каждого народа: тем жителям Куты, что не пьют вино из мехов, подали вино из амфор.
«Без принуждения» — маленькими стаканчиками. Рав сказал: — «Без принуждения» [иудеев пить] вино, используемое для возлияния идолам. Сказал рабби Биньямин бар Леви: — «Без принуждения» [пить] ковшами, подобно тому, как разнузданно пили там.

14. «Исполнять желание каждого» (Там же). Сказал [Ахашверошу] Святой, благословен Он: — Я не удовлетворяю всех созданий Моих, а ты собрался «исполнять желание каждого»?! По заведенному в мире порядку, если два человека хотят жениться на одной женщине, может ли она выйти за обоих? Нет, только за одного или за другого. И так же два судна, что выходят из гавани – одно просит северный ветер, а другое просит южный ветер. Может ли один ветер вести их вместе? Нет, или один, или другой. Назавтра два человека придут к тебе: «Иудей» [Мордехай] и «недруг и враг» [Аман], сможешь ли ты удовлетворить обоих? Нет, ты возвысишь одного и распнешь другого.

Рабби Hуна от имени рабби Биньямина бар Леви сказал: — Ибо в мире этом, в то время как дует северный ветер, южный ветер не дует, и в то время как дует южный ветер, северный ветер не дует. Но о конце времен, о [времени] собирания рассеянных, сказал Святой, благословен Он: — Я пошлю в мир ветер необычайный, которому служат два ветра, подобно сказанному: «Скажу северу: отдай! и югу: не удерживай! Приведи сынов Моих издалека и дочерей Моих – от края земли» (Йешайа, 43:6). Кто он, исполняющий желание боящегося его? Это Святой, благословен Он, о котором написано: «Желание боящихся его исполняет Он, и вопль их слышит, и спасает их» (Теhилим, 145:19).

ГЛАВА 3

1. [«Также и Вашти, царица, устроила пир для женщин [в] царском доме царя Ахашвероша»].
Рав начал толкование при помощи стиха: «Горе напоившему ближнего своего и добавившему гнева своего, и даже опьянившему, чтобы увидеть наготу их. [Пресытился ты срамом вместо славы, пей и ты, и обнажись; обратится к тебе чаша десницы Господней, и посрамление – на голову твою]» (Хавакук, 2:15-16). «Горе напоившему» — это Невухаднеццар, «ближнего своего» (реэhу) — это Цидкияhу. Сказал [Невухаднеццару] Святой, благословен Он: — Ох, злодей! Не царь ли он, подобный тебе, не пастырь ли (роэ), подобный тебе? «Добавившего гнева твоего» — Что же ты добавляешь ему [мучений] в гневе твоем? Сказал [Невухаднеццар Цидкияhу]: — Если бы ты восстал против меня, но не восстал против Бога твоего, то Богу твоему следовало бы воздать тебе; если бы ты восстал против Бога твоего, но не восстал против меня, то мне следовало бы воздать тебе, но ты восстал против Бога твоего и восстал против меня, ибо сказано: «И также против царя Невухаднеццара восстал он, который заклял его Богом» (Диврей hа-йамим II. 36:13). На чем он заклял его? Сказал рабби Йоси, сын рабби Ханины: — На рогах жертвенника внутреннего заклял он его. Что делал с ним этот злодей[, чтобы вырвать клятву]? Кормил его лепешкой ячменной и поил его вином молодым из давильни, и всё это ради чего? Чтобы крутило кишки его, подобно сказанному: «Чтобы увидеть наготу их».

Сказал рабби Ханина бар Ицхак: — [Сказал Невухаднеццару Святой, благословен Он: -] Ты сам, дорогой, и дорогие отцы твои воцарились лишь благодаря тому, что предок твой почтил предка его, о чем сказано: «В то время послал Мродах Баладан, сын Баладана, царь Вавилонский, письма и подарок Хизкийаhу, ибо слышал он, что тот болен был и выздоровел» (Йешайа, 39:1). Сказали [мудрецы]: — Мродах Баладан был солнцепоклонником, и имел обыкновение есть в шесть часов и спать до девяти часов. И в тот день, что вернулось солнце на десять часов назад во времена Хизкияhу, спал он до девяти часов, но встал в четыре часа. И когда очнулся ото сна своего, хотел он казнить всех рабов своих. Сказал им: — Вы оставили меня спящим на целый день и целую ночь! Сказали ему: — Нет! Но вернулось солнце вспять. Сказал им [Мродах Баладан]: — Разве есть божество более бога моего, что может вернуть его? Сказали ему: — Бог Хизкийаhу более бога твоего. Немедленно пошел [Мродах Баладан] и написал: “Приветствие Хизкийаhу и приветствие Богу Хизкийаhу, и приветствие Иерусалиму”. И когда отправились гонцы со свитками, пришел он в себя и сказал: — Честь эта, что оказал я Хизкийаhу, оказана ему только ради Бога его, а я предваряю приветствием Хизкийаhу, человеку из плоти и крови, приветствие Богу его! Немедленно встал он с престола и сделал три шага, и послал гонцов, и вернул те письма, и написал новые свитки: “Приветствие Великому Богу Хизкийаhу и приветствие Хизкийаhу, и приветствие Иерусалиму”. Сказал ему Святой, благословен Он: — Ты встал с престола твоего и сделал три шага ради славы Имени Моего, жизнью твоей клянусь, что Я произведу от тебя трех царей, что будут вседержителями от края и до края света! И это Невухаднеццар и Эвиль Мродах, и Бельшаццар. Поэтому сказал Святой, благословен Он: — Ты, почтенный, и почтенный предок твой, и отец твой воцарились лишь благодаря тому, что предок твой почтил предка его, а ты унижаешь его!

«Пресытился ты срамом (калон) вместо славы» — [Сказал Невухаднеццару Святой, благословен Он: -] Цидкия, сын мой, унижен, подобно всякому унижаемому человеку, но ты – «посрамление (кикалон) – на голову твою» — блюешь (меки) сверху, и срам (калон) [- блевотина твоя -] внизу. Рабби Йеремийа от имени рабби Шмуэля, сына рава Ицхака, сказал: — Когда увидели двое приближенных его, что он блюет сверху и срам [- блевотина его -] внизу, встали и подняли его с престола его, и сняли венец его с головы его, и сняли порфиру его с него, о чем сказано: «[Свергнут он был с престола царства его] и почести отняты были у него» (Даниэль 5:20), и выставили его в наготе его, наготе позора. А кто же были те двое приближенных его? Кир и Дарий. Рабби Менахем, зять рабби Элиезера бар Авина, [сказал]: — Всё семейство того злодея приговорено [остаться] голыми, [ибо сказано]: «Пей и ты, и обнажись» (Хавакук, 2:16). [«Пей»] — это Невухаднеццар, «и ты» — это Бельшаццар, «и обнажись» — это Вашти.

2. «Также и Вашти, царица, устроила пир для женщин» (Эстер, 1:9). Рабби Йеhуда , сын рабби Симона, этим стихом раскрыл [другой стих]: «Народ Мой! Притеснители его – из младенцев (ме-олель), и женщины властвуют над ним» (Йешайа, 3:12). : «Народ Мой! Притеснители его» придирчивы к нему, подобно сказанному: «И будь придирчив (ве-олель) к ним так, как был Ты придирчив ко мне за все грехи мои» (Эйха, 1:22).

Другое толкование: Обирают их дочиста, подобно сказанному: «И виноградника твоего не обирай дочиста» (ло теолель) (Ваикра, 19:10).

[Другое толкование:] Возводят на них напраслину, подобно сказанному: «И возведет на нее напрасные нарекания» (алилат дварим) (Дварим, 22:14).

«…и женщины властвуют над ним». Сказал рабби Хуния: — Осаждают их, как заимодавец [должников].

Другое толкование: «И женщины властвуют над ним» — Четыре женщины захватывали власть в мире. Это Изевель и Аталия из Израиля, и Семирамида и Вашти из народов мира.

3. Другое толкование: «Также и Вашти, царица[, устроила пир для женщин]». Шмуэль этим стихом раскрыл [другой стих]: «Когда распалятся они (Вавилон), устрою Я им пир [и напою допьяна, чтобы они развеселились, и уснули вечным сном, и не проснулись, — сказал Господь]» (Йермейа, 51:39). Сказал Святой, благословен Он: — Когда они придут в раж от царства своего, «устрою Я им пир (миштейhем)» — Я разрушу их основы (маштотейhен); «и напою допьяна» — несчастьями; «чтобы они развеселились» — за то, что радовались они разрушению храма. Сказал Святой, благословен Он: — Храм разрушен, а этот нечестивец устраивает попойки, и также Вашти, негодница, устраивает попойки, ибо сказано: «Также и Вашти, царица, устроила пир для женщин».
4. Рабби Ицхак этим стихом раскрыл [другой стих]: «Но не Меня призывал ты, Яаков, ибо тяготился ты мною, Израиль» (Йешайа, 43:22). Рабби Йоханан понял это толкование в связи со стихом: «Пророчесто о Дамаске: Вот, Дамаск не будет больше городом, а будет грудою развалин. Покинутые города Ароэра [будут местом для стад…]» (Там же, 17:1). Как же он стоит в Дамаске, а поминает Ароэр? Разве Ароэр не находится в пределах Моава? Дело в том, что триста шестьдесят пять капищ языческих было в Дамаске, и каждому идолу служили в день его, и был у них один день, когда они возвращались ко всем и служили им всем. И заключил Израиль с ними соглашение, и служил им всем, о чем сказано: «И опять стали сыны Израиля делать дурное пред очами Господа, и служили Ваалам и Астартам, и божествам Арамейским, и божествам Сидонским, и божествам Моавитским, и божествам сынов Аммоновых, и божествам Фелистимским; и оставили Господа, и не служили ему» (Шофтим, 10:6). И даже вкупе [с этими божествами]!

Сказал рабби Абба бар Каhана: — [Неужели] не будет жена священника подобна [хотя бы] жене хозяина заезжего двора! Сказал рабби Йоси, сын рабби Ханины: — Сказал Святой, благословен Он: — Не сделали меня дети Мои даже подобным тому сладкому взвару, что подается напоследок! Сказал рабби Леви: — Подобно это тому, как царский раб приготовил трапезу для воинов его, и созвал всех легионеров царских, но владыку своего не позвал. Сказал ему царь: — Хоть бы ты приравнял меня ко всем воинам моим! Сказал Святой, благословен Он: — Хоть бы сделали меня дети Мои подобным тому сладкому взвару, что подается напоследок! Но нет: «Но не Меня призывал ты, Яаков»!

«…ибо тяготился ты мною, Израиль». Что сказано в Писании о Ваале? «[И взяли они тельца, которого он дал им, и приготовили,] и призывали именем Ваала с утра до полудня, говоря: О, Ваал, ответь нам! Но не было голоса, и не было ответа, [и скакали они у жертвенника, который сделали]» (Мелахим I, 18:26). [А Израиль] сидит и лясы точит целый день, и не устает, а встанет помолиться – и вот уже устал! [Сказал Святой, благословен Он: -] Говорю Я вам: «Но не Меня призывал ты, Яаков»! Лучше бы я не знал тебя, Яаков, ибо «тяготился ты мною, Израиль»! «Не приносил ты Мне овец твоих во всесожжение» (Йешайа, 43:23) – это две жертвы постоянные, о которых сказано: «Одного агнца приноси утром[, а другого агнца приноси в сумерки]» (Бемидбар, 28:4). «И жертвами твоими ты не чтил Меня» (Там же, Йешайа) – это внутренности [жертв, мясо которых было] «святое святых» [в пищу священникам]. «Не утруждал я тебя приношением» (Там же, Йешайа, 24) – это горсть приношения хлебного. «И не отягощал тебя фимиамом» (Там же) – это горсть фимиама. «Ты не покупал мне за серебро благовония» (Там же, 25). – Рабби Hуна от имени рабби Йоси сказал: — Коричное дерево росло в Земле Израиля, и козы и олени питались им.

«…и туком жертв твоих не насыщал меня» (Там же) — это внутренности [жертв, мясо которых было] «свято» [в пищу приносящим их]. «Но отягощал меня грехами твоими, утомлял Меня проступками твоими» (Там же). Посмотри, к чему привели Меня преступления твои, Яаков! Не хватало тебе того, что считал ты [многие дни] пира для мужчин, но также [считал ты многие дни] пира для женщин, ибо сказано: «Также и Вашти, царица, устроила пир для женщин».

5. Сказано в Писании: «Видел Ты, ибо на несправедливость и злобу смотришь Ты, чтобы воздать рукою Своей; на Тебя оставлен будет несчастный Твой, сироте помогал Ты» (Теhилим, 10:14). Сказало сообщество Израиля пред Святым, благословен Он: — Владыка мира, видел Ты, что явится злодей Эсав и разрушит Храм, и изгонит Израиль из земли его, и закует его в цепи и колодки. [Но] «смотришь Ты, чтобы воздать рукою Своей», и Ты простер благодать Свою над Ицхаком, [когда он благословлял злодея Эсава] и говорил ему: «Вот, от тука земли будет существование твое»,8 «и мечом твоим ты будешь жить» (Берешит 27:39). «На Тебя оставлен будет несчастный Твой» — назавтра явится он и заберет сирот и вдов, и заточит их в узилище, и скажет им: — Тот, о котором написано: «Отец сирот и судья вдов» (Теhилим, 68:6), придет и спасет вас от руки моей. «Сироте помогал Ты» — это Рэм и Ромул, [ибо] позволил Ты волчице выкормить их, и, в конце концов, построили они две башни великие в Риме.

Другое толкование: «Видел Ты, ибо на несправедливость и злобу смотришь Ты, чтобы воздать рукою Своей; на Тебя оставлен будет несчастный Твой, сироте помогал Ты». Сказало сообщество Израиля пред Святым, благословен Он: — Владыка мира, видел Ты злодея Навухаднеццара, что явится и разрушит храм, и изгонит Израиль из земли его, и закует его в цепи и колодки. [Но] «смотришь Ты, чтобы воздать рукою Своей», и Ты простер благодать Свою над Йермеей [когда он видел злодея Навухаднеццара] и говорил нам: «И все народы будут служить ему и сыну его, и сыну сына его…» (Йермейа, 27:7). «На Тебя оставлен будет несчастный Твой» — назавтра явится он и заберет Хананию, Мишаэля и Азарию и кинет в печь огненную, и скажет им: «И какой бог спасет вас от руки моей?» (Даниэль, 3:15). И более того: «Сироте помогал Ты» — одну сиротку, что произошла от него, [спас Ты] и сделал ее императрицей в царстве, что не принадлежит ей. И кто же это? Это Вашти.

6. Сказано в Писании: «От смертных [спаси меня] рукой Твоей, Господи, от смертных мира[, чей удел – в жизни и чье чрево наполняешь Ты сокровищами своими; сыты сыновья их и оставляют излишек младенцам своим]» (Теhилим, 17:14). Рабби Ханина, сын рабби Ахи, пошел в некое место и обнаружил там, что [в доме учения их] прежде всего [учат] стих: «Остаток же от приношения хлебного – Аарону и сынам его; это – святое святых из огнепалимых жертв Господних» (Ваикра 2:3). И он этим стихом раскрыл [другой стих]: «От смертных рукой Твоей, Господи». Что за герои те, что получили удел свой из руки Твоей, Господи! И кто же это? Это колено Леви[, получающее свою долю из «святого святых», из жертв, приносимых Господу, то есть, прямо из Его руки]. «От смертных мира» — это те, что не получили удела земельного. «Чей удел – в жизни» — это «святое» храма. «Чье чрево наполняешь Ты сокровищами своими» — это «святое отделенное». 9 «Сыты сыновья их» — «Всякий мужского пола из священников может есть ее [жертву грехоочистительную]: святая святых она» (Ваикра, 6:22). «И оставляют излишек младенцам своим» — «Остаток же от приношения хлебного – Аарону и сынам его[; это – святое святых из огнепалимых жертв Господних»].

7. Другое толкование: «От смертных рукой Твоей, Господи». Что за герои те, что получили свое из руки твоей, Господи! И кто же это? Это поколение эпохи религиозных гонений. «От смертных (ми-метим) рукой Твоей» — [читай]: «умерщвленные (муметим) за Тебя». «Мира» (хелед) — это те, чья плоть покрылась коростой (халудаот) за освящение Имени Твоего. Кто они? Рабби Шимон бен Йохай и рабби Эльазар, сын его. Совершили они это, прячась в пещере тринадцать лет по объявлению гонений, пока не покрылась их плоть коростой, и питались плодами рожкового дерева и финиками. А по истечении тринадцати лет вышел рабби Шимон бен Йохай и сел себе у входа в пещеру. Увидел, что некий охотник расставляет сети для ловли птиц, и услышал голос, сказавший: “помилование!” – и спаслась птица из ловушки. Во второй раз услышал голос, сказавший: “пика!” — и попалась птица. Сказал [рабби Шимон бен Йохай]: — Даже птичья судьба решается на небесах – не избежит [она приговора]. Тем паче жизни наши! Пойдем и полечимся водами Тивериадского источника. [А после] сказали: — Должны мы сделать доброе [для Тиберии] и отплатить услугой местным жителям, так же, как поступил Яаков, отец наш, о котором сказано: «[И пришел Яаков благополучно в город Шхем…] и расположился перед городом» (Берешит, 33:18), ибо открыл там мясную лавку и продавал им дешево. Открыли они там мясную лавку и продавали дешево.

Сказал Давид пред лицом Святого, благословен Он: — Владыка мира, скажешь ли, что и у меня есть с ними удел в мире грядущем? Сказал ему Святой, благословен Он: — Давид, не сокровища твои наполнят их чрево. [Следует же читать:] «Нет! Сокровища твои наполнят их чрево». Не написано тут: «сокровища их наполнят чрево твое», но написано: «сокровища твои наполнят их чрево». Весь народ вкушает от избытка богатств твоих. [И это сказано, чтобы] возвестить Давиду, что есть у него удел в мире грядущем. И еще сказал пред лицом Его [Давид]: — Владыка мира, эти получают воздаяние благодаря Торе и соблюдению заповедей, и добрым деяниям своим, а «я в справедливости созерцать буду лицо Твое[, насыщаться наяву образом Твоим]» вечно.

8. Другое толкование: «От смертных рукой Твоей, Господи». Что за герои те, что получили власть свою из руки твоей, Господи! И кто же это? Это Навухаднеццар. «От смертных мира» — это те, что получили долю свою на земле. «Чей удел – в жизни» — это те, что получили долю свою при жизни. «Чье чрево наполняешь Ты сокровищами своими» — ибо разбогатели на хранившемся в сокровищнице храма. «Сыты сыновья их» — это Эвиль и Бельшаццар. «И оставляют излишек младенцам своим» — одну малютку, что произошла от него, сделал Ты императрицей в царстве, что не принадлежит ей. И кто же это? Это Вашти.

9. Другое толкование: «Также и Вашти, царица, устроила пир для женщин». Что видело Писание в пире Вашти, чтобы возвестить о нем? Рабби Йеhошуа бен Карха сказал: — [Он упомянут,] чтобы сообщить тебе, в какую роскошь попадает Эстер.
Сказал рабби Меир: — Если так [воздает Святой, благословен Он] гневящим Его, то совершающим волю Его – тем паче.

Другое толкование: «Также и Вашти, царица» — «также» всегда означает повторение. Как тот [кичился] шестью чудесами, так и эта [кичилась] шестью чудесами. Как тот [кичился] разнообразием роскошеств, так и эта [кичилась] разнообразием роскошеств. Как тот [кичился] «пиром Земли Израиля», так и эта [кичилась] «пиром Земли Израиля». Как тот [кичился] одеждами первосвященников, так и эта [кичилась] одеждами первосвященников.

Рабби Берехия сказал: — Как тот кузнечик, что скачет от одного к другому.
Другое толкование: «Также и Вашти, царица[,устроила пир (миштэ) для женщин]». [Сказано]: «также» (гам), ибо также пришел [конец] корню (маштота) Вашти. Пришло время Вашти быть срезанной (лигамем), пришло время Вашти быть собранной, пришло время Вашти быть растоптанной. 10 Рабби Hуна сказал: — Пришло время ей умереть, подобно сказанному: «И взяла [жена] плодов его, и ела, и дала также мужу…» (Берешит, 3:6). 11

10. «Устроила пир для женщин» — жидкими блюдами накормила их. Рабби Ицхак говорит: — сладостями накормила их.

«[В] царском доме [царя Ахашвероша]» — поместила их в домах просторных, ибо в природе обычной женщины пачкать.

Другое толкование: «[В] царском доме» — поместила их в хоромах расписных. Подобно тому, что сказал рабби Авун: — Женщина алчет находиться в хоромах расписных и в одеждах расписных более, нежели вкушать откормленных тельцов.

Другое толкование: «[В] царском доме» — поместила их в крытой галерее своей, подумав, что если вздумает взбунтоваться муж одной из них, жена его будет находиться внутри помещения и не станет бунтовать.

«…царя Ахашвероша» — рабби Йудан и рабби Леви от имени рабби Йоханана [сказали]: — Всюду в этом свитке, где сказано: «царя Ахашвероша», говорит Писание [только] о царе Ахашвероше, но всюду, где сказано просто: «царя», сказанное может означать и святое, и обыденное. 12

11. «На седьмой день[, как подобрело сердце царя от вина, приказал он… привести царицу Вашти пред лицо царя]» (Эстер, 1:10). Рабби Йеhошуа бен Леви сказал: — Это день субботний.
«Как подобрело сердце царя от вина» — Сказал рабби Ицхак: — У язычников нет мира, ибо сказано: «А нечестивцу не будет мира…» (Коhелет, 8:13). Возразили ему: — Но ведь сказано: «Как подобрело сердце царя от вина». Сказал им [рабби Ицхак]: — Не сказано здесь: «когда подобрело сердце царя», но: «как (словно) подобрело сердце царя» — [это и] добро, и не добро. Но добро Израиля – полное добро, ибо сказано: «И пошли в шатры свои радостные и с добрым сердцем из-за всего того мира[, что сделал Господь Давиду, рабу Своему, и Израилю, народу Своему]» (Мелахим I, 8:66).

12. «Приказал он Меhуману, Бизте[, Харвоне, Бигте и Авагте, Зетару и Каркасу]» (Там же, Эстер). Сказал рабби Йоханан: — В то же время призвал Святой, благословен Он ангела, назначенного (мемунэ) [вершить] гнев, и сказал ему: — «Бизта» — грабь (боз) дом его! «Харвона» — рушь (ахрив) дом его! «Бигта и Авагта» — унижай и позорь! (буз у-бизбуз). 13 «Зетар» — истолковал рабби Яаков бар Авина: — Посмотри на распутство этого нечестивца (знут рэе шель ото раша). «Каркас» — Рабби Шмуэль бар Нахман сказал: — Это греческий язык, подобно тому, что называют «каркасон» (масличная давильня).

«Семерым евнухам, состоявшим на службе у царя Ахашвероша» (Там же) — ибо царство предоставляет царю не менее семи евнухов.

13.«Привести царицу Вашти пред лицо царя в царском венце[, чтобы показать народам и сановникам красоту ее, ибо была она хороша собой]» (Эстер, 1:11). Сказал рабби Айву: — Искупление Израиля [в том, что], когда Израиль ест и пьет, и веселится, он благословляет и славословит, и превозносит Святого, благословен Он. Но когда язычники едят и пьют, заняты они суесловием — этот говорит: мидийки красивые, а тот говорит: персиянки красивые. Сказал им этот дурень [Ахашверош]: — Сосуд, которым пользуется «муж сей», не мидийка и не персиянка, но халдейка! Угодно вам видеть ее? Сказали ему: — Да, только пусть будет голой! Сказал им [Ахашверош]: — Да, и голой!

Рабби Пинхас и рабби Хама бар Гуриа от имени Рава сказали: — Просила она[, чтобы позволено было ей] явиться хотя бы в набедренной повязке, как блуднице, но не позволили ей[, ибо] сказал он: «И голой». Сказала [Вашти]: — Явлюсь я без венца, и скажут они: «Это рабыня, [ведь без венца царского она, даже если] нарядится в одежды царские и явится так.

14. «Но не захотела царица Вашти» — послала сказать ему такие вещи, которые рассердили его. Сказала ему: — Если найдут они меня красивой, то разгорятся глаза их [и захотят] овладеть мною, и убьют тебя. Если же найдут они меня уродливой, то опозоришься ты из-за меня. Намекнула она ему, но не воспринял он намека, уколола она его, но не воспринял он укола. Послала она сказать ему: — Начальником конюшен при дворце отца [моего] ты был, и научился приводить к себе голыми женщин распутных, да и теперь, начав царствовать, не избавился ты от порока своего! Намекнула она ему, но не воспринял он намека, уколола она его, но не воспринял он укола. Послала она сказать ему: — Даже повстанцы против царства отца [моего], не бывали казнены голыми, ибо сказано: «Тогда мужи эти были связаны – обутые, одетые [в платье, которым они окутывались, и в прочем одеянии – и брошены были в раскаленную горящую печь]» (Даниэль, 3:21)! Рабби Йудан сказал: — В бурнусах их. А рав Hуна сказал: — В кафтанах их.

Рабби Шимон бар Абба сказал от имени рабби Йоханана: — Святой, благословен Он, наказывает злодеев в Геенне голыми (арумим). Откуда это известно? Смотри в Писании: «В городе (ба-ир) 14 образ их срамишь Ты» (Теhилим, 73:20).

15. «И весьма разгневался царь, и возгорелась в нем ярость его» (Эстер, 1:12). Сказал рабби Йоханан: — В то же время сказал Святой, благословен Он, ангелу, назначенному [вершить] гнев: — Спустись и вдохни воздух в его брюхо и раздуй пепел в нем, и брось серу в печь его!

Сказал рабби Йоханан: — Все те годы, с того часа, что убита была Вашти, и до прихода Эстер, не утихал гнев Ахашвнроша. Возразили ему: — Но ведь сказано: «[После этих событий,] как утих гнев царя Ахашвероша…» (Эстер, 2:1). Сказал им [рабби Йоханан]: — Написано здесь не: «когда утих гнев царя», но: «как утих гнев царя» — [это] успокоение, не являющееся успокоением. Когда — [на самом деле] утих гнев его? Когда распят был Аман, ибо сказано: «И повесили Амана на дереве, которое приготовил он для Мордехая. И гнев царя утих» (Эстер, 7:10). Это — гнев Царя над царями царей, Святого, благословен Он [на Израиль].

ГЛАВА 5

1.[«После этих событий, как утих гнев царя Ахашвероша, вспомнил он о Вашти, и о том, что она сделала, и о том, что было решено о ней» (Эстер, 2:1).] Рабби Азария этим стихом раскрыл другой стих: «Не смотри, что вино краснеет, что придает вид свой чаше, проходит прямиком» (Мишлей, 23:31). Сказал рабби Азария: — «Не смотри, что вино краснеет» (ки йитадем) – ибо возжелает крови (ки йитав ле-дам) месячной и крови истечения. «Что придает вид свой (эйно) чаше» (ба-кос) – написано: «ба-кис» (в кошель). 15 Сказано так из скромности, подобно сказанному: «Один кошель будет для всех нас» (Там же, 1:14). «Проходит прямиком» — кончит тем, что жена скажет ему: “видела я подобное красной розе”, но он не отдалится от нее. Сказал рабби Аси: — Если ученый он, то кончит тем, что назовет нечистым чистое и чистым нечистое.

Другое толкование: «Не смотри, что вино краснеет» — в прямом смысле: вызывает красноту. «Что придает вид свой чаше» — [человек начинает] «заглядывать на дно чарки», а лавочник «заглядывает в его карман». «Проходит прямиком» (бе-мейшарим) — кончит тем, что превратит дом свой в равнину (арам.: мейшра), говоря: — То же, что делает этот медный кувшин, делает и глиняный; и продает он его, и пьет вино в его цену.

Рабби Ицхак бар Радифа сказал от имени рабби Ами: — Кончится дело тем, что продаст он все вещи в доме, чтобы пить [на эти деньги] вино. Сказал рабби Аха: — Вот история об одном человеке, что продавал все вещи из своего дома и пил на эти деньги вино. Сказали сыновья его: — Отец наш не оставит нам ничего! Что они сделали? Напоили его допьяна, подняли его и отнесли, и уложили на кладбище. Проходили у ворот кладбища торговцы вином, услыхали шум из города и[, испугавшись,] разгрузили товар свой на том кладбище, сказав: пойдем и посмотрим, что там за шум в городе! [И когда они ушли,] пробудился тот старик ото сна, увидел мех, полный вина, над своей головой, развязал его, приложился к нему устами своими и стал пить, и пил, пока снова не заснул. По прошествии трех дней сказали сыновья его: — Не пойти ли нам взглянуть, что делает отец наш? Пошли и нашли его, и вот – мех с вином у уст его. Сказали они: — Вот и здесь не оставил тебя Творец! Раз уж ниспослано тебе такое с небес, не знаем, что и делать с тобой! И установили они между собою такой порядок: каждый из них, по очереди, поил его один день.

Сказано: «И будешь как лежащий посреди моря и как лежащий на верху снастей» (Мишлей, 23:34) – как то судно, что лежит без чувств посреди моря. «И как лежащий на верху снастей» — как тот петух, что сидит на веревке, качаясь туда-сюда, туда-сюда. Как тот кормчий, что сидит на вершине мачты, качаясь туда-сюда, туда-сюда. «Били меня – мне не было больно» (Там же, 35) –избивают его, но он не чувствует. «Наносили мне удары – я не чувствовал» (Там же) – обирают его, но он не понимает, он пьет пять логов вина, а ему говорят: ты выпил десять! А если скажешь, что он просыпается ото сна своего и забывает вернуться к вину, то учит нас стих этот: «Когда проснусь, опять буду искать того же!» (Там же)

«У кого “Ах!”? У кого “Увы!”? [У кого ссоры, у кого разговор?]» (Там же, 29-30). Рав Hуна сказал: — У того, кто не трудится над Торой. «У кого ссоры?» — у кого судебные тяжбы. «У кого разговор?» — у кого пустословие. «У кого напрасные раны?» — у кого синяки ни за что, ни про что. «У сидящих поздно за вином» (Там же). Вот что произошло с одним человеком, что имел обыкновение выпивать двенадцать логов 16 вина ежедневно. Однажды выпил он всего одиннадцать логов, лег спать, но сон не приходил к нему. Встал он в темноте, пошел к лавочнику и сказал ему: — Продай мне один лог [вина]! Сказал ему [лавочник]: — Не открою я тебе! Теперь ночь, и я боюсь стражников. [Пьяница] поднял глаза и увидел отверстие в двери. Сказал ему [лавочник]: — Передай мне [деньги за вино] через это отверстие. [Сказал пьяница]: — Ты лей мне изнутри, а я буду пить снаружи. Так [лавочник] и сделал. Тот напился и заснул перед дверью. Подошли к нему городские стражи, подумали, что он вор, избили его и покалечили. И произнесли по его поводу: «У кого напрасные раны?», ибо по ошибке покалечили его.

«У кого краснеют глаза» (Там же), словно солнце бьет ему в глаза? Всё это «у сидящих поздно за вином», у того, кто входит в [винную] лавку первым, а выходит последним. «У приходящих искать приправленного» — это тот, кто слышит, что есть у кого-то доброе вино, и гоняется за ним. Что сказано о нем в конце? «Впоследствии, как змей оно укусит и как аспид ужалит» (Там же, 32). Как аспид этот отделяет смерть от жизни, так же вино разделило Адама и Хаву. Сказал рабби Йеhуда, сын рабби Илаи: — То дерево, от которого поел Адам, было виноградом, ибо сказано в Писании: «Виноградины их – виноградины ядовитые, гроздья горькие у них. [Яд змеиный – вино их, и жестокий яд аспидов]» (Дварим, 32:32-33). Это они принесли горечь в мир.

Другое толкование: «И как аспид ужалит». Как аспид этот отделяет смерть от жизни, так же вино разделило Ноаха и сыновей его, [свободу и] рабство, ибо вот что сказано в Писании: «И выпил [Ноах] вина, и опьянел, и оголился посреди шатра своего» (Берешит 9:21). И в результате этого произнес [Ноах]: «Проклят Кнаан[, раб рабов будет он у братьев своих]» (Там же, 25). 17
Другое толкование: «И как аспид ужалит». Как аспид этот отделяет смерть от жизни, так же вино разделило Лота и дочерей его, [законный брак и] кровосмешение, ибо вот что сказано в Писании: «И они напоили отца своего вином в ту ночь» (Там же,19:33). И в результате этого «И зачали обе дочери лота от отца своего» (Там же, 36).

Другое толкование: «И как аспид ужалит». Как аспид этот отделяет смерть от жизни, так же вино разделило Аарона и сыновей его[, Надава и Авиhу, осужденных] на смерть. Об этом учили мы в Берайте: Рабби Шимон говорит: — Сыновья Аарона умерли потому, что вошли в шатер собрания, напившись вина.

Рабби Пинхас от имени рабби Леви рассказал притчу о царе, у которого был преданный домоправитель, пока не застал он его стоящим в дверях [питейного] дома. И отрубил он ему голову втихомолку, и назначил на его место другого домоправителя. И не знаем мы, за что он казнил первого, и только лишь из того, что наказал он второму, сказав ему: “Не заходи в двери дома того!”, знаем мы, что за это казнил он первого. Так сказано: «И вышел огонь от Господа, и пожрал их» (Ваикра, 10:2). Не знаем мы, за что умерли они, однако лишь из того, что заповедал [Господь] Аарону, сказав ему: «Вина и шейхара не пей [ни ты, ни сыны твои с тобою, когда входите в шатер собрания]» (Там же, 9), знаем мы, что умерли они из-за вина.
Другое толкование: «И как аспид ужалит». Как аспид этот отделяет смерть от жизни, так же вино разделило десять колен[, пропавших] в изгнании, от колен Йеhуды и Биньямина, ибо вот что сказано в Писании: «Горе тем, что с раннего утра ищут шейхара и задерживаются до ночи, вино разгорячает их» (Йешайа, 5:11). И в результате этого «Поэтому пойдет народ мой в изгнание из-за неразумия» (Там же, 13).

Другое толкование: «И как аспид ужалит». Как аспид этот отделяет смерть от жизни, так же вино разделило колено Йеhуды и колено Биньямина, [также ушедшие] в изгнание, ибо вот что сказано в Писании: «И эти тоже одурманены вином и спотыкаются от шейхара» (Там же, 28:7) –эти «и эти». 18

Другое толкование: «И как аспид ужалит». Как аспид этот отделяет смерть от жизни, так же вино разделило царство [Вавилонское] и царство [Персии и Мидии, отправившее царя Халдейского] на смерть. Ибо вот что сказано в Писании: «Бельшаццар, опьяненный вином, велел [принести золотые и серебряные сосуды, вынесенные Навухаднеццаром, отцом его, из храма, что в Иерусалиме, и пили из них царь, и сановники его, жены его, и наложницы его]» (Даниэль, 5:2). И в результате этого «В ту же ночь был убит Бельшаццар, царь Халдейский» (Там же, 30).

Другое толкование: «И как аспид ужалит». Как аспид этот отделяет смерть от жизни, так же вино разделило Ахашвероша и Вашти[, отправленную] на смерть. Ибо вот что сказано в Писании: «На седьмой день, когда хорошо стало на сердце у царя от вина…». И в результате этого разгневался он на нее и казнил ее.

ПЕРЕВОД: НЕКОД ЗИНГЕР

ПРИМЕЧАНИЯ ПЕРЕВОДЧИКА:

1 Пир Земли Израиля – большая и роскошная праздничная трапеза, которую устраивали главы израильских кланов, возвращаясь в Землю Израиля после отъездов, и к которой готовились все сыны Израиля при грядущем возвращении на родину из вавилонско-персидского плена.
2 Манэ — мелкая серебряная монета.
3 Та, что в доме – традиционный эвфемизм, подразумевающий жену, которой следовало всегда находиться в доме.
4 у-бэ-млот – с буквой «вав», т.е. в форме полного написания, редко встречающегося в Писании. Это, по мнению мудрецов, указывает на полноту дней царского пира, на отсутствие недостатка в чем бы то ни было.
5 То есть, в Риме.
6 Слова шейш и сас пишутся одинаково, через две буквы «шин», она же «син».
7 С царской щедростью (ке-йад hа-мелех) – буквально: как рука царя.
8 В «Берешит Раба» (67:6) при толковании этого стиха сказано: «Это Италия».
9 То есть, храмовые взносы (трумот) и десятины (маасрот).
10 Это толкование выдержано в символике виноделия, характерной для начала 63 главы Йешайи: «Один я топтал в давильне… и брызнула кровь их на одежды Мои… И растоптал я народы в гневе Моем, и опьянил их яростью Моей, и пролил на землю кровь их» (3,6). С фатальной попойкой толкователь связывает, вероятно, и само имя Вашти, созвучное повелительной форме глагола «пить» в женском роде: шти – пей.
11 Поступок Хавы, приведший к утрате райского бытия и бессмертия.
12 И святое, и обыденное – то есть, как сам Царь над Царями Царей, так и земной царь из плоти и крови.
13 «Дом», скорее всего, подразумевает в данном случае жену, что вполне соответствует традиции. В мидраше «Рут Раба» (2:8) читаем: «Сказал рабби Йоси бен Халафта: — Никогда не называл я жену мою «жена моя» и дом мой — «дом мой», но жену мою [называл я] — «дом мой», а дом мой — «жена моя»».
14 У слов «голый» и «город» — общий корень: «аин»- «рейш».
15 Выражение «придавать вид» можно понимать и как «обращать взгляд», «заглядывать». То есть, при написании слова « кос » с буквой «йуд» вместо «вав», получается: «заглядывает в карман или в кошель», в данном толковании: «заглядываться на женский срам».
16 Лог (касит) – мера объема жидких тел, равная шести куриным яйцам – 0.336 литра.
17 Пропущенные здесь стихи Писания таковы: «И увидел Хам, отец Кнаана, наготу отца своего, и рассказал двум братьям своим на дворе. И взяли Шем и Яфет одежду и, положив ее оба на плечи свои, пошли задом, и покрыли наготу отца своего; а лица их обращены назад, и наготы отца своего они не видели. И проснулся Ноах от вина своего, и узнал, что сделал над ним младший сын его, и сказал» (Берешит, 9:22-25).
18 То есть, «эти» — десять колен в царстве Израильском, о котором говорит Йешайа в начале 28 главы: «Увы, венец гордости пьяных Эфраимлян», «и эти» — колена Йеhуды и Биньямина из царства Иудейского.

О жанре мидраша и проблемах перевода читайте:
«Вступление переводчика» и статью Джеймса Кугела «Два введения в Мидраш»

Перевод публикуется с любезного согласия проекта “Еврейско-Русская Библиотека”.

Геннадий Каневский: ПАМЯТИ БАБОЧЕК ГЕНДЕЛЕВА

In ДВОЕТОЧИЕ: 13 on 02.08.2010 at 20:37

1.
[sancho p.]

дон-кихота вчера схоронили
я санчо панса
мне бы поесть и поспать
увы
вот и не любят меня мотыльки фриланса
кем-то выведенные для москвы
те
привыкшие тихо притворно плакать
те
что любую минутную свою слабость
объясняют бабочками в животе

перелётные мотыльки
опуститесь на моё брюхо
лучший отдых — на этих холмах
крещу вас
во имя святого духа
в моих желудочных закромах
зря ли я пиво брал за четыре гинеи
из свиных колбас огород городил
всех вас
всех
отныне зовут дульсинеи
это имя любил
мой господин

2.
[картон]

ты будешь жизнь, я буду нищета,
и мы ещё кого-нибудь родим,
и на краю кровати будет город:
картонное подобие кремля,
мосты из спичек,
метрополитен
под одеялом.
буду побираться
в подземном переходе
под подушкой,
и целый день ты будешь рисовать
моё лицо на спичечной коробке,
чтоб не забыть:
меня так просто спутать
с другими нищими,
пока ты – жизнь

3.
[пиркс]

утром ступаешь с кровати
как будто с пирса
в воду существованья белковых тел
прямо таки
в дознанье пилота пиркса
в прочую социальную мутотень
вредная для здоровья работа в подвале
холод и генетический кавардак
ты ещё должен тысячу моей алле
напоминать али отдашь и так?
и ещё
возможно тебя расстроит
мы вчера наблюдали на камере б
как поутру женщина-твой-андроид
к спящему поворачивается тебе
и говорит
я любила тебя наверно
мы с тобою прошли через года
но у тебя под кожей
синие вены
подозрительно
напоминающие
провода

4.
[над городом]

голосом-баловством
пел-плясал
ото всех болезней привит
ерусалимской лихорадки не избежал
в воздухе над городом зависал
точно царь давид

всякую пел ерунду
сам из англии вроде
из графства кент
видел его в двухтысячном я году
на повороте
шнуруя кед

с ханевиим на штрауса поворот
интифада грянула неделю назад
начинался праздник суккот
шалаши возводил народ
а он всё поёт
зависает в воздухе
лопни мои глаза

коэны и левиты тянулись к стене
ряд за рядом
встающие из земли

в это время
в россии
дело уже к зиме
ну а там всё солнце палит

где-то внутри
раздвигая мою темноту
оно каждый вечер
приводит меня домой

бедная жизнь
выгорает на этом свету
пламенем боже мой.

Джордж Гордон Байрон: ЕВРЕЙСКИЕ МЕЛОДИИ

In ДВОЕТОЧИЕ: 13 on 02.08.2010 at 20:34

° ° °
Идёт, прекрасней всех ночей,
В безоблачности красоты,
И мягким сумеркам очей
В которых свет и мрак слиты,
Так чужды яркостью своей
Полуденных небес черты.

Чуть гуще тень, чуть ярче блик —
И грации не станет той,
Что оттеняет светлый лик
Волос агатовой волной,
И мысль утратит в тот же миг
Непоколебленный покой!

Улыбка, разливая свет,
Так покоряюще тиха,
И нежных щёк рассветный свет
Твердит, что жизнь всегда легка,
Когда в уме смятенья нет,
И нет в её любви греха…



СОЛНЦЕ БЕССОННЫХ

Солнце бессонных, печаль-звезда!
Луч твой дрожит, как дрожит слеза,
Слабый твой блеск не прорвёт темноты,
Память утраченной радости ты.

Так нам мерцают прошлые дни.
Сердце согреть не в силах они,
Словно ночные лучи бледны,
Так же печальны и холодны.



° ° °
Для чего бы, скажи, если лжив я душой,
Для чего бы покинул я дом свой родной?
Проще было б отречься от веры своей,
Чтоб упало проклятье с моих сыновей.

Коль за зло воздается — спаси тебя Бог!
Коль грешит только раб — ты и чист и высок,
Если Небо отступится от меня,
Ты убьёшь меня, веры моей не поняв.

Ей я жертвую больше, чем дать бы ты мог.
Над душой, над надеждой — один только Бог.
Ты ж — над жизнью лишь властен моей и землёй,
Но от них ради веры отрёкся изгой…



° ° °
Как на душе темно! Скорей,
Всё кроме арфы тяжко мне!
Пускай же под рукой твоей
Струна растает на струне,
Разбудит тень надежд во мне
Ее магическая речь,
Слеза блеснёт в очах на дне
И мозг мой перестанет жечь.

Пусть будет дикой песнь твоя,
И мрачной — звуков глубина!
Певец! Заплакать должен я —
Ведь сердцу радость не нужна
Смертельной вскормлено тоской
В молчанье тягостном оно
Иль разобьётся в час ночной,
Иль песней будет спасено!



ПОРАЖЕНИЕ СЕННЕХАРИБА

Словно волк на овец устремился Ассур.
Шли войска, были злато на них и пурпур,
И высокие копья сверкали в руках,
Словно звёзды в ночных галилейских волнах.

Как лесная листва, как морская волна
На закате шумели полков знамена,
Как лесная листва в дни осенних ветров,
На рассвете рассеялось войско врагов.

Ангел смерти над ними крыла распростёр,
И дыханье его леденило их взор,
И нигде не осталось живого лица,
Только дрогнули раз и замолкли сердца.

Гордый конь на земле бездыханно лежит
И ноздрями раздутыми не шевелит,
И покрытая белою пеной трава
Как буруны у скал холодна и мертва.

Бледный всадник недвижно лежит на земле.
Заржавела броня, и роса на челе,
Знамена у шатров одиноко стоят,
В землю воткнуты копья и трубы молчат.

Вдовий вопль над землёй ассирийской звучит,
Идол в храме Ваала в осколки разбит…
Так под взором Творца, —
не от стрел и мечей! —
Враг растаял, как снег от весенних лучей.



ПЕРЕВОД С АНГЛИЙСКОГО: ВАСИЛИЙ БЕТАКИ



° ° °
Оплачьте всех, кто плакал в Вавилоне —
Святыни их покинуты в Сионе.
В чужих краях живут они, в пустыне.
Где жил их Бог – живёт безбожник ныне.

Где им омыть израненные ноги?
Вернётся ль Бог к ним, помнящим о Боге?
И зазвучат ли песни Иудеи,
Заставив биться их сердца сильнее?

Гонимое измученное племя,
Где сбросишь ты скитаний долгих бремя?
Нора есть у лисы, гнездо – у птицы,
А у тебя остались лишь гробницы.



НА БЕРЕГАХ ИОРДАНА

Кочевников стада – у Иордана!
Тут вместо Торы слышен стих Корана!
А на Синай взошёл Баала жрец,
Но даже здесь твой гром молчит, Творец!

Здесь, где Пророку ты вручил скижали,
Где тень твою евреи увидали,
Ты облачился в мантию огня,
И кто узрел тебя – не дожил дня.

Пусть молнией сверкнёт твой взор. Создатель,
И дрогнув, меч уронит угнетатель,
Доколь врагам царить в земле святой?
Доколе храм поруган будет твой?



ПЕРЕВОД С АНГЛИЙСКОГО: ГЕОРГИЙ БЕН

Йона Волах: ИЗ КНИГИ «ДИКИЙ СВЕT»

In ДВОЕТОЧИЕ: 13 on 02.08.2010 at 20:31

ПЕСНЯ

в скрытой среди скал расселине
лань пьёт воду
что между нами
кроме скал моего сердца
кроме источника моей жизни
кроме сокрытого
лань
что между нами
кроме моей любви



СТРАХИ

бесы выходят этой ночью
играют в прятки
попробуй-ка рукой ухватить
царя бесов за голову
давай
сторожи по углам
золото будет сеяться сверху
украшая
происходящее
из головы повылезут бесы
чтоб испугать и всё испортить
они ускользают извечно
и
превращаются в явь
ты лжи
доверься
бойся
дрожù
весь
не я
нет
ни в жизнь
в жизни
той, что ещё
мне
осталась
я буду бесстрашна здесь



ЭРОС

и послышался посвист
и цветы крови
закапали кровью
и все цветы
закровоточили
и орды
пришли собирать кровь
и все слова закапали кровью
и небеса зарделись и померкли
и дитя под ними прошло
и небеса прояснились и просветлели
после пролития крови
и очистились и поголубели
и огромная золотая чаша
изукрашенная золотыми листьями и цветами
огромнее целого небо
наполнилась до краёв кровью
и кровь потекла
и золотая чаша изукрашенная
золотыми цветами и листьями
наполнилась до предела
и хлынула кровь через край



° ° °
моё тело было умнее меня
его мука была меньше муки моей
оно сказало довольно
когда я говорила ещё
оно прекратило
когда я продолжала
оно не могло
оно отказало
когда я встала и пошла
и тело следом за мной.



° ° °
это ливень
что пасёт меж лилий
это ливень
что идёт сильней

это время
что идёт всё время
это время
что пройдёт сейчас

эта бездна
пролегла меж нами
эта бездна
пролегла на днях

это спешно
что идёт поспешно
это спешно
что идёт давно

так не спрашивай почто
делай и не жди
не говори «известно!»
и не отходи

того, что не понять
не принимай во мне
и не требуй от меня
того, в чём секса нет



Д-Р ЭТИКИ

идёт в магазин
идёт в аптеку
думает, что слямзить
что стоило бы взять
д-р этики
д-р философии

знает, что нельзя
знает, что можно
знает, что есть зло
непреложно
д-р этики
д-р философии

идёт в горсовет
в кинотеатр «свет»
чтобы повезло
повыше тянет руку
предъявляет права
на точную науку
д-р этики
д-р философии

в оптику идёт
и в ипотеку
идёт в магазин
и в аптеку
не врёт
не грабит
не убивает
идёт в магазин
никого не задевает
ничего не берёт
никого не ругает
д-р этики
д-р философии



° ° °
если хочешь место страшное
скажи
если хочешь ты ужасное
скажи
если хочешь место красное
рыжее
круглое
квадратное
если хочешь ты трубу на крыше скажи

если хочешь место мёртвое в гробу скажи
если хочешь ты ужасно жуткое

оставь мне тёплое сообщение
скажи ясно треклятая местность
скажи честно закрытая местность
скажи внятно
пропащая местность

если хочешь ты чужое место скажи
если хочешь ты известное скажи
если хочешь чёрное
серое
прямое
и попятное
если хочешь крови пятна
скажи



ФИЛАКТЕРИИ

приди ко мне
не дай мне ничего делать
сделай всё сам для меня
всё для меня сделай
всё что только начну делать
сделай ты за меня
я возложу филактерии
вознесу молитвы
и ты возложи филактерии для меня
повяжи их на руку мою
ласкай меня ими
проведи ими легонько по телу моему
разотри меня ими хорошенько
в каждой точке возбуждай меня
чтобы я потеряла сознание
коснись ими клитора моего
свяжи ими бёдра мои
чтобы я скорее кончила
ласкай меня ими
свяжи ими руки и ноги мои
щупай меня
против воли моей
переверни меня на живот
и вдень мне в рот филактерии как поводья
скачи на мне я кобылица
оттягивай мне голову
пока не заржу от боли
и ты кончишь
потом я проведу ими по твоему телу
не скрывая намерения своего
о! до чего жестоким будет лицо моё
я проведу ими медленно по телу твоему

проведу ими вокруг шеи твоей
закручу их несколько раз вокруг шеи твоей, с одной стороны
и с другой стороны привяжу их к чему-нибудь надёжному
потяну потяну
пока не задушу тебя
окончательно филактериями,
растянувшимися по всей сцене и
среди изумлённой публики в оцепенении.



КЛУБНИКА

когда придешь переспать со мной
надень черное платье
в клубничках
и черную шляпу
с клубничкой
возьми корзинку с клубничкой
и продавай мне клубничку
скажи мне тонким голосом сладко
клубника клубника
кто хочет клубники
под платье ничего не надевай
а позже
видимые или невидимые нити
пусть вознесут тебя вверх
и опустят тебя
прямо мне на хуй



КОГДА ПРИДЁШЬ

когда придешь переспать со мной
надень полицейскую форму
я буду мелким мазуриком
а ты полицейским чином
прессуй
выжимай секреты
я фасон держать не буду
я не буду мужчиной
я расколюсь
до самой жопы
всех заложу на месте
плюнь на меня
пни в живот
выбей зубы
отправь меня на неотложке
в будущее
в завтра



КОГДА ПРИДЁШЬ ПЕРЕСПАТЬ СО МНОЙ КАК СУДЬЯ

когда придешь переспать со мной
надень судейскую мантию
я буду малюткой осуждённым
ты ведь так любишь наряжаться
на каждый случай жизни у тебя свои наряды
не раздевайся оберни меня чёрной полою
а под ней оставайся голым
впусти меня
я буду малюткой осуждённым
экзистенциальным мазуриком
который сам себя осудит
на тыщу духовных казней за день
мне не прожить вечной жизни
я умру в ближайшее мгновенье
как вонючий номад безлико
да восторжествует закон
напяль на голову парик
распяль меня стоя
вставь мне
чтоб мне не вспомнить где я
играй в те игры
которые только тебе знакомы
иначе мне не вспомнить что это ты
иначе мне не узнать кто ты
сделай чтоб я узнала



КОГДА ПРИДЁШЬ ПЕРЕСПАТЬ СО МНОЙ КАК ГОСПОДЬ БОГ

приходи переспать со мной
как господь бог
только дуновеньем
истерзай меня
будь вечно недостижимым
оставь меня в мУке
в глубоких водах
никогда мне не выплыть на берег
ни взглядом
ни чувством
ни потопом
воды и сверху и снизу
никогда не небо
открытый воздух
самое открытое место
всего закрытее в мире
открытое место всегда закрыто открыто
не закрыто и не открыто
то есть закрыто и открыто
то есть не закрыто и не открыто
чтобы я и не мечтала
увидеть всё сверху
увидеть сверху всю местность
будь исключительно духовным
как чистый росток
как стон боли
чтоб мне никогда не прикоснуться
чтоб мне никогда не изведать
чтоб мне никогда не испытать по-настоящему
никогда по-настоящему
как все те кто всегда тебе
по дороге



КОГДА ПРИДЁШЬ ПЕРЕСПАТЬ СО МНОЙ
КАК МОЙ ОТЕЦ

когда придешь переспать со мной
приходи как мой отец
приходи в темноте

говори его голосом
чтоб мне не узнать
я поползу на четвереньках
и расскажу о том, чего у меня нет
а ты погрозишь мне пальцем:
«ослица!»
расстанься со мной у ворот
скажи привет
тысячу раз
со всей тоской, какая есть
пока господь не скажет:
«хватит»
и я дам тебе уйти
и не возлягу
ни с господом богом
ни с отцом
захочу переспать с тобой
но ты не позволишь
вместе с моим отцом
окажешься внезапно
ответственным
за сдерживающие центры
отец мой будет архангел
глава ангельских воинств
и вы оба попытаетесь сделать из меня
хоть что-то
я почувствую себя
пустым местом
и сделаю всё
что скажешь
с одной стороны ты будешь богом
и я стану ждать того что после
и ты не будешь начальством
а я не буду доходягой
поделю тебя на два
и себя тоже
часть души
часть тела
ты возникнешь как двое
и я тоже
как два тюленя
один ранен
тянет плавник
или две женщины
одна всегда хромает
а ты один личина
и другой с трудом различим



ПРОБЛЕМЫ ИДЕНТИФИКАЦИИ

что ты поёшь, птица
кто-то другой
распевает из твоей гортани
кто-то другой
сочинил твою песню
поёт её дома
твоим голосом
птица птица
что ты поёшь
кто-то другой поёт
из твоей гортани



ПЕРЕВОД С ИВРИТА: ГАЛИ-ДАНА ЗИНГЕР

Юлий Давидов: МУЖЧИНА ПО ИМЕНИ АЗАЗЕЛЬ

In ДВОЕТОЧИЕ: 13 on 02.08.2010 at 20:26

Приводили двух козлов, одинаковых ростом, весом и внешним видом. Их покупали перед Йом Кипуром на средства общины. Приготовлены были два жребия, на одном написано «Господу», на другом — «Азазелю». Их клали в урну, и первосвященник, не глядя, брал каждой рукой по жребию. Жребий, взятый правой рукой, он возлагал на козла, стоявшего справа от него, а взятый левой — на козла слева.

1
Проснуться среди стен из соединения диоксида кремния и оксида алюминия, изобретенного Жозефом Монье как материал для изготовления кадок для растений. На улице имени мужчины, убитого возле дома N5 на Дворцовой площади студентом политехнического института Леонидом Каннегиссером. Открыть глаза Наследником онтогенеза в бывшем мавзолее Mycobacterium tuberculosis. Утро — это санитар, фамильярно заставляющий выполнять гигиенические процедуры судьбы. Без стыда, случавшегося всякий раз, когда ему приносили в постель чашку с настоем листьев Thea sinensis, будто завтрак, приготовленный для него другим — это стимуляция корпускул Краузе, наслаждение которым невозможно поделиться. Не открывая глаз, он дотянулся до древесных частиц, смешанных со связующим фенол-формальдегидным веществом, и достал из пачки трубочку льняного волокна, содержащего карбонат кальция.

В Доме Ветеранов Пограничных Состояний готовились к утреннему обходу. Слупер, прокладывая себе путь дымом от сигареты, вышел на крыльцо. На ступеньках сидел старик в халате столяра, он обернулся на приветствие шагов Слупера, на лице — очки с вклеенными кусочками газеты вместо стекол. Он прочел обрывки текста, скрывавшие глаза старика: ВТОРАЯ ПРОГРАММА. 18. 30 — Для школьников. Концерт ансамбля Московского Дворца пионеров. 19.00 — «На московской орбите». 19.30 — «Литературный Ленинград». Страницы поэзии С. Орлова. (Ленинград). 20.15 — «Спокойной ночи, мал ОГРАММА. 19.10 — Новости. 19.15 — Цветное телевидение. «Урок жизни». Художественный фильм. 21.00 — В эфире — «Молодость». «А ну-ка, девушки!». Телеконкурс молодых ткачих. (Программа от 13 июня).
Сидевшая рядом медсестра называла слепца Хорхе и записывала в блокнот, лежавший на ее коленях, стихи под его диктовку:

болезнь меня за годы приручила
не видеть женских лиц
я больше не могу из дому
без страха слышать крик
и слиться лишь с моею темнотой
пускай ее рука вонзается в мои глаза
угроза ласки для меня
с насилием так схожа
пусть времени река смывает с моего лица
твое прикосновенье

Он замолчал. Достал из кармана коробок спичек и поджег бумажные стекла своих очков, будто заплакав пламенем, прикурил от огня папиросу и сказал: «Сашенька на сегодня пока все».

2
Врач, вкрадчивыми движениями распространяя вокруг себя эриксоновский гипноз, походил на Модеста Мусоргского. Слупер спрятал под одеялом дырки на носках и испытал всегдашнее волнение при виде Доктора, словно тот состоит в приятельских отношениях с его душой и может, если Слупер ему понравится, рассказать ему о ней, как о чужой, волнующей воображение женщине, кто она и с кем живет.

Доктор листал карту пограничных состояний, в которых, будто путешественник, побывал Слупер.

— Слупер вы достойны восхищения! Такого послужного списка я давно не видел. Все элементарные фобии, кроме анорексии. Изумительный соматический символизм, с каким ваши органы выражали конфигурации вашего невротического нонконформизма. Разлюбив женщину, вы никогда не говорили ей об этом, но заболевали простатитом. Ваша предстательная железа всей своей болью в паховой области и частыми позывами на мочеиспускание манифестировала ваше нежелание интимной близости с человеком, покинувшим ваше сердце. Вижу, что и в допубертатный период вы проявляли задатки вундеркинда, выражая отказ идти в школу сильной диареей и симптомами энтероколита, в редких случаях, крапивницей и ортостатической гипотонией.

Врач машинально оттянул вниз нижнее веко Слупера и рассмотрел цилиарные сосуды склер.

— Отвергнутый, вы попадали в больницу с кардиологией. Таким образом ваше сердце физически воплощало метафору о разбитости, делая ее зримой для самописца кардиографа в виде ломаных линий сердечного ритма и частичной блокады правой ножки пучка Гиса. Даже восторг делал соматическим фактом художественное преувеличение и вызывал у вас псевдоастматический криз, поверхностное дыхание и гипервентиляцию…

— Доктор, а знаете, что еще было?

— Да-да?

— Когда я не хотел нравиться, то становился уродливым, лицо покрывалось прыщами, а дыхание становилось зловонным!

— Серьезно? Ну пиз… то есть, вы у нас прямо Мефисто!

Слупер дрыгнул ногой под одеялом и на пять минут решил, что состоялся как человек.

3
Старик Хорхе на стуле у противоположной стены наносил на обожженные веки мазь из подсолнечного масла, воска церковных свечей и канифоли. Выронив склянку, он привлек к себе внимание велеречивого врача.
— А вот я же вас не представил. Евстигней Якунин, бывший ветеринар. Прячась от сильного страха смерти спал в позе эмбриона в мешке, сшитом из мочевых пузырей погибших коров, из-за этого был выгнан из дому женой. Живет у нас два года. Автор шедевра

Доктор дотянулся до подоконника и швырнул на колени Слупера книжку ин-октаво: Хорхе Луис Борхес, «Безногое танго», стихи из архивов Алесии Серады.

Ветеринар вскочил, ошпаренный своим именем, и, прижав ладони к груди, выпустил наружу рот, будто перископ вытолкнул наружу: «Приветствую вас, мой кабальеро! Ваша масть мерилом темноты затмила белизну подушки. В богадельне последних инстанций сорняками мы будем унавоживать дни».

Доктор схватился за голову и наклонился, снизойдя до шепота

— Так вот, дорогой мой. Сейчас мы должны решить, что нам делать. Наш уютный пансионат существует за счет хозрасчета. Вы любите кисель или компот?
— Компот.
— Вот-вот. Чтобы утром вы могли мазать маслице на хлеб и подлавливать вилкой кусочки гуляша, нужны деньги. И на микстурки, чтобы ночами не встречаться с суккубами вашего бессознательного. Я, взглянув на фабулу прецедентов ваших бед с птичьего полета моего скромного опыта, увидел очевидную причинно-следственную связь. Музой ваших болезней всегда были женщины, и, учитывая эту специфику ваших зацикленностей, почему бы ее впервые не обратить вам на благо?!
— Как?
— Будете Жоржем или Андре.
— Мальро?
— Помилуйте. Моруа или Батаем. На ваш выбор. Вы грамоте обучены?
— Читать и писать умею.
— Славно. Значит решено? За недельку напишите, особо не утруждаясь, небольшую эротическую повесть под названием «Акты», лады?

4
На завтрак был рис с фрикадельками и вишневый компот с четвертинкой таблетки ксанакса. Слупер листал взятую в приютской библиотеке для вхождения в транс эпигонской эмпатии книгу «История глаза». Контекст интерьера никогда не соответствовал происходящему. Вместо этих шатких стульев на металлических ножках и стола, обшитого изъеденым пятнами шпоном, здесь должны были стоять суровые деревянные скамьи, а свет из окна быть острым и заточенным, как копье Георгия Победоносца, щекочущее затылок фальшивого пражского еврея Франца, сидевшего напротив и правившего корректуру книги «Коридоры», запихивая в рот большие куски ржаного хлеба. Фолкнер дремал, как Флем Сноупс, положив под язык десерт таблетки. Беккет, пивший компот так, будто это вино Grand Cru Classé, поставил стакан и сказал: «Эх! Сюда бы молодую Франсуазу Саган или Маргерит Дюрас, было бы для кого выпендриваться!» Слупер подчеркивал в книге места, которые могут пригодиться в дальнейшем: Но она была настолько чувственна, что любое, едва ощутимое влечение делало ее лицо кровожадным, устрашающим, жестоким, не имеющим ничего общего с ее обычными благодушием и безмятежностью. В первый раз я заметил в ней эту потрясшую все ее существо безмолвную судорогу — нечто подобное испытывал и я сам в тот день, когда она погрузила свой зад в тарелку. Пытаясь имитировать прочитанное, Слупер начал писать на салфетке: Она не подпускала меня к своему рту. Поэтому я чувствовал себя отверженным, хотя часть моего тела находилась внутри Моны, а ее пятки упирались в мои бедра. Разлученный с ее ртом, я был разлучен со всем ее телом. Она всегда скрывала свое наслаждение, пряча лицо в ладонях или накрываясь полотенцем, заставляя себя быть безмолвной. Испытывая ностальгию по языку Моны, я целовал недоеденные ею круасаны.

4/1
Осип Эмильевич дежурил по столовой. Cобирая со столов тарелки и стаканы, он не отрывал взгляда от раздатчицы Катерины, трогавшей нагими руками кухонную утварь в проеме раздаточного окна, своим маленьким квадратом создававшего эффект рамы для импрессионистских портретов мгновений, внутри которых одиночество ее обыденного труда, отсеченное от подробностей быта, делало ее усердие таинственным.
Мандельштам, собрав на поднос часть остатков пиршества, понес его к посудомоечной. На полпути он остановился и со словами: «Ну что же! Пора!» выронил поднос. Осколки стекла вонзались в тени столов, он просунул голову в окошко, зависнув дирижаблем лица над ополовниками и ножами, начал произносить:

дано мне твое тело
что мне делать с ним?
таким прекрасным и таким чужим

Катя тут же выхватила из рамки таблицу диетических столов и, торопясь, стала записывать причитания Осипа Эмильевича:

за обладание тобой
кого благодарить?
с тобой дышать и жить?

я и любовник и пророк
в твоем я теле
но так же одинок

на твой пупок дыхание мое легло
и оттого тебе сейчас легко?

пускай прикосновения узор
не защитит от вечности наш шепчущий мирок

мне не узнать, не отберет ли ночь
у вечности движенья нашего урок

Слупер наклонился к Беккету и сказал: «Вы знаете, у меня не хватает рецепторов, чтобы реагировать на все это».

5
Музиль с Камю выносили на террасу мешки с грязным бельем, громко переговариваясь:

— Флирт — это сублимация надежды. Надежды не на отношения, а надежды на способность жить, быть живым.

— Беда в том, — ответил Альбер, — что многие не подозревают о том, что они живы, и считают себя мертвецами. Некоторым так до самой смерти и не приходится узнать, какими живыми они были.

На улице лаборантка, приходившая брать ректальные мазки, увлеченно хохотала, радио на посту медсестры исполняло песню: J’ai pour me tenir compagnie Une tortue deux canaris et une chatte. Pour laisser maman reposer Très souvent je fais le marché et la cuisine. Je range, je lave, j’essuie…

Двери бельевой хлопали от сквозняка. Какофония имитировала ставшее прошлым насилие от чужого волеизъявления, порождавшего звуки. Работающий телевизор, который смотрел не он, болтовня без его участия, мяуканье кошек и лай собак, которых он не любил, храп женщин, спавших с ним под одним одеялом. Слупер спрятался в душевой, открыл все краны, населяя свой слух шумом воды, выпущенной на волю его волей. Он снял с себя носки и одел их на руки как рукавицы. Стоя на деревянной решетке, опустил обутые ладони под теплую струю и стал тереть кусок банного мыла. Кафель вокруг раковины был исписан граффити аборигенов:

ты часто видишь сон
в нем женщина которую ты никогда не встретишь
оплакивает твою юность и кутает тебя в бинты
сплетенных из ее рыданий

какой же урожай собрать
из дней погибших с тысячами солнц
проглоченных закатом
каких плодов вкусить
от всех ночей пропавших без вести
на фронтах рассветов

я ластился к зиме. подверженный всезнайству
я подбирал в уме метафоры к пространству
в котором падающий снег не оставлял надежды
для твоих следов
я так же как и он готов сегодня вечером
тебя скрывать от декабря

Слупер развесил носки сушиться на трубе. Душевая заполнилась паром, укрытый туманом, он сел на крышку унитаза и продолжил свои тренировочные штудии,
открыв книгу Батая, отмотал свиток туалетной бумаги и заложил за ухо карандаш.

Должен признаться, что комната больного — самое подходящее место для пробуждения дремлющей юношеской похоти. Ожидая яйца в мешочек, я сосал грудь Симоны. Она гладила мою голову. Ее мать принесла нам яйца. Я даже не обернулся. Приняв ее за служанку, я продолжал свое занятие. Но даже узнав ее голос, я не двинулся с места, ибо не мог, даже на мгновение, оторваться от груди, я снял с себя штаны так, как будто собрался по нужде: нельзя сказать, что мне хотелось продемонстрировать свою смелость, я бы не возражал, если бы она поскорее убралась, и, тем не менее, я чувствовал удовлетворение от того, что преступаю все границы. Когда она вышла из комнаты, уже начало темнеть. Я зажег свет в ванной. Симона сидела на унитазе, каждый из нас съел по яйцу, я ласкал тело моей подружки, скользя по нему яйцами и стараясь засунуть их в ее щель между ягодицами. Симона некоторое время наблюдала, как они погружаются в ее зад, белые, теплые, очищенные, как бы обнаженные, а потом приняла их в себя со звуком, напоминающим тот, что производят яйца, сваренные в мешочек, засасываемые в унитаз.

Слупер поморщился и, накрыв страницу полоской бумаги, начал писать на ней:

Самым невыносимым было отсутствие личной анатомической терминологии, каковую я мог бы использовать для частей тела Моны. Мне казалось нестерпимым называть ее грудь грудью. Ведь миллионы других грудей назывались так же, не имея никакого отношения к ее грудям, так же как ее грудь не имела никакой причастности к чужим, не родным мне сиськам. Это было несправедливо по отношению к телу Моны, такому непохожему для меня на тела других женщин. Те же самые слова для обозначения живота или задницы Моны, какие можно было бы употребить к любой другой женщине, унижали неповторимость черт ее тела. Я корил себя за бездарность, не позволявшую мне придумать Анатомический словарь тела Моны, в котором каждая косточка ее плоти имела бы имя, данное ей мною.

6
Ночь пришла как недуг. Слупер в конденсате света, сгустившегося от ущербной луны и далеких фонарей, вглядывался в лицо спящего ветеринара Хорхе, будто пытался похитить алхимический рецепт безмятежности. Он знал, что выглядит так же, когда спит, ему лишь не дано смотреть на себя спящего и видеть собственную умиротворенность. Лицо всегда выглядит более благополучным. Мимические мышцы не столь совершенны, чтобы транслировать в чертах щемящий мрак нутра. Когда-то он мечтал о тиках, которые кромсали бы его лицо, кроили выражение судорогою губ, видимой пульсацией щеки, дрожанием век, делая из внешности кунксткамеру аномалий, добившись искаженностью справедливого тождества содержания и формы, чтобы без слов сообщать всем и каждому физиогномические репортажи его внутренних бедствий.

В тысячный раз Слупер удовлетворенно отметил отсутствие муки из-за того, что рядом с ним не лежит женщина, хотя ему было подозрительна постоянная констатация этой комфортабельной обездоленности объятиями, наслаждение от разлуки с нуждой в радости греть своим ртом чужой язык. Он встал на колени и оперся о подоконник. В окно была видна выкрашенная в черное Солдатская Мать, склонившая лицо к надгробиям погибших солдат.

Задыхаясь от физической консистенции темноты, он вышел в коридор. Возле сейфа с лекарствами, завернувшись в одеяло, стоял Фуко и наливал из графина в мензурку седативную микстуру цвета абсента. Слупер подошел к нему сзади и шепотом сказал, улыбаясь: «Напишите «Волю к лекарствам» в продолжение цикла «Забота о себе»». Мишель обернулся, его лицо вытянутое так, будто его отец смотрел на картины Модильяни во время зачатия, подернулось рябью, словно он глядел на Слупера со дна реки: «Это воля к забвению. Блядь, медсестры не добудиться. Они тут все здоровые на всю голову. Приходится пить эту амброзию, разбавленную водою Леты. Утром голова — кусок слипшегося пепла».

6/1
Единственным источником света была раздававшая темноте потрескивание люминисцентная лампа над холодильником в комнате посещений. Слупер вспомнил высокого Тома Вулфа, писавшего свои романы, стоя у холодильника, такими же, как и он, большими буквами. Ему также припомнился черно-белый Ленин, стоящий за высоким секретером в Шушенском. Он открыл дверцу, на полках было пусто, в морозилке лежали спрятанные Музилем черновики романа. Слупер достал ледяные, измятые листы, стряхнул с них пыль изморози. На первой странице значилось: «Баба Женщина без свойств. Неуязвимость Ульрики вызывала отвращение. В этом лелеющем всякую чувствительность веке, подобная защищенность казалась пороком. Сама же Ульрика не подозревала об этом, ее безахиллесовость не была результатом внутренней работы над собой или благоприобретенным после сильных и длительных страданий иммунитетом. Как в физиологическом опыте некоторых людей существует счастливое невежество, делающее их неспособными к подлинному состраданию, в случае, если их ближний страдает похмельным синдромом или головокружением, тогда подобная бесчувственность не свидетельствует о черствости или безразличии, а всего лишь о том, что этим людям неведомы ощущения мучительного вращения и утраты равновесия, тем самым подобное страдание для них слишком умозрительно, как простым людям непонятны терзания обеспеченных людей, стремящихся во всем соответствовать веяниям и моде сегодняшнего дня. Чувственный опыт Ульрики был лишен понятия ранимости, поэтому в юности, когда ее подруги горестно демонстрировали ей свои разбитые сердца, пересказывая со слезами чужие предательства, она недоумевала, подозревая себя в нарушении умственных способностей, так как никак не могла уловить связи между поступками молодых людей и искаженными, промокшими от слез лицами своих подруг. Несколько мужчин, добившихся ее благосклонности, спустя короткое время замечали в Ульрике эту черту, воспринимая ее как снобизм, и с чем более простодушным выражением она выслушивала их упреки, тем больше они оскорблялись, расценивая ее поведение как лицемерие, скрывающее неподобающее женщине мужество. После нескольких подобных эпизодов Ульрика решила, что с ней на самом деле что-то не так и решила обратиться за консультацией к доктору Фрейду, о котором в культурных кругах Вены ходили слухи как о шерлоке холмсе, расследующем невидимые преступления души».

6/2
Из темного угла донесся хруст, будто в куст олеандра упала кошка. Аккомодировав взгляд, Слупер увидел укрывшегося в мимикрии человека, похожего на сложенную раскладушку, он сидел на полу с закрытыми глазами, правая рука, как отдельное от него существо, лежала на подоконнике и водила карандашом по школьной тетради. Человек подкармливал вокруг себя тишину, как преданное животное, сидящее у его ног. Слупер подошел ближе и наклонился, теперь человек стал похож на древесного сверчка.
— Вы кто?
Голосом вскипевшего молока, когда его пена льется на конфорку плиты, тот ответил:
— Уильям.
— Похожи!
— С тех пор, как доктор прописал мне быть Берроузом, я стал худеть и высыхать, коленями могу достать до ушей, начал курить и носить очки.
Пока он говорил, рука продолжала двигаться по бумаге.
— Вы как Цезарь! — c восхищением заметил Слупер, — Ассиметрия полушарий. Пишете «Ужин нагишом»?
Уильям двумя пальцами растянул рот в улыбку:
— Нет, «Бархат отверстий».
Голосом некроманта, плывущего на спине по водам Стикса, Берроуз начал цитировать себя в прямом эфире записывания: «Ephedra monosperma в смеси с морфином. Фасеточное зрение. Столпотворение цветовых пятен. Кристаллы света. Поводыри вспышек. Шахматная доска плоскостей. Я падал в себя, как в щель. Мустафа, наливающий чай, сидя на корточках. Я вижу лишь отсутствие, провалы, ценность туннелей, ведущих внутрь, остальная часть плоти — лишь досадное недоразумение, предохраняющее от полного исчезновения в проникновении. Аргус, покрытый не глазами, а тысячами анусов познающих зрение, очнуться с помощью боли. Я кусаю Мустафу в ягодицу. Он пинается, попадая пяткой в переносицу. Кровь тоже конвейер отверстий внутри эритроцитов».

У Слупера закружилась голова. Испугавшись болезненной зевоты, он устремился на балкон, бросив на пол взмокшую от таянья бумагу женщины без свойств.

7
В бельевой на сдвинутых стульях спала похожая на плюшевого пупса дежурная санитарка. Слупер трогал темноту как музейный экспонат. Он наклонился к спящей женщине и прикоснулся к ее уху. Хрустя крахмалом халата, она протянула к нему свое лицо из нижних слоев сумрака, будто ладонь для рукопожатия.
— Извините, что разбудил, но доктор сказал, что при надобности я могу обратиться за помощью к персоналу.

У нее не оказалось ни ручки, ни бумаги. Слупер протянул ей раскрытую на форзаце книгу, где его рукой было выписан текст: «Я мыслю так же, как девка задирает юбку. В самых крайних пределах своего движения мысль суть бесстыдство, непристойность».

Слупер выскребал со дна кармана семечки, лузгал, в паузах между щелчком скорлупы диктовал:

Насладиться друг другом легко, но чтобы проникнуться друг другом, нужны невыясненные обстоятельства сердца. Наслаждение делало меня одиноким, одевая в доспехи удовольствия, успех наших ласк ничему нас не мог научить, мы оставались прежними, косными существами, с методичностью лабораторных животных нажимая на невидимые кнопки наших тел. Доведенные до автоматизма объятия делали нас гальваническими мертвецами. Ингибиторы эндорфинов, великодушные доноры умиротворения. Чтобы проникнуться Моной, я вталкивал ее в свое прошлое, когда ее еще не было в мире, а я уже был. Я делал ее старше себя на десяток лет, воплощая в образ кузины, о существовании которой тосковал в детстве. В комнате с окнами увитыми виноградом, она учила меня тому, чему меня так никогда никто не научил: трудолюбию, любознательности и терпению…

Слупер вошел в раж, осыпая на пол шелуху семечек, он тянул руки к потолку, как солист группы Backstreet Boys.

….

Волшебным образом в воображаемой ретроспективе я ощущал Мону совсем не так, как десять минут назад, когда она с неистощимым любопытством в который раз смотрела, как моя сперма изливается на ее живот, и искусственным образом выращенное в катакомбах времени переживание мною Моны казалось мне более полным, невыразимым никаким словарем, каким бы изощренным он ни был. Весь день я с нетерпением ждал ночи, я запирал уснувшую рядом со мной Мону в моем детстве, как в пыльном чулане. Склоняясь ко мне, лежащему на маленькой кровати, она трогала мой лоб и читала вслух книги, которые я до сих пор не читал: (Слупер захотел произнести отрывок из Агриппы д’Обинье или Хуана де ла Круса, но ничего не вспомнил и решил замести пробел собственной импровизацией): «Мы все устали от любви, покупок, сплетен и желаний. Молчанье наше, в нас живущее годами, вниз головой висит, как мышь, и вместе с нею мы, похожие на флаги, отзывчивые к ветру, трепещем и выцветаем от дождей…»

Я вспоминал все свои детские страхи и вкладывал в рот Моны слова, которыми она отучала меня от тревоги, как от привычки мочиться в постель.

7/1
Слупер замолчал, поклонился, присел в реверансе. Протянул руку санитарке, она поднялась навстречу, как бомбардировщик с авианосца Форрестол. Отстраняясь пахом от ее выпирающего живота, он кружил ее в танце, закрыв глаза, прислушивался к своему головокружению, как к музе, убегая по нему, будто по эскалатору в виде ленты Мебиуса, под его диктовку, ставшую мелодией их кружения, задевающего скрипящие шкафы с проштампованными приютским логотипом простынями, от толчков тел дверцы открывались, словно аттракционы в лунопарке готовые продемонстрировать скелеты замурованного времени. Слупер угощал ее семечками, вскрывая скорлупу и протягивая к ее рту семена на кончиках пальцев, вытирая слюну с подушечек о ее халат. Вторгаясь в ее частое от физического усилия дыхание, он продолжал: Проснувшись утром с большим палцем во рту, я обнаруживал себя свернувшимся в позе эмбриона. Голый зад Моны смутил меня, я покраснел и прикрыл глаза ладошками, как в те времена, когда взрослые дети развлекались и водили нас, еще маленьких, на экскурсию к отверстиям в кабинках для переодевания на речном пляже. Я прятал свое тело от ее взгляда и стал принимать душ, не снимая трусов. Тайком купленный детский горшок становился моим троном, когда Моны не было дома. Восседая на нем, я переписывал набело свое детство. Все зимние утра она звала меня в явь, когда будила затемно, чтобы отвести в детский садик. Я открывал глаза, она касалась моих щек, проводила ладонью по лбу, смеясь сбрасывала одеяло. чтобы одеть на меня колючие колготы, душный шерстяной свитер, умывала лицо, обнимая за плечи, и, взяв за руку, вела по скользким и хрустящим тротуарам, отвлекая разговорами от утреннего уныния еще не совсем проснувшегося ребенка, читала вслух стихи: Старики метут дворы перед зимой\\ И сухие листья жгут то там, то тут\\ День за днем, и жизни нет у них другой\\ Но листва мертва, а старики живут\\ Чуточку живут, как листья мертвые легки\\ Сами по себе остались старики\\ Их давно нигде не любят и не ждут\\ Старики метут дворы перед зимой\\ И сметают вместе листья и года\\ Пахнут старики горелою листвой\\ И, пожалуй, им сдается иногда\\ Что сухие листья кленов и дубов\\ – Это их былая радость и любовь, дирижируя моими руками, подстрекая к бегу на перегонки, от фонаря к фонарю, из-за ее присутствия ставшими гирляндами на празднике рассвета, ловя мой бег в свои объятия.
Совсем маленький, я ничего не мог ей дать, кроме своей преданности и обожания, детство освобождало меня от маскулинного императива, необходимой щедрости на валюту энергии душевных порывов и изобретательности доказательств, убеждающих другого в правильности его выбор с большим палцем во рту а отдать в наши хорошие руки время своей жизни, приводить караваны сокровищ мировой культуры, обогащая собою опыт другого, открывать вернисажи изящной, как скульптуры Модильяни, порядочности.

Однажды Мона застукала меня на горшке и это ее возбудило. Она бегала за мной, плачущим от стыда по квартире и просила разрешения посидеть на нем тоже, и говорила, что не перестает удивляться моей эротической изобретательности, не зря ей рассказывали подруги с медицинского факультета в Монпелье, что встречали в своей практике женщин, сошедших с ума из-за изощренности их мужей, которые все поголовно почему-то оказывались евреями, видимо пытаясь доказывать своим женушкам, выросшим в семьях, где о евреях всегда говорили плохо, что они приняли правильное решение, доверив иудею свои руки, сердце, ноги, язык, слюну. Теперь эти несчастные видят в любом предмете, будь то ложка или швабра, эротический аксессуар, а их мужья с инеем на черных бородах, алыми от мороза пухлыми губами, смотрят на них печальными глазами сквозь решетку сада сумасшедшего дома, после чего их гонят прочь санитарки, чтобы усмирить пациенток, которые при виде стоящих в черных пальто супругов теряют голову и пытаются запустить руки им в брюки на виду у всех.

Слупер так увлекся, что не заметил, как его партнершу по танцу укачало, и она прячет от него на его же плече отрыжки

7/2
Слупер вздохнул и сказал: «Простите. Я вас утомил. Просто женщины, как некоторые фильмы Годара. Говорить о них интереснее, чем жить с ними».
Он уложил икающую женщину на стулья и вышел на балкон. На краю перил лежал окурок медсестры с губной помадой на фильтре. Закурив чинарик, он продолжил писать в книге Батая: Я ждал от отношений того, что другие ждут от Искусства. Чтобы те же самые законы безоговорочно управляли нашей с Моной совместной жизнью. Ведь искусство избегает обыденности. Я не стремился к форме и законченности, даже неотразимость была не столь существенна, как неусыпное присутствие нескольких измерений, не потому, что прикасаясь к лицу Моны я должен был делать это как Трентиньян, коснувшийся щеки Роми Шнайдер в фильме «Поезд», наблюдая за своими соприкосновениями со стороны. Но так как искусство брезговало мною, мне приходилось добывать полноту для наших отношений в том, что Бинсвангер назвал смещением одного из модусов, нарушая единство прошлого, настоящего и будущего. В умышленной криптомнезии я приближался не к искусству, а к неврозу, и вносил разлад в синхронность нашего присутствия друг с другом, утрачивая Мону в настоящем, даже если она не чувствовала отчетливо перемены во мне, она утрачивала меня, уходящего от нее к ней же, туда, где она укладывала меня спать в моем детстве, приучая не бояться темноты немыслимыми доводами о том, что темнота мечтает со мной дружить, а я отталкиваю ее, и она обижается. Пела колыбельную, десенсебилизирующую чувствительность к языку, как к репетитору печали:

Золотая пава взлетела, взлетела,
И ночь открыла свои золотые глаза.
Ясный мой, засыпай.

Ночь открыла свои золотые глаза,
Я была скрипкой, и ты был смычком.
Грозный мой, засыпай.

Я была скрипкой, и ты был смычком,
И счастье, очарованное, утомилось нами.
Нежный мой, засыпай.

И счастье, очарованное, утомилось нами,
Оставило нас одних и улетело, улетело.
Печальный мой, засыпай.

И счастье, очарованное, утомилось нами,
Оставило нас одних и улетело, улетело.
Печальный мой, засыпай.

Со стороны столовой раздался крик музы Мандельштама — поварихи Кати: Завтрак! Завтрак! Мужики, завтракать идите!

8
Когда Слупер вошел в столовую, то застал начало чтения психотерапевтического тоста-эссе Вальтером Беньямином, бывшим сапожником, писавшим любовные письма ногам своих клиенток, и вкладывавшим их в починенную обувь. В письмах он предлагал им сбежать вместе с ним от своих хозяек, которые держат их в рабстве и мучают плохой обувью и туфлями на высоких каблуках. Спич был вызван попыткой самоубийства Музиля, после звонка бывшей жене с предложением послать ей экземпляр «Женщины без свойств» с дарственной надписью. Бывшая супруга не захотела его слушать и положила трубку. Теперь рядом стояла санитарка, готовая кормить его с ложки, он сидел за столом со связанными руками, дрожащим ртом, и слушал обращенную к нему речь:

«Возвращение это акт тщеславия. Мы возвращаемся из прошедших лет, как с поля боя, чтобы продемонстрировать тому, кто знал нас в прошлом, свои награды за храбрость и боевые шрамы. Человек из прошлого заполняет наш дефицит божества, всевидящего ока, которое следило бы за нами и время от времени сообщало свои впечатления о наших успехах и переменах. Ангел-соглядатай, который помнит о нас то, что мы сами забыли о себе, и сможет предъявить нам сведения об утраченных и приобретенных свойствах нашей души, сохраняя в своей великодушной зубрежке все прежние наши воплощения. Шикуя доспехами нашей зрелости, мы ждем в отклике того, кто знал нас прошлыми, рецензии на нашу судьбу. Мы идем по утренним, пустынным улицам и нам нравится представлять висящий за нашей спиной зрачок-перископ любопытства, принадлежащий той, кого мы не хотим, но готовы использовать в качестве созерцателя нашего движения, который любуется нашим безупречным одиночеством, словно смотрит кино. Не стремясь снова быть любимыми, мы лишь мечтаем зафиксировать на сетчатке памяти другого градации наших завоеваний, взыскуем Тацита в последней инстанции беспомощных женщин. Но человек — всего лишь человек. Прочтите женщине, которая вас не любит, прекрасное с точки зрения искусства стихотворение, и она останется к нему безучастна. Ее эстетическая агнозия — часть промысла души, защищающей свою емкость от переполнения. Что она может знать о том, кем вы стали, если сама ничего не знает о себе. Дорогой Роберт! Вы хотели показать ей, каким талантливым стали, вас издают, по вашим книгам пишут диссертации, но скажите на милость, с чего вдруг ваша, простите мне моей сленг, хабалка жена, не отличавшаяся ранимостью по отношению к изящной словесности, должна была вдруг стать восприимчивой к ней, только потому, что ее бывший муж стал писателем? Жена Джойса, Нора Барнакл, после знакомства с Джеймсом не стала учить арамейский и читать Фому Аквинского. Никто не будет нести цветов к подножиям наших вех. Страстная заинтересованность в нас после того, как мы перестаем представлять ценность, как объект пола — поэтическое преувеличение. Роберт, доверьтесь безмолвию Бога, всевидящего ваши рвения, если вы не ждете от него монографий о вашем паломничестве, то и не ждите от людей кругозора, недоступного простым тварным».
Беньямин сел. Мандельштам, шушукавшийся с Катериной, обернулся и, симулируя картавость, сказал:

Ты надменная сука
будто Бог твой бойфгенд
подагил тебе вечность
на твой день гожденья
Сохгани мою гечь навсегда
что бы кто-то дгугой
извлек из нее как из хлама канцону
и сумел бы дгугую воспеть
в отместку за то, что когда-то
я тебя тебя, догогая, воспеть не сумел

9
— В присутствии некоторых мужчин начинаешь чувствовать себя женщиной, — сказал Слупер. — Так воплощает себя наша беспомощность, мы не можем взять в руки паука, одеть мертвеца, залезть на дерево, чтобы снять кошку, а они могут.

Вместе с Фуко проталкивая лица сквозь каменные решетки забора в сторону маленького рынка, где жизнелюбивые старухи торговали зеленью, спичками и домашней аджикой, они стреляли сигареты у покупательниц. Слупер тянул руки к женщине, пьющей пиво: «Мадам! Остановитесь! Вы не столько прекрасны, сколь неповторимы, когда подносите к лицу огонь и, заполняя дымом рот, похожи на дракона, который жалит свое сердце за свой дар сжигать живьем».

Другие, рассевшись на траве перед крыльцом, санитарки и медсестры, высовываясь из окна, слушали стоящего на стуле Набокова. Похожий на морганатического правнука Франца Иосифа I, он читал главу из сиквела «Лолиты», романа «Мальчик»:

«Муж убедил ребенка называть меня «мама». Раз я теперь его мама, значит, мне разрешено купать его в ванне, вспенивать шампунь на его непослушных волосах, касаться его плеч? Вместо этого я позволила себе взъерошить его волосы утром, когда звала завтракать, он поднял ко мне заспанное лицо и сказал: «Доброе утро, мама!» Я одернула ревность, как подол платья, представив, как через восемь лет его лицо будет целовать другая женщина, трогать его дыхание своим ртом.
Вечером, когда муж смотрел футбол, я стала под душ, рассчитывая на приступ мальчишеского вуайеризма, закрыв глаза, я ждала прикосновения его взгляда. Я разделила бы с ним тайну его стыда, скелет этой тайны был бы моей куклой вуду, плюшевым мишкой, набитым опилками срама.
Муж умиляется заботливой старательности, с какой я поддерживаю традицию чтения вслух перед сном. Это не уловка, необходимая мне, чтобы пожинать наготу его ступней или поясницы. Чтение — орган, которым я касаюсь его ушных раковин, я проникаю в него голосом в беспроглядном уединении темноты, удерживая в поле сумрачной слепоты его существование, становящееся хрупким во сне, защищая в колыбели моего взгляда его парящую невесомость. Баюкая его словами, я удочеряю ночь:

Суставами пальцев моя правая рука прилегала к синим ковбойским штанам
девчонки. Она была босая, ногти на ногах хранили следы вишневого лака, и
поперек одного из них, на большом пальце, шла полоска пластыря. Боже мой,
чего бы я не дал, чтобы тут же, немедленно, прильнуть губами к этим
тонкокостным, длиннопалым, обезьяньим ногам! Вдруг ее рука скользнула в мою,
и без ведома нашей дуэньи я всю дорогу до магазина держал и гладил, и тискал
эту горячую лапку. Крылья носа у нашей марленообразной шоферши блестели,
потеряв или спалив свою порцию пудры, и она, не переставая, вела изящный
монолог по поводу городского движения, и в профиль улыбалась, и в профиль
надувала губы, и в профиль хлопала крашеными ресницами; я же молился — увы,
безуспешно, — чтобы мы никогда не доехали…

9/1
Слупер лежал лицом в траве, слушая Набокова. Его тошнило от изощренности. Он вдруг представил километры под ним, уходящие до ядра земли, и у него закружилась голова от этой невидимой высоты, на которой он лежит, пытаясь прислушаться к этому непроходимому пространству, подражая индейцам, которые прикладывают ухо к земле, как к животу беременной женщины.

Женщина из романа Набокова читала своему любимому пасынку на ночь Расина. Слупер вспомнил, как по просьбе хозяйки шотландского терьера по кличке Чита, писал для ее литературного факультатива сочинение о Федре. Он попытался вспомнить лицо девушки, но вместо него на экране век появлялась бородатая морда собаки, сидящей на снегу. Слупер поднялся и походкой диверсанта подобрался к Набокову, вскочил на стул и, зажав руками рот чтеца, начал громко цитировать свое старое сочинение:

In the old tale of passion
Told with ancient words
You can find a story of a woman,
Who couldn’t find courage
To breed revenge in her heart
Under the breast, which could be kiss by him—-
The one she loved…
Mature Phaedra—-a flower
Stiffened in her husband’s bed,
Not finding satisfaction in her possessions,
Found a subject for adoration
In her stepson, Hippolytus.
And this adoration of hers,
As if she was pregnant with it,
Grew stronger by day.
But Hippolytus was pure and silly,
And seeing this passion,

Trying to overcome the fear
Of his stepmother;
He didn’t try to find the words
That could save his mother,
Who turned to fire
And in her sacred hunger
Was seeking death…
Leaving stories to descendants
Who could see themselves in those stories,
Racine wrote of Phaedra.
If Phaedra wasn’t wife of Hippolytus’ father,
Then maybe he’d be more reasonable

And responsive and sympathetic to Phaedrea’s passion
And lean his head to her breast.
Thus, justified rejection
Gives birth to intrigues;
And we, in our desire to possess,
Find suffering, and every time
We seek for cause to die.
Though Phaedra was his stepmother
And different blood ran through their veins,
And different saliva kept their mouths warm;
Taboo threw gloomy shadows
On fearless forehead of youth.
Phaedra, on the other hand,
like Antigone, not listening to gods—
To those gods, who now exist in only books,
Knew: what was inside of her
Was stronger than the code of heavens.
And so, not looking up at the Olympus,
It, by itself, like god
Bloomed in her heart like flower,
Scratching and ruining her heart…
If only Hippoliytus could find words,
So that his “NO” would not bring such a pain
To the one who was seeking his lips,
There would be no successive wave of deaths
That was caused by his bald and silly put response
To the revealing of Phaedrea’s passion.
Then, also, there’d be no drama
Written by Racine,
There’d be no reaction to the drama…
And Phaedra’d swallow her passion
Like tears and quietly grew old,
In silence taking pleasure in her dreams
About Hippolytus on her husband’s bed…

10
Ночью привезли Сюзан Зонтаг, лежащую, как трюк иллюзиониста, в истерической каталепсии. Уложенная на стол в приемной, она фосфоресцировала сединой в темноте. Слупер с Сартром шептались в туалете, отламывая от сигарет фильтр и крася их желтыми карандашами, чтобы те походили на gitanes mais.

Сартр, если с ним говорили не на украинском языке, делал вид, что не понимает, и Слуперу приходилось переводить самого себя:

— Жан Поль моє шаленство ніколи не знаходило форми в хисту, тому ставало всього, що лише блазнюють куражем піжона.
(Жан Поль мое неистовство никогда не обретало формы в даре, поэтому становилось всего лишь паясничающим куражом пижона)

Сартр воткнул в рот, как гвоздику в петлицу, сигарету и ответил:

— Ви прагли бачити у своєму неврозі талант, але він був лише силою безмовності, що споглядає свої рани.
(Вы хотели видеть в своем неврозе талант, но он был лишь силой безмолвия созерцающего свои раны).

Их прервало коридорное бормотание Беккета. Выглянув наружу, как два лицеиста из Латинского квартала, они увидели Самуэля, писавшего маркером на простыне, в которую была завернута неподвижная женщина, и зачитывавшего ей вслух написанное.

чистоплотная старуха с отмытыми до блеска костяшками пальцев убирает на моей тумбочке, выстраивая архитектурный ансамбль из пузырьков с таблетками. смахивая ночную пыль, моет вокруг моего лежания пол, ворча на пепел от сигар. поправляет наволочку. всю жизнь я жил со старухами, с самой молодости, пока сам не стал стариком. она ведет меня сквозь спотыкания и шаткость под душ, и я надеваю наготу, как униформу, не закрывая пах, как доказательство гендерной амнезии. я не стал одним из тех великих стариков, которым всегда завидовал, становившихся отцами в 60 или в 80 лет. трудолюбивая старушка направляет на меня струю воды, как очередь из автомата. вода смывает сплетенную у меня под мышками за ночь паутину и вымывает крошки от печенья из паха. отношения — это отчисления в пенсионный фонд окоченелого и бесполого досуга. когда санитарка была молодой, я жил с Лорной, бывшей тогда в нынешнем возрасте моей обходительницы. невротик для простой женщины — это как гомосексуалист для гомофоба и еврей для антисемита. Лорна была уже не в том возрасте, чтобы родить мне ребенка, и не пройдя сквозь стратегические этапы возмужания, армию и отцовство, я совмещал должности любовника и ребенка, взяв за правило читать ей перед сном стихи, не потому, что любил поэзию. только для того, чтобы наш быт отличался от быта других пар. над нашей постелью висела репродукция картины «Adrift» Эндрю Уайета. ложась рядом с нею, я всегда представлял себя этим стариком, плывущим в страну Осени Лорны, как в Нарнию или Средиземье, убаюкивая гигиеной поэзии, будто молитвой католика, себя, как собственного сына, и ее, как его мать: «Весь день кружатся, падают листы, как будто бы небесные сады их сбрасывают на поля земли. А ночью падает земля,
что тяжела. И тяжек свет звезды. И тяжесть разливается в глазах. Мы падаем. Падение безбрежно. Но кто-то держит бесконечно нежно паденье наше в бережных руках».
сворачиваясь эмбрионом в безмятежности сна Лорны, чтобы вернуться спустя часы бастардом рассвета…

Зонтаг открыла глаза и замогильным голосом произнесла:
— Беккет не писал так цветисто. Он писал скучно и потому прекрасно.
Беккет отреагировал невозмутимо:
— Тоже мне последняя инстанция бабули, — и накинув на лицо женщины угол простыни, как на покойницу, продолжил прерванное занятие:

я снова лежал под игом запаха вымытости. принюхиваясь к нему, как к чему-то чужому. мой запах был мне враждебен, как запах человечины для сказочного волка. речь еще не была изобретена гортанью или вымерла, как большое существо, утомленное сложностью собственной анатомии. самое жуткое — не уметь больше сообщать о своих нуждах. неважно, будут ли они умиротворены. говорить о них было для меня поэзией. если я о чем-то и сожалел, так о том, что никогда не мог полностью выговориться о своих потребностях, хотя только этим и занимался. старуха сидит у окна, как Гесиод, и смотрит на свои руки, насытившись трудом, как едой. в молодости я не был так старателен. чтобы выучить тысячи стихов, готовясь таким способом к старости, чтобы стать живописным стариком, декламирующим Овидия или Жана Превера. я смотрю на санитарку и усмехаюсь движением век, и пытаюсь посвятить ей стихотворение:

твое тело изваял труд тысячи дней
руки изношенные прикосновениями к воде
умеют дремать с открытыми ладонями
младенческий рот сточивший молитвами зубы до десен
умеет лакомиться жидкой пищей полуденного света

















Рафаэль Левчин, Юрий Проскуряков: [СТЕНЫ У] (главы из романа)

In ДВОЕТОЧИЕ: 13 on 02.08.2010 at 20:08

[НОГИ ЗАТЕКЛИ]

И в окошко мой внук сквозь разрушенный воздух глядит…
А. Еременко

Ноги вновь затекли. Он встал и закрыл обе книги – эти светящиеся создания гениев, размял плечи. Побаливало левое, когда-то давно в иной жизни простреленное.
– Людям это было известно испокон веков. Читая книгу, можно сойти с ума. Но сойти с ума можно и более простым способом. Монтень утверждал, что это может случиться просто от смеха женщины…
Крог размял затекшие от длительного сидения в свастикасане ноги.
– Вступление в книгу равнозначно вступлению в сон, и, как во сне, книга рвёт твои впечатления, перемещая тебя по собственным ландшафтам по своему произволу, который, как и сон, имеет иную логику, иное измерение. И ты только догадываешься о том, что случилось бы, пойди ты так, а не иначе, как тебе безусловно повелевает книга, не встреть ты на своём пути её…
Крог принял позу дерева. В этой позе ноги приходили в себя чуть быстрее.
– Малларме, который считал, что мир должен превратиться в книгу, ошибался. Мир всегда идёт своим собственным, никем не предписанным путем. Когда книги перестали использовать слова и были перестроены на прямое восприятие образов, эпидемия имагомании охватила человечество. Кажется, это Борхес впервые заявил, что книга является самым удивительным из человеческих инструментов. И этот инструмент как бы в подтверждение слов Борхеса был запущен в действие. Сотни миллионов, однажды открыв книгу, уже не в состоянии были оторвать от неё глаз, да так и умирали от эмоционального истощения. Администрация предпринимала истерические и безуспешные попытки по борьбе с книгоиздателями: костры из книг, взрывы в помещениях издательств, выпуск симулякров… поощрение массовой культуры… всё это не имело ни малейшего успеха… города пустели… ветры пустыни рассеивали цивилизацию… лишь немногим удалось выработать иммунитет… за ними охотились специальные команды ловцов… процветали коррупция и доносительство…
Крог вернулся в свое обычное вертикальное состояние и открыл дверь имагошлюза. Смутно ему казалось, что его иммунитете к книгам связан с какой-то историей, в которой виноват, возможно, Тирсо де Молина, что он, возможно, какой-то планетный дух, телесное воплощение которого бродит среди людей, прячась в кустах, среди деревьев, за длиннослёзыми ивами… а то и бесстыдно высовывая свою гордую и победительную булаву из-за угла на пугливое рассмотренье дев…
При этой мысли щёки Крога запылали румянцем школьницы на уроке анатомии, когда молоденький учитель в первый раз освещает предмет продолжения рода… но мысли его тут же, как будто испугавшись самих себя и того, что за ними последует, вновь перескочили на книги, спрятались в идеальное убежище, под покров метафизической бесчувственности, которая только и может составить предмет эстетического наслаждения, чуждого тревогам эмоциональной ответственности.
– Нет, Борхес не виноват, виной всему, конечно, тайная «Книга» Малларме, опубликованная Жаком Шерером. То, что считалось набором невразумительных чертежей, группа ученых воплотила в электронное устройство, во плоти ставшее «Книгой». Военные, как это принято, сразу же «Книгу» засекретили, но, опять же в силу неистребимого обычая, немедленно появился самиздат.
Крог с трудом облачился в специальный крылатый скафандр, чем-то отдаленно напоминающий больничный халат: давала себя знать простреленная грудь.
– Флобер стремился к божественной объективности и безличности. Это блестяще удалось. Но всесильному флоберовскому автору-демиургу должен был соответствовать подобный ему, хотя в чём-то и противоположный читатель.
Понимая, что он сам продукт этой мысли, Крог тем не менее отчасти продолжал ощущать себя автором. Это, конечно, была непростительная в его положении и опасная слабость. Крог был специалистом. А это означало, что он допущен до чтения, но демиург в нём не унимался… дети… бесчисленные ЕГО дети наступали бесплотно, шли и шли, мерзко блея, стуяа копытцами, обрастая на глазах шерстью, символами потерянных во времени пушистых вульв, неумолимого прошлого и будущего человечества, превращавшихся друг в друга, стоило им миновать парализованного процессом Крога… и тогда он извергал свое семя в пыль, в песок пустыни, перетертых в муку кварцев миллионолетия…
Каждое утро он открывал две книги, в которых шёл непрерывный поток жизни. Одна книга называлась книгой Адама, другая – книгой Авраама. Миллиарды судеб людей были запечатлены в образе Адама, и только одна судьба – в образе Авраама. В книге его звали Страпарол… или это странное имя всплывало в сознании Крога из иной, непостижимой теперь реальности? Вообще-то Крог предпочёл бы перечесть диспуты Оригена с Августином о природе времени. Где-то в ещё не обнаруженной глубине их концепций Крогу чудилось разрешение всех бесконечных споров о природе гениальности. Книга Адама была для Крога настоящим искушением. Природа цикличности со всеми её предсказаниями выпукло выступала из инвариативной пещеры рода. Но Авраам?! Природа абсурда была не менее впечатляющим искусом. В мире, где всё уже было подсчитано, только абсурд не поддавался никакому осмысленному управлению. Смутно он вспоминал дуэль и своё скатывающееся по крутизне скалы тело, и долгое сохранение остывающей неподвижности, холодеющие руки, ноги, голова… Нет, пожалуй, с головой и руками всё в порядке, а ноги действительно затекли и не желают, несмотря ни на что, приходить в нормальное состояние. Это был знак, что сегодня он слишком злоупотребил чтением. Впрочем, что есть «сегодня»? Всего лишь счётная единица, не имеющая ни малейшего отношения к вечности? Ноги затекли – это куда более вещественное доказательство. Мысль о существовании, придуманная в Древней Греции, со ссылкой на самое себя, как обычно, показалась Крогу достаточно смешной, чтобы сосредоточится на ней по пути назад в мир обетованный:
– Вот я мыслю, а тем не менее вовсе не существую. Хотя ноги и затекли. У ангелов ведь тоже бывают ноги. Хотя какой я ангел… Просто работа у меня такая… Приговор совести, так сказать. Мог бы и не становиться под его дурацкий выстрел, продиктованный ничуть не лучшей похотью, чем моя…
Он отворил дверь и вышел из шлюза на улицу. Тёмное солнце неподвижно палило своими фиолетовыми лучами жалкие останки листьев. Ни души, ни звука. И так всегда. Долгие сотни, тысячи лет. Существование с его циклическим бездействием было куда более невыносимо, чем бесконечная подвижность и неповторимость книг жизни.
«Просто ад какой-то! Кто первый придумал отделить жизнь от существования и спрятать жизнь в книги, а существование оставить гулять на свободе в бесконечном кружении несбывшегося? – думал Крог, машинально стабилизируя крылья за спиной и медленно поднимаясь кругами абсолютно неподвижного воздуха. – И где я сейчас, в какой из книг пишется моя история? В книге Адама или в книге Авраама?».
Этот вопрос постоянно мучил Крога. Ни в книге Адама, ни в книге Авраама не было ни малейшего намека на существование крылатых существ. Ангелы не посещали текучие страницы жизни.
И ещё НН… Её существование на текучих страницах противоречило исходной концепции. Чем-то она напоминала Анну, в особенности тем, что явно нарушала традицию и неизбежно должна была исчезнуть. Греховная безгрешность, как и безгрешная греховность, недопустимы для людей, хотя для ангелов… Но ведь она не ангел… В сознании Крога открылась дверь в каземат, где НН предстояло отдаться тюремщику её супруга – демону по имени Неброэль… или Саклас?.. будущему создателю Адама и Евы. Если бы она могла знать это имя! Но их знал только он, предпочитая текучим и бессмысленным псевдонимам людей…
– У каждого человека есть свой ангел. Почти у каждого… Но у НН были ноты. Тёмные существа из ирландского камня судьбы. Две ноты оберегают НН… Две чёрные ноты в сиянии лунного камня… И возле каждого из неисчислимых Адамов всего одна единственная НН. Чем-то в своей индивидуальной абсурдности она подобна Аврааму. Две чёрные ноты в сиянии лунного камня… две ноты «фа» и «ля»… Чёрные ноты… всегда чёрные ноты… вечно чёрные ноты роковых обстоятельств…
Пустое пространство мёртвого циклического воздуха, наконец, прекратилось, и Крог плавно приземлился в самом центре цветущего сада. Волшебный аромат цветов кружил голову. Юная Луна и старое Солнце, взявшись за руки, стояли у врат. Крог сложил за спиной крылья и по дорожке, устланной морским влажным гравием, двинулся к светящимся вратам. Время от времени идеальное полотно мира рвалось, проглядывала осыпающаяся штукатурка, дранка, красный кирпич, охранник в сверкающей кирасе, прохлаждающийся возле ворот… но гравий под ногами был так тёпл и так приятно щекотал босые ступни…
Гравий был тёпл и приятно щекотал босые ступни!
Как только Крог преодолел расстояние до врат и вступил в чересполосицу тьмы и света за ними, всё вокруг ожило, наполнилось голосами, пением, смехом, диспутами, переговорами, взаимными претензиями, одобрениями, словами любви и ненависти. Но так уж устроен мир, что живут в нём только голоса, а образы, оторвавшиеся от своих тайных мыслей, бродят по страницам мыслекниг и «говорят»… то есть обмениваются незначительными звуками, тирадами эмоций и тропами вычислений.
Крог оставил своего крылатого идола в специальном саркофаге и, свободный теперь от ангелоподобного тела, присоединил свой голос к собратьям и соврагам. Лёгкий, как присоединение насекомого ко внутреннему пространству, укол и сон… мгновенное забытьё, с неисполнимостью никогда не проснуться…
Каждый сон Крога был равен вечности и длился не долее мгновенья. Отдых был равен блаженству, пока не отворялся смутный в своей туманной голубизне глаз, и наступало время общения с мыслекнигами. И вместе с тем что-то за гранью подталкивало его, угрожало изгнанием…
Слева, как обычно, лежала раскрытая книга Авраама, справа – книга Адама. Адам, притаившись за тяжёлой завесью окна, наблюдал за странным обрядом. Мальчик теперь лежал на простых парусиновых носилках, и четверо поддерживали его. Один был похож на белокожих людей севера, он был обнажён, но на голове сиял бронзовый шлем, по середине тела он был опоясан тяжёлым мечом, на ногах его были деревянные, напоминающие котурны, сандалии, которые при каждом шаге отдавали глухим, как жизнь дерева, звуком. Другой был явно монголоидом. Тело его во многих местах было насквозь проколото стальными спицами, но лицо сохраняло невозмутимое спокойствие. Третий, чернокожий, худой, как жердь, и тоже голый, одной рукой поддерживал носилки, а в другой держал белую полураспустившуюся розу. Лицо его скрывалось под краснозубой маской то ли демона, то ли языческого божества. Но четвёртый, укутанный в одежду, напоминающую хитон, особенно привлекал внимание Крога. Широко, почти к вискам, раздвинутые глаза, соответствующая им широкая переносица и отсутствие рта на лице, – всё это говорило о принадлежности этого четвёртого к неизвестной на земле расе.
За носилками, мелко семеня стреноженными подобием золотых бус ногами, медленно и торжественно перемещалась она.
Мальчик лежал совершенно неподвижно, глаза его были широко открыты и устремлены не то к центру небес, не то к чему-то одному ему ведомому, невидимому другим.
«И это только представление для непосвященных!! Что же будет завтра, когда все разъедутся?!».
Крогу было видно, как Адам, крадучись, следовал за немногочисленной процессией. Он перевернул страницу. Прямо в лицо плеснуло тревожным чувством. Теперь Адам находился рядом. Казалось, что он сам стал Адамом и начинает жить его жизнью. Это было самое опасное изо всего, что могло произойти при общении с книгой. Стоило на секунду полностью ассоциироваться с Адамом, как самоидентичность испарялась, и уже невозможно было вернуться.
Крог отлетел сначала в сторону, затем вверх и так, наподобие души, парящей над телом, последовал за медленно перемещающейся процессией.
Четверо с носилками остановились, и мальчик, сомнабулически передвигая ноги, ступил на пол и, как кукла, не сгибаясь, упал лицом на холодный мрамор… Раздался тяжёлый удар камня о камень.
Крог увидел каменный затылок мальчика. И в этот момент она наклонилась и, взявшись обеими руками за ножные бусы, рванула их и свободно зашагала к выходу, звеня золотыми обрывками и не оборачиваясь.
Четверо женщин в цветных одеждах в отдалении торжественно несли подвенечное платье, направляясь к…
– Да-да, пожалуйста, начните свой рассказ с самого начала, – до Крога сквозь туман жизни доносится полузнакомый голос, заставляюший вновь почувствовать, как затекли ноги в свастикасане. Он встаёт и послушно закрывает обе книги…
– Прошу Вас, не повторяйте, как попугай, одно и тоже, я хочу новые подробности, детали, впечатления, эмоции… – голос глух и звучит как будто из глубины подземелья, куда Крог не смеет заглянуть даже в самых смелых своих фантазиях… боль всегда на страже адекватности…
– Вы предпочитаете молчать, или вам больше нечего вспомнить…
– …нить… нить… нить…
Автоматически заповторял Крог концовку слова, важную концовку, ведущую… куда?..
Тьма разверзлась перед его взором. Подвальная тьма, которая постепенно просветлела, и из самого центра её прямо на него поплыло, множась, как в святочном зеркале, прекрасное лицо женщины, и грянул вновь спасительный выстрел…



[В ГЛУБИНЕ МУЗЫКИ]

Среди бессчётного множества категорий ангелов,
населяющих различные миры, есть и такие,
что существовали с начала времён; они – вечная,
неизменяемая часть мироздания.
А.Штейнзальц, «Роза о тринадцати лепестках».

Я сидел в ложе суперсовременного театра. Фойе так себе, но зрительный зал и сцена… превосходные. По мере того, как в зале гас свет, всё громче звучала музыка. Вначале она была похожа на средневековые пасторали, но с усилением громкости становилась всё более тревожной и экспрессивной. Чаще и чаще звучали барабанные россыпи. Напряжение и тревога медленно возрастали. В глубокой яме партера было видно смутное в полутьме шевеление. Стало видно, как то один, то другой человек поднимаются из кресел и покидают зал.
Я развернул программку и в электронном свете мобильного телефона разглядел надпись по тексту наискосок: «Лицам с неустойчивой психикой просмотр не рекомендуется!».
– Может, это и к лучшему, что она не пришла…
На пустой полутёмной сцене без декораций между тем ровно ничего не происходило. С другой стороны задника, не украшенного декоративными изысками, время от времени пробегал луч, намекая на недоступную зрителям художественную жизнь, на действие и очарование, с которым не дано соприкоснуться, наполняя сознание сладким ядом неисполнившихся ожиданий: «маленькая железная дверь в стене», за которой рай, коммунизм, Эльдорадо, затонувший град Китеж, Атлантида – агитпункты столь же манящего и столь же недостижимого ада.
Прошел уже почти час с момента запланированного начала спектакля, но действие всё ещё не началось. Рев музыки заходил уже за все мыслимые пределы. Я прятал голову в ладони, твёрдо решив дождаться окончания этого так называемого спектакля. В пропасти зала подо мной уже почти никого не было. Мне даже казалось, что ушли все, кроме сияющего из первого ряда белоснежного на тёмном фиолете тьмы женского платья.
Это кипельное пятно гипнотизировало, не позволяло отвести взор, хотя смотреть, по правде говоря, было не на что, если не считать вспышек света на заднике. Нужно отдать должное режиссеру, лучше изобразить тлетворную мечту было невозможно, также как невозможно было избавиться от впечатления, что кто-то важный: генеральный секретарь, президент титульной нации, диктатор или соблазнитель самой главной жены государства – умер.
Сцена полностью погрузилась во тьму, и в тот момент, когда вибрация музыки стала столь интенсивной, что, казалось, ложа, в которой я сидел, провалится в пучину витиеватого рёва, мощный луч ударил наискосок сцены, и в его неверном, текущим разноцветными волнами сиянии белое платье из первого ряда плавно всплыло под самый потолок, куда-то к колосникам и там застыло, странно подергиваясь. Наступила звенящая тишина, которая показалась мне вечностью. Зал взорвался овацией…
Я встал, намереваясь выйти из ложи, и в момент, когда уже был в дверях, бросил ещё раз взгляд на сцену и увидел, или мне только это показалось, как два человека в нарядах, украшенных разноцветными перьями, за ноги тащили по полу труп человека. За трупом, уподобившимся кисти художника, стелился яркий мазок крови. Зрители наполнили зал треском кресел, шумом разговоров, шарканьем ног. Тонким голосом закричала женщина, ее невидимый вскрик мгновенно подхватил водоворот покидающих зал, раздался дружный хохот в другом конце зала. Складывалось впечатление, что это продолжение необычного спектакля, что все заранее отрепeтировано…
В фойе толчея была невыразимая. Плотная масса людей с трудом втискивалась в двери на выходе. Вдруг толпа расступилась, и в образовавшемся коридоре, хромая на одну ногу, прошел старик, одетый в форму генерала латиноамериканского диктаторского режима. Правый глаз его был выразительно закрыт черной кожаной заплатой. Навстречу ему шагнула женщина. Старик остановился, и женщина что-то стала возбуждённо ему говорить. Старик слушал с каменным лицом. Когда женщина закончила, он что-то кратко сказал ей в ответ и правой рукой приподнял повязку на глазу. Женщина немедленно, как подкошенная, свалилась на каменный пол фойе. Старик вышел вон, толпа с криком сомкнулась и, в панике сбивая друг друга с ног, устремилась к выходу. Я стоял у стены, ожидая конца того, что я всё еще продолжал считать представлением. Из боковых проходов появились люди, одетые наподобие цирковых униформистов. Они, сцепившись руками, выдавливали толпу наружу. Рядом со мной стояла женщина, одетая в меха. На шее, в ушах, на пальцах поблескивали бриллианты. Её красивое лицо производило странное впечатление одновременной неподвижности и движения. Когда проход стал свободным, она направилась к выходу, и я последовал за ней. К моему величайшему удивлению, из боковой двери вышли четверо мужчин в экзотической одежде и развернули что-то подобное носилкам с паланкином. Женщина в бриллиантах водрузила себя на это подобие транспортного средства, и странный экипаж канул во тьме переулка…
Я шёл за паланкином тёмным переулком Москвы, пока он не исчез в одном из подъездов. В редких окнах горел свет. Мысли мои вернулись в обычное русло к текущим делам. Меня занимал вопрос: как мне быть с Адамом. Он действительно думает, что написал эту «Книгу Авраама», или только симулирует сумасшествие? Но с какой целью? Скорее всего, он её отрыл в букинистическом магазине. И, как нередко случается с библиофилами, не читая, поставил на полку среди тысяч собранных им за два десятка лет книг, фолиантов и миниатюрных изданий, украшенных экслибрисами.
Вспомнился его удивительный своей обстоятельностью и педантизмом рассказ, как однажды он будто бы вызвал системного администратора, чтобы починить вышедшей из строя компьютор. Системный оказался молодой миловидной женщиной. Она вошла с мороза, отряхнула шубку и рассмеялась:
– Что, не ожидали?
Действительно, он скорее ждал сумрачного субъекта с паяльником и микросхемами. А тут…
– Не беспокойтесь, починю Вашу машинку.
Она села к компьютеру и вытащила сверкнувший под лампой диск.
Адам не столько смотрел за быстрыми манипуляциями на экране, сколько…
– Меня зовут Адам. Можно узнать Ваше имя?
– Адам? Надо же! А меня, как ни странно, – Сара.
– Сара? А я почему-то подумал: Ева. Что, действительно Сара?
– Паспорт показать?
Она тряхнула золотистой гривой.
В этом месте магнитофонная запись расходится с журналом наблюдения, в котором чёрным по белому было записано, что голова девушки была бритая. Нереальность несовпадения записей только подчёркивалась нереально подробными воспоминаниями Адама. Во время размышлений об этом у меня возникло навязчивое впечатление, что я сам перевоплотился в своего клиента, в каком-то смысле став Адамом, но не потеряв при этом самоидентичности. Вот я по-прежнему бреду в тусклом уличном московском сиянии, в то время как перед Адамом в атмосфере его квартиры засквозил ветерок сумасшествия…
Сара вскоре закончила возиться с программами:
– Ну вот, теперь всё в порядке. Можете пользоваться. С вас сто пятьдесят рэ.
Адам вытащил заранее приготовленную сумму.
Сара оглядела стены, заставленные книгами:
– Сколько у Вас…
– Хотите посмотреть?
Она, не отвечая, молча подошла к полке и наугад вытащила книгу с золотым тиснением на корешке:
– «Книга Авраама»?
Адаму стало немного не по себе. Во всяком случае, так он утверждает. Он так мне и заявил: «…мне стало не по себе, когда она обратила внимание именно на эту изрядно потрепанную, скорее похожую на тетрадь с записью кулинарных рецептов, книгу…». Правда, это его заявление не заслуживает особого доверия, поскольку, судя по его словам, он вообще часто чувствует себя не в своей тарелке. Меня не переставало удивлять, насколько искусно он имитирует паранойю.
– О чём эта книга? – Сара приставила красиво и затейливо накрашенный ноготь к потрёпанному подобию корешка, и Адам увидел малюсенький лаковый череп на её ногте.
– Действительно, о чём?
Адам поймал себя на мысли, что в собравшейся апокрифической компании никто ни о ком и ни о чём относительно друг друга не знает. Череп на ногте усилил его беспокойство.
– Недавно купил и не читал пока, всё как-то некогда…
Сара осторожно открыла книгу на середине и вместо привычного чёрным по белому тексту увидела вставшего из бездонной глубины страницы ангела.
– Вот это да!!!
Это было похоже на какой-то сверхсовершенный голографический фильм.
Ангел с не меньшим удивлением смотрел на Сару и Адама.
– Как тебя зовут, ангел? – Сара протянула руку и попыталась наманикюренным ногтем дотронуться до крыла.
Ангел вылетел из книги и зазвенел тихой музыкой.
Сара засмеялась:
– Что это, гипноз?
В глубине музыки, которая исходила из ангела, пролетали простые понятные мысли, для которых не находилось слов.
И тут началось…
Адам рассказывал мне эту историю на каждом сеансе. Я уже столько знал про «Книгу Авраама», что временами её существование начинало в моем сознании занимать место в реальности.
Но когда во время сеансов я просил Адама принести и показать мне «Книгу Авраама», взгляд его рассредотачивался, он погружался в себя и в глубокое молчание, откуда его уже невозможно было извлечь.
С Сарой была точно такая же история. Иногда он называл ее госпожой Эн. Именно в эти моменты возникала главная путаница. Описание госпожи Эн разительно не совпадало с описанием Сары. Иногда мне даже казалось, что две, а то и три женщины слились в измученном воображении Адама в одну.
Но самое интересное и постыдное произошло на последнем сеансе. Адам внезапно вышел из оцепенения, остро глянул мне в глаза и пробормотал:
– Ради всего святого, Монтрезор!..
И расхохотался. Необидно, даже дружелюбно – но уж лучше бы обидно.
Я вдруг отчётливо понял, что в его представлении я – не более чем созданный его фантазией персонаж. И не один я, а и все мои сотрудники, и весь этот стиснувший нас город, огромный и уродливый, заплёванный и засмученный, бывшая столица бывшей древней империи, о которой уже почти никто ничего толком и не помнит, хотя даже главная станция давно заброшенной подземки всё ещё называется «Имперская»; город, где зимой и летом грязный асфальт облеплен грязным снегом, из которого там и сям торчат обглоданные псами конечности мертвецов с прошлых войн, уличных схваток и гладиаторских игр; столица, чьё население давно забылo староимперский язык, не говоря уже о древнеимперском, и обходится путаным жаргоном, состоящим из двух глаголов и семи-десяти существительных, так или иначе обозначающих экскременты, гениталии и анально-генитальные контакты, причем этого набора, как ни странно, вполне достаточно для выражения довольно сложных, хотя и безнадежных намерений и определения замысловатых, пусть и бессмысленных действий… место, вмещающее отчаяние места, вмещающего отчаяние… города и меня нет в действительности, нет и не будет, а Адам… но он продолжает придумывать этот мир, окружающий город… мир, в котором никогда не было дер цузамментодта, но зато был…
Неожиданно мне пришло в голову, что Адаму, если бы он сейчас мог прочесть мои мысли, стало бы смешно. Чем-то он теперь занят?.. Возможно, мысленно обласкивает очередное приобретение для своей коллекции оружия – какую-нибудь великолепную гвизарму. Красотку, от которой я и сам бы не отказался…
Из за угла смутно проявилась мужская фигура… Адам?! Да, это он. Лёгок на помине.
– Вышли на прогулку?
Адам приподнял воротник осеннего не по сезону пальто, спрятав за ним половину лица:
– Гуляю… Вот подумываю, не купить ли мне гвизарму? Такая красотка, хоть и новодел! Скопировано даже клеймо в виде однокрылого ангела, предположительно обозначающее прямое происхождение гвизармы от двулезвийного лабриса… Ну да Вы, как мне кажется, старинным оружием не интересуетесь?
Адам ошибался, но я счёл за лучшее промолчать. Именно оружие и только оно одно интересовало меня как источник его неизлечимого психоза.
– А у Вас что новенького? – вежливо поинтересовался он, и я рассказал ему под видом жизненного случая старый анекдот о пациенте, чьё состояние резко ухудшилось: раньше он считал себя Лопе де Вегой, а теперь утверждает, что он – Эса де Кейрош.
Адам усмехнулся:
– Эту хохму я слышал лет двадцать пять тому назад, только тогда фигурировали Шекспир и Вампилов… Кстати, в Вашем варианте это скорее уж улучшение!
– Хотите, я подарю Вам пулемёт «Льюис»? Настоящий, в прекрасном состоянии… – осведомился я напоследок, поддерживая соответствующий случаю уровень бреда. – С полным комплектом пулемётных лент!
Адам посмотрел на меня иронически и выдержал паузу:
– А противотанкового ружья у Вас, часом, не найдётся? С полным комплектом панфиловцев, а? Вы, кажется, забыли, что меня не занимает вооружение трусов, убивающих на расстоянии. Тут он, видите ли, что-то нажал, а там вдали кто-то упал… Я коллекционирую холодное оружие! Старинное холодное оружие! Из огнестрельного меня интересуют только снайперские винтовки, и они у меня уже есть, полный набор.
– Да, но ведь всё же не какой-нибудь новодел. Прямо из окопа первой мировой войны… – по инерции усиливал я свой нажим. – А вы мне за это дадите почитать книгу Авраама… А?
Лицо Адама мгновенно стало непроницаемым. Он ещё выше поднял воротник и уже на ходу бесцветным голосом уронил:
– Давайте отложим этот разговор. Увидимся, как обычно, в среду.
– А хотите противопехотную мину?! – пустил я в досыл, не испытывая ни малейшей надежды на успех. Адам, казалось, не услышал, он сгорбился и, повернув за угол, исчез.
Я стоял, не зная, померещился ли мне этот эпизод или он имел место на самом деле. Если так пойдёт дальше, то мне, похоже, самому придётся приискать себе подходящего психотерапевта…

Наконец-то я оказался у цели. Её окно отпечатывало в снегу отчётливый квадрат света. Я поднял голову. В окне второго этажа проявился силуэт женщины с нимбом светлых волос, из-за спины высвеченных галогенной лампой.
Она помахала мне рукой. Я оглянулся по сторонам и неожиданно понял, что нахожусь в совершенно незнакомом районе города…



[ОНА НЕ ЛЮБИЛА]

Все кусты, растущие вокруг этих полей, шевелились, словно живые:
за каждым их них прятался какой-нибудь охочий кентавр,
выслеживающий из своей засады хозяйку поля.
А.Ким, «Поселок кентавров»

Она шла по вечерней темнеющей улице шахтерского поселка. Какая-то тревога или, точнее, трепет не покидали ее. Поздняя осень. На деревьях трепещут сиротливо последние, уже умершие листы. И этот чёрный террикон в отдалении, который с годами рос и рос, как её неубывающее отчаянье, которое по недоразумению священник во время исповеди назвал жизнью. И в чем ей каяться?
Разве он умер не из-за пьянства? Разве это она била его, придя вся в чёрной угольной пыли с работы? А после заставляла его мыть себя в ванной, как лошадь скрести себя жёсткой свиной щетиной?
И вот теперь, когда он лежит, окружённый гирляндой белых хризантем, где-то там, далеко внизу, и по дому бегает их мальчик, шумит, неприлично шумит («Что скажут соседи? Он совсем не умеет себя вести…») и бесится, а она сама стоит в ярких лучах солнца, глядя вслед удаляющейся фигуре в широкополой шляпе: «Точу ножи, вилки! Точу ножи, вилки!». Почему же он её не заметил и прошёл мимо? Не век же ей куковать в этой солнечной долине, одной-одинешенькой…
Она подошла к раскрытому настежь окну и увидела, как на другой стороне улицы из подъезда вышел высокий, атлетически сложенный мужчина, и тут же в подъездную дверь, со звоном спружинив, глубоко воткнулся финский нож.
Лицо мужчины выдавало растерянность. За ним показалась женщина. Она схватила мужчину за руку и втянула назад в подъезд.
Старушка возле подъезда, как всегда, продающая хризантемы, невозмутимо, как будто ничего не произошло, поправила на голове платок. В окно врывался горький, холодный запах поздних осенних цветов.
Сара оделась и вышла на улицу. Сегодня у нее был только один вызов.
Она не любила свою работу. Ремонтировать компьютеры, просто заменяя в них неисправные детали на новые, было безумно скучно. Но в этот раз что-то подсказывало ей, что её ждёт необычное.
Однако, если не считать инцидента у подъезда напротив, всё шло своим заведенным чередом. Сверившись с запиской с адресом клиента, она поднялась лифтом на третий этаж и позвонила в дверь.
Ей отворил высокий мужчина, лицо которого ей показалось знакомым. Но откуда она его знает, Сара не могла вспомнить, как ни старалась.
– Вызывали?
– Да, я без него как без рук. Надо писать отчёт о проведенном расследовании, а он, как назло, не работает.
– Вы следователь? – спросила Сара, с неодобрением глянув на высокую тренированную фигуру клиента. Не любила она этих следователей, хотя встречалась с ними только на экране телевизора. Строят из себя этаких Шерлоков Холмсов…
– Да нет! – как будто угадав ее мысли, отпарировал мужчина, – я журналист. Слышали, возможно, бывает и журналистское расследование. Меня зовут Адам, а Вас?
– Сара, – машинально ответила она, слегка удивившись такому стечению апокрифических имен.
Адам, видимо, подумал о том же.
– Вы поляк? – полуутвердительно спросила Сара.
– Литовец, – поправил он и, подумав секунды три, уточнил: – Хотя, пожалуй, скорее белорус… то есть вообще-то еврей.
«Вот домескалинился! Типичное дежавю…».
Сара тем временем ловко заменила неисправную деталь на новую:
– С вас сто пятьдесят рэ…
Адам вынул деньги и проследил взгляд Сары на стеллажи с книгами.
Сара заметила его взгляд:
– Прекрасная библиотека. Сейчас это большая редкость.
– Хотите посмотреть? – Адам жестом указал на книги.
Взгляд Сары остановился на кожаном переплете с золотыми буквами «Книга Авраама».
– Что это за книга? – спросила Сара, чувствуя какую-то неотчетливую тревогу.
– Эта? – Адам на долю секунды замялся. – Это и есть предмет моего расследования. Видите ли… даже не знаю, как Вам это объяснить… иногда мне кажется, что я написал эту книгу… хотя время от времени я вспоминаю, что купил её на книжных развалах у уличного торговца… но бывает, что мне кажется, что я герой этой книги… в смысле персонаж…
Сара с любопытством посмотрела на него:
– А о чем она?
– Я не знаю, – чистосердечно ответил Адам. – Я её не читал… какое-то предубеждение…
– Можно мне взглянуть?
– Не советую.
Адам сделал предостерегающий жест, но Сара уже держала книгу в руках… Или ей только это показалось, как и всё произошедшее после этого.
Порядок событий путался, но было ясно, что когда она увидела кентавра, выскочившего резвым аллюром из переулка, то началось нечто невообразимое.
Кентавр схватил её поперек туловища и поскакал, звеня копытами о камни мостовой. Люди на площади кричали, кто-то требовал вызвать милицию. Но кентавр, не обращая внимание на переполох, тащил её по теперь уже безлюдной улице к подъезду дома, из которого она вышла утром.
Это совершенно не помещалось в сознании Сары. Кентавр с нею на руках, пыхтя и отдуваясь, поднялся по лестнице, занёс Сару в её собственную квартиру, которая теперь уже не казалась Саре своей, и бросил её на постель. Сара торопливо оправила задравшуюся при падении юбку:
– Что это, похищение или изнасилование?
Бредовая мысль показалась Саре наиболее логически обоснованной.
– Нет! Мы насилуем только греческих нимф. А на тебе я женюсь.
Кентавр с грохотом, неловко, но галантно, свалился на колено. В протянутой к Саре волосатой руке его сияла огромная белая хризантема.
– Ты будешь моей невестой. Пора тебе готовиться к свадьбе.
Он открыл шкаф и вынул из него, к изумлению Сары, белое подвенечное платье. На столе стояла ваза с пышными хризантемами, источающими одуряющий запах смерти…
Кентавр швырнул подвенечное платье прямо в лицо Саре:
– Одевайся!
Сара почему-то не смогла не подчиниться, испытывая нечто подобное полному параличу воли. О таком она читала прежде только в фантастических романах.
Прикрывшись дверцей шкафа, она тороплива сбросила свою повседневную одежду и облачилась в кружева и бледные батистовые розы. Несмотря на испуг, она не могла не посмотреть на себя в зеркало, которое вернуло ей вместо невесты полуголую Сару же с бледным лицом и грудью, выкрашенной чёрной краской.
Сара в панике опустила голову и осмотрела себя: всё было в порядке – подвенечное платье было сказочно красиво. Она поправила подол и снова посмотрела в зеркало, которое с упорством, достойным лучшего применения, снова возвратило ей дикую раскрашенную фигуру. Это без сомнения была она, но так странно одетая…
Сара оглянулась. Кентавр, помахивая хвостом, заплетенным в тоненькие аккуратные дреды, что-то писал на невесть откуда взявшемся в её квартире свитке.
Сара, чувствуя, что она сходит с ума, осторожно боком стала двигаться ко входной двери и, миновав пишущего кентавра, кинулась во всё ещё не закрытую входную дверь. Дверь за ней с грохотом захлопнулась, и Сара оказалась в полной темноте.
Буквально через секунду она увидела прямо перед собой огонь костра и круг мужчин в траурных чёрных костюмах. Их контуры, точнее, контуры их фигур, как будто были обведены жёсткой линией рейсфедера. Она не могла оторвать взгляда от этого чёткого рисунка, внутри которого образы мужчин становились всё прозрачнее и, неожиданно, вращаясь вокруг костра как вокруг невидимой оси, сложились в одну тяжёлую, налитую солидным металлом фигуру.
«Фрактал?!» – просверкнул в сознании Сары уже почти забытый математический термин её студенческих лет, точно описывающий увиденное, или, как это сама себе подытожила Сара, «галлюцинацию».
Мужчина встал, приветливо помахал Саре рукой и, с трудом передвигая свои металлические ноги, направился к Саре, по пути сбрасывая с себя одежду. Обнаженное тело мужчины переливалось в отблесках костра, и Саре мнилось, что он состоит из ртути.
Она хотела бежать, но не могла сдвинуться с места, как будто её хватил паралич. Её не столько устрашало агрессивное и недвусмысленное движение на нее огромного металлического человека, казалось, появившегося из фильма ужасов, как его молчание и отсутствие звуков вокруг. Но как только она об этом подумала, в ушах её раздался лязг и скрежет гусениц.



[КАЖДУЮ СЕКУНДУ РИСКУЯ]

Я слышу ля-ля-ля-ля,
я счастлив ля-ля-ля-ля.
Ты слышишь ля-ля-ля-ля,
ты счастлив ля-ля-ля-ля.
Он слышит ля-ля-ля-ля,
он счастлив ля-ля-ля-ля.
Мы слышим ля-ля-ля-ля,
мы счастлив ля-ля-ля-ля!
Л.Аронзон

Когда кентавр, держась двумя руками за перила, задом спустился по лестнице, каждую секунду рискуя переломать себе ноги, явилась милиция.
– Старший оперуполномоченный уголовного розыска капитан Бригадкин.
Бригадкин захлопнул корочки и посмотрел на испуганную безмолвную Сару:
– Не можете ли Вы в качестве потерпевшей ответить на мои вопросы?
Сара, всё ещё не пришедшая в себя после нападения кентавра, опустилась на постель.
Грозная поза наклонившегося над ней капитана, её бессильно распростертое на постели тело – всё это можно было бы воспринять как преддверие изнасилования, если бы не две фигуры в форме и не столпившиеся в дверях с лицами, выражающими крайнюю степень любопытства, соседи. Впрочем, бывают ведь и групповые изнасилования…
От этой мысли у Сары слегка прибавилось если не сил, то присутствия духа. Она села и огляделась.
Ваза с хризантемами стояла на прежнем месте, но запах не чувствовался более.
– Гражданин капитан, – попросила Сара, – а пойти умыться мне можно?
Капитан внимательнее пригляделся к ней:
– Та-ак… приходилось срока мотать, девушка?
– Из чего видно?
– Ну как же, обращение…
– А… да, видите ли, сериалы смотрю, всякие там «бандитские таганроги», вот и знаю, как обращаться. Так можно или нет?
Капитан насупился и отрубил:
– Нет. Вот ответьте на вопросики, а тогда уж мойтесь-стирайтесь в своё удовольствие. Хоть сутки напролёт.
Сара встала, прошлась по комнате, вынула букет из вазы и неожиданно сунула его соседям, ничего подобного не ожидавшим:
– Держите! Пригодится.
Потом обернулась к капитану:
– Что ж, давайте Ваши вопросики… старший опер… как там дальше?
Бригадкин опустил свое грузное тело на стул и приготовился записывать.
– Я предупреждаю Вас об ответственности за дачу заведомо ложных показаний и отказ от дачи правдивых показаний… – Бригадкин посмотрел на часы и зафиксировал время.
– Что Вы, – Сара уже оправилась от испуга, – конечно, я все скажу.
– Кто тут у нас с паспортами? – капитан грозно покосился в сторону толпившихся возле входа соседей.
Вперед выступили маленькая, похожая на ребёнка девушка.
– Ты, небось, в школу ещё ходишь, – проворчал капитан, но девушка звонко отчеканила:
– Ошибаетесь, я уже взрослая, мне двадцать два весной исполнилось.
И она протянула раскрытый паспорт.
Допрос пошёл по обычной накатанной колее:
– Фамилия, имя, отчество, полностью.
– Сара Степановна Ахундова.
Капитан с удивлением приподнял брови, построив их домиком:
– Вы что, издеваетесь?
– Вы это о чём?
– Кхм… ладно. Год рождения?
– Как-то невежливо у дамы, – Сара состроила кокетливую гримаску, – может, мне проще Вам паспорт предъявить?
– Всему своё время, – нелогично отвел Бригадкин её резонное возражение, и допрос продолжился без немедленного предоставления документов.
Молоденький старшина, без дела слоняющийся по квартире и теперь рассматривающий семейную фотографию в деревенской раме на комоде, обернулся:
– Если уж наш капитан сказал «без паспорта», то так оно и будет.
Бригадкин переместил на него свой самый грозный взгляд, и старшина захлопнулся, как сундук с ценным содержимым благоглупостей.
– Итак, – решил, наконец, Бригадкин приблизиться к теме допроса, интуитивно понимая, что ничего интересного ему уже не светит, – что Вы делали на площади во время фестиваля испанских народных песен и танцев?
– А, так это был испанский фестиваль? Тогда почему он разговаривали на каком-то неизвестном языке?
– Молчать! – вдруг с бешенством рявкнул капитан, глядя почему-то на без дела слонявшегося старшину, – вопросы здесь задаю я!
– Хорошо, хорошо… – Сара от испуга вся сжалась.
Капитан снова построил брови домиком, но на этот раз промолчал.
– Я бежала за aнгелом, как вдруг появился этот урод…
– Какой ещё aнгел?
Это была совсем новая для Бригадкина информация. Про уродов же он знал практически всё.
– Какой? Обыкновенный ангел, с крыльями.
«Придется отправить на психиатрическую экспертизу!», – с какой-то даже грустью подумал Бригадкин. До этого он ошибочно предполагал, что можно будет обойтись составлением протокола.
– Так, гражданка Ахундова, про ангела, пожалуйста, подробнее. Где, когда вы с ним познакомились и прочее… – капитан Бригадкин был в некоторой растерянности: за долгие годы службы ему еще не приходилось получать показаний про ангелов. Про убийц, насильников, воров, даже про чертей – сколько угодно, а вот про ангелов… капитан даже покрутил, побагровев, своей бычьей шеей… про ангелов – впервые.
– Я пришла по вызову чинить компьютер, – снова начала Сара…
– Ближе к делу… – прервал ее Бригадкин.
– Вы же сами сказали «по порядку»…
– Да, сказал, но причем здесь Ваши компьюторы?
– Это у меня работа такая…
– Ну и что?
– Я пришла чинить компьютер к Адаму и быстро его починила.
Капитан посмотрел на нее с возрастающей подозрительностью:
– Повторите, к кому Вы пришли?
– К Адаму?
– Апокрифов начитались? – усмехнулся капитан.
– Н-нет, просто так клиента зовут… хотите, я Вас с ним познакомлю?
– Познакомишь, познакомишь, но позже… я попросил бы Вас придерживаться фактов…
– Я придерживаюсь. У этого клиента, Адама… у него очень много книг…
Подозрения капитана резко возросли.
– Целые полки с книгами, как в библиотеке, я ни у кого такого не видела. Одна книжка, потрёпанная такая, сразу бросилась мне в глаза. Зачем я только её открыла? Он ведь предупреждал…
На глаза Сары навернулись крупные слезы, подбородок задёргался.
– Ну вот, опять истерика! Николай, – повернулся Бригадкин к старшине, – принеси-ка гражданке воды!
Стуча зубами о стекло, Сара глотнула из стакана. Вода отдавала хлоркой. Старшина набрал её прямо из-под крана.
– Кто этот, как Вы говорите, Адам? – продолжил свой допрос Бригадкин.
– Я же уже говорила, клиент, у которого компьютер сломался.
– Как его фамилия?
– Фамилия… фамилия?.. какая-то не русская… не помню… а зовут точно Адам.
– Значит, фамилия не русская, а имя – Адам… Вы не находите, что чем-то оно на Ваше похоже? – неуклюже сострил старшина.
– Охолонись, Николай, мешаешь снимать свидетельские показания! Не видишь, она и без твоих замечаний такое уже наплела, – физиономия Бригадкина была хмурой, как ненастный осенний день в Люберцах, – сядь вон на диван и сиди, пока я тебя не позову.
Николай послушно приземлился на диван, посверкивая своими преданными капитану и вообще милиции глазками.
– Продолжайте, гражданка Ахундова.
– Ну вот, там эта книга была…
– Ближе к делу! – по всему было заметно, что терпение Бригадкина на пределе.
– Книга пророка какого-то… кажется, Авра… – Сара запнулась. Глаза ее сосредоточились на блестящей форменной пуговице в самом центре капитанского живота.
– Мужа моего… мужа!! – вдруг истошно завопила Сара и бросилась на капитана, не ожидавшего такой атаки.
– Сволочи! Что Вы с ним сделали?! – истошным голосом выла она, пока не потерявший присутствия духа старшина, перехватив Сару за талию, пытался оттащить ее от начальственного тела. Наконец, Бригадкин опомнился, и вдвоем со старшиной они повалили отбивающуюся и дико орущую Сару на постель. Капитан придавил Сару коленом:
– Николай, вызывай дурку!
Толпа соседей возросла, задние напирали на передних. У стены на лестничной клетке немного в стороне от толпы стоял старик с чёрной кожаной повязкой на глазу…

Йегуда Галеви: ДВАДЦАТЬ СТИХОТВОРЕНИЙ

In ДВОЕТОЧИЕ: 13 on 02.08.2010 at 18:55

Другу, приславшему сосуд вина

Век воспевать тебя не перестану,
Пить этот сок вовеки не устану,
Сосуд, что ты прислал, назвал я братом
И пью из уст его нектар и манну,
Пока друзья не скажут мне: «Доколе?
Ужели быть тебе все время пьяну?»
Отвечу я: «Как мне бальзам Гильада
Не пить, ведь он целит любую рану!
И как же мне теперь чураться чары
И юных чар противиться дурману?»




° ° °
Свет солнца скрыла влас бахрома; | Ланиту оголи,
Рабу любви страданье в груди | Красою утоли.

Коль, словно манна, спрятана ты, | И так задумал рок,
Моя душа — престол красоты | Твоей на вечный срок,
Тебя поймал я вервью мечты: | Что рок поделать мог?
Коль лань забуду, скрой меня, тьма,| Мне, Боже, смерть пошли!
Желанна лань мне! Рок, пропади, | Мне царства не сули!

Что мучишь сердце мне ты, хладна? | А в нем лишь ты одна.
Ты ангел, но зажгла пламена,| Горю, как купина!
Ты мне призвать погибель вольна: | Скажи — и вот она!
Не лгу, меня свела ты с ума, | Уж гибель не вдали,
Но дни мои — тебе! Погоди, | Мне сгинуть не вели.

Как светел лик твой — ярче лучей | Луны и солнца он,
В устах твоих нектара ручей, | Я б им был упоен,
Не будь мечей из гневных очей — | И я убит, сражен!
Коль ты меня убила сама,| И я лежу в пыли,
Ты воскреси меня, о, приди, | От смерти исцели!

В твоей красе слились свет и мгла: | О, как же ты мила!
Закат с восходом Божья свела | Длань в прелести чела,
Власы твои черны, как смола, | Сама же ты — бела.
Зачем тебе златая тесьма, | Рубины, хрустали?
Ты краше, как тебя ни ряди,| Всех девушек земли.

Сними свои цепочки, зане,| Прекрасна ты вполне,
Мешают лишь объятьям, и не | Дают лобзать оне.
И роза, что в Шаронской стране,| В весельи спела мне:
Халли укуд джиддек лима | Аздат бик-ил-хали
Ант ал-хали ва-хадда инди | Джумла шавагли.



На отъезд Моше ибн Эзры в христианскую часть Испании

Как душу от тоски смогу отвлечь я?
Уйдя, ты сердце взял мое далече,
Хотел бы умереть я в день разлуки, коль
Не чаял бы с тобою скорой встречи.
Расколы скал расскажут: чем дожди небес,
Очей моих весьма обильней течи.
О запада свеча, вернись на запад, будь
Печать у всех на сердце и предплечьи,
Гильбоа ль поливать хермонскою росой?
Что до косноязычных ясной речи?



Панегирик Ицхаку ибн Элитуму

Земля была как девочка грудная,
Ее гроза питала проливная,
Иль, как невеста, в заточеньи у зимы
Ласк чаяла, томяся и стеная,
Ждала поры любви — и вот, пришла весна:
Исцелена душа ее больная.
И нежится она, в цветы облечена,
На ней парча цветная вышивная,
И одеяньем этим оделяет всех,
На ней одежда каждый день иная:
То лалами, то перлами, то янтарем
Ее одежда вышита цветная,
То побледнеет, то вся покраснеет вдруг,
Как лань, от ласк любимого хмельная.
Цветы прекрасны столь, как будто Божью рать
Украла с тверди неба твердь земная!
Мы в дивный сад вошли, и с нами дщерь лозы,
Вся словно бы от страсти искряная,
В руке моей хладна как снег, но пламена
Зажжет внутри, коль изопью вина я,
Из глиняна нутра она, как свет с утра
Бежит, хрусталь блестящий наполняя,
С ней в сень дерев войдем, в сад, радостный, когда
Рыдает туча, небо затемняя,
Сад плачу тучи рад, а туча слезы льет,
Как будто бусинки из бус роняя.
Рад вертоград стрижу, рад, слыша, как поет
В листве голубка, голубя пленяя,
Ликует за листом, как дева, что поет
За ширмой, пляску страсти исполняя.
Стремлюсь душою к ветру утра, ибо в нем
Я ароматы дружбы обоняю.
Несется ветерок и обвевает мирт,
Благоуханье вдаль распространяя,
Колышет мирт, и пальма бьет, под пенье птиц,
В ладоши, с дланью длань соединяя,
Склоняется она перед Ицхаком. Мир
Смеется, это имя повторяя.
Вселенная речет: смех мне соделал Бог,
Ицхака мне на радость сотворяя.
Никто не возразит речам ее, и все
Внимают, эти речи одобряя,
О всех молва порой добра, порой худа —
Его все хвалят лишь, не укоряя.
Я наслаждаюсь звуком имени его,
Воспоминаньем душу ободряя,
Но воспою вдвойне я похвалу ему,
С ним встретившись и на него взирая,
И ясность языка, о господин Ицхак,
Найду, тебе хваленья подбирая,
Клянусь превозносить тебя я век, пока
Меня не обретет земля сырая.
Во всем прекрасен ты! Какую же хвалу
Скажу сперва, хваленье начиная?
Великодушье стан поставило в твоей
Душе, в ней мера мудрости тройная,
Пьет ласки разума душа твоя, тобой
Исследуема мудрость потайная.
В тебе свила гнездо наука, льнет к тебе,
С тобою тешась, как жена родная.
Так множься и плодись, да будет дух добра
В сынах твоих, и щедрая десная,
И правнуков узри, под сенью Божьей пусть
И милостью живут, беды не зная!



° ° °
Спеши в дом друга, там искрится страстно
Сок лоз, как солнце на восходе, красный,
Настолько ясен он в стеклянном кубке,
Что посрамит красою жемчуг ясный,
Хотел сосуд сокрыть его величье,
Да не сумел — старания напрасны!
А знак союза меж вином и мною —
Что с ним, печали надо мной не властны.
И вкруг меня певцы и музыканты,
И все они по своему прекрасны.



° ° °
Стирала ризы лань в слезах моих очей,
Сушил их свет красы ее, не солнца свет.
Так много слез моих — не нужен ей ручей,
Так светел лик ее, что в солнце нужды нет.



° ° °
Кто облечен червленными шелками,
Быть пожрану не чает червяками,
Испив утех вина, познал я цену их —
Не познана цена их дураками.
Из чаши той испив, сказал я: «Это яд!»
Они сказали: «Мед!» — и пьют глотками,
Ведь древо жизни им — сребро их, оттого
Не тронут древо знания руками.
Глухие, слышьте! Те блаженны, чьим словам
Внимают, их реченным языками —
Прекрасное кольцо — наука, вы ж ее
С горящими сравнили угольками.
Лентяям как ее вкусить? Знать, создал Бог
Беззубых львов — но с пышными щеками.
Лежащим ли ослам науки ношу несть,
Что тяготятся даже чепраками?
Склоняются к стене, не зная, перед Кем,
Подобные коровам с ишаками.
Клянуться ль Богом — им не верь, ведь Кем клялись,
Они не знают глупыми башками!
Сказали Богу: «Прочь!», знать не хотят путей
И тайн Его глупцы с еретиками.
Среди безумцев сам свихнешься невзначай,
Завоешь волком, коль живешь с волками!
Рог вознесли они нечестья, я средь них
Пропал бы, словно клас меж сорняками,
Когда бы не Меир: я милости его
И дружбы упивался родниками,
Зерно я сеял в нем, и был мой урожай
Богат любви и благости ростками,
Длань — древо жизни, древо знанья — ум его,
Лик — солнце, что не скрыто облаками,
Годами млад, велик умом — столь славный муж
Не порожден и прошлыми веками,
«Се — лучшая лоза, что взращена досель!»,
Изречено сужденье знатоками,
«Величие отцов к потомку перешло!» —
Вот мнение о нем меж стариками,
Пристал ему почет отцов, как Аарон
Он увенчал главу свою венками.



Весна в Египте

Ужели Время, сняв покровы хлада,
Надело облачения отрады,
В шелка поля и вся земля оделась,
В украшенные золотом наряды?
И Гошен облачен в ефод, и словно
Узоры — все Йеора вертограды,
И пастбища пустынь пестры, и словно
Все в золоте Питом и Рамсес грады.
Как лани — девы на брегах Йеора,
Но краше их толпа, чем ланей стадо:
Их ноги тяжелят цепочки многи,
Запястья золотые тешат взгляды,
И сердце, соблазнясь, забудет старость
И вновь воспомнит юные услады
В Мицраиме, в раю, в краю Пишона,
На берегах реки, в цветеньи сада.
И словно в плащ расшитый облачились
Зеленовато-красных класов гряды,
И веет ветр, и как в мольбе пред Богом
Склоняются колосьев мириады.



° ° °
К истоку жизни вечной прибегая,
А жизнью тщетною пренебрегая,
Я жажду зреть Царя: лишь одному Ему
Мольбы слагаю, лишь Ему слуга я.
Когда бы я во сне увидел лик Его,
Век спал бы, пробужденье отвергая.
Узрев Его в душе, я век бы не глядел
Наружу: для чего мне явь другая?



° ° °
Из дома горлица ушла в лес; далек
Ее был путь. Бедняжка пала в силок.
Голубка бьется, вьется, рвется, зовет
Она любимого, чтоб Тот ей помог.
Уныньем мучится: чрез тысячу лет
Ждала конца беды — прошел этот срок.
Друг мучит долгою разлукою с Ним,
И гроб ей легче, чем изгнания рок,
«Ах, я забуду даже имя Его» —
Рекла, но дух ее в огне изнемог!
Любимый, что же Ты как враг? Поскорей
Ее избавь, возвысь спасения рог!
Ведь уповает, верит, ведь за Тебя
Она познала столько бед и тревог!
Иди же к ней, спеши, не медли! И к ней
Придет, пылая грозным пламенем, Бог.



° ° °
О Боже, вылечи, да буду здрав,
И да не сгину, нынче захворав!
Твои — лекарства, что б ни сделал Ты,
И наградив меня, и покарав —
Решаешь Ты, не я, и судишь Ты,
Добро мне дашь иль зло — Ты будешь прав.
Я исцеленья от Тебя прошу,
Ведь от Тебя оно, а не от трав.



° ° °
Лань из дома своего удалена,
Милый в гневе — что же смеха лань полна?
Страсть Эдома и Арава дочерей,
Домогающихся Друга, ей смешна.
Те — дикарки, и ужель оне под стать
Мне, газели, что с Оленем сплетена?
Где пророчество у них, где менора,
И ковчег завета где, и Шехина?
Нет, враги мои, любви не погасить,
Не погасите вы страсти пламена!



° ° °
Свод неба дрожал, узрев Твой свет и Твои дела,
И вод усмирился гнев, пучина назад ушла —
Как душам людей стоять в совете Твоем, ведь Ты —
Жар пламени, в коем даже скалы горят дотла?
Но примут Тебя сердца прямых и причислятся
К свидетелям славы, коих служба Тебе мила.
Все души живущие несут Тебе, Господи,
Хвалу: подобает одному лишь Тебе хвала!



° ° °
О спящий, в чьей груди
Не дремлет сердце: бди!
Восстань, в Моем иди
Сиянии вперед!
На колесницу всшед,
Спеши звезде вослед,
Кто был в темнице бед,
Тот на Синай взойдет!
Да будет посрамлен
Рекущий: обвинен
Сей род — и вот, Сион —
Венец Моих забот.
Явив иль утая
Мой лик, о сыновья —
Кто более, чем Я
Возлюбит Мой народ?



° ° °
Человече, из персти ты земной
И вернешься в конце во прах родной.

Коль дитяти пять лет, ему реки:
Будь счастливым, как солнце востеки!
Спит при маме он, сны его легки,
Всадник он за отцовскою спиной.

В наставленьях что толку в десять лет?
Подрастет он, и сам узнает свет.
Пусть он будет любовию согрет
И в семействе — лишь ласкою одной.

В двадцать лет жизнь сладка и хороша,
Олененок в горах бежит, спеша,
К поученьям глуха его душа,
В сеть попал он газели озорной.

В тридцать, женской рукою муж пленен
И в ловушке себя увидит он,
Как стрелами, гоним со всех сторон
Исполнять все, что велено женой.

Примирен муж с судьбою к сорока,
Будь приятна она, или горька,
Утомилась в трудах его рука,
Он в работах и в хлад, и в летний зной.

В пятьдесят, вспомнит юных дней тщету,
И представит могилы темноту,
И презрит всю мирскую суету —
Смерти близкой боязнь тому виной.

В шестьдесят, коль о том спросили вы,
Муж как древо без корня, без листвы,
Силы, мощи его уже мертвы,
Не восстанут, чтоб с ним идти войной.

А доживший десятков до семи —
Речь его не слышна уж меж людьми,
Он — обуза для близких и семьи,
Ходит с посохом, дряхлый и больной.

До восьми кто десятков доживет,
Горький кубок полынный выпьет тот,
Посмеется речам его народ,
Его очи не видят свет дневной.

Ну а после, уж он почти мертвец,
Был счастливым — а нынче как пришлец,
Разуменью его пришел конец
И душой он стремится в мир иной.



° ° °
Перед Тобой, в покое и в тревоге,
Душа, склонившись, молит о подмоге,
В Тебе возвеселюсь я, отправляясь,
И где мои бы ни ступили ноги:
Когда, крыла расправив, словно аист,
Помчится судно по морской дороге,
И вспучится пучина, словно чрево,
Мученья коего от качки многи,
И бездна закипит, котлу подобно,
И волны восстают, как гор отроги,
Толкают судно чудища морские,
Драконы пира ждут и осьминоги,
Кутеи рыщут в море филистимском
Хеттеи злые стерегут в остроге,
И страждешь, как роженица, у коей
Иссякли силы, хоть настали сроки:
Будь глад иль сушь, звук Имени Господня
Мне будет услаждать уста, высокий.
Дома и закрома свои оставлю,
Забуду я о выгоде и проке,
Единственную даже дочь покину,
Останусь в целом мире одинокий,
Из сердца вырву внука, отразится
Он только в памяти моей, не в оке,
Как Йегуда о Йегуде забудет,
Которого покинет он в итоге?
Но мне важней любовь к Тебе, и скоро
С хвалою встану на Твоем пороге,
Мое же сердце жертвенником станет,
В котором жар радения о Боге,
И гроб там обрету. Будь мне свидетель
И в райские прими меня чертоги!



° ° °
В Цоан приведи меня, к Хореву и в сторону
Шило и Горы святой, что плугом разорана,
Пройду, где прошел Ковчег, слезой увлажню своей
Ту землю, ведь сладостна как мед до сих пор она.
Жилище желанной там, гнездо позабытое,
Ведь изгнанны голуби и нынче там вороны.



° ° °
Введен судьбою в Нофские пустыни,
Прошу судьбу вести меня и ныне
На север — до пустыни Иудейской,
И далее, к прекраснейшей вершине.
Там облачусь я именем Господним,
Покровом будут мне Его святыни.



Из письма нагиду Шмуэлю бен Ханании в Каир

Коли воля твоя свершить мою волю,
Отпусти ты меня, не сдерживай боле,
Ведь покуда мой дом не там, где дом Божий,
Не обресть мне отдохновенья дотоле.
Не хочу я свой путь откладывать, ибо
Я страшусь, как бы мне не сгинуть в Шеоле.
Быть под сенью Его, средь отческих гробов
Гроб обресть — только этой чаю я доли.



° ° °
Закат, я этот ветер твой вдыхаю,
Рожденный, где ты рдеешь, полыхая.
Не из хранилищ ты ветров, но из рядов
Купцов летишь, как нард благоухая.
Ты веешь ласково, льешь запах лепестков,
Свободно, словно ласточка, порхая,
Как жаждали тебя и ждали все, кого
Несешь ты, судно в море колыхая!
Не ослабляй свою десницу, мчи ладью,
Будь светлый полдень или ночь глухая,
То расстилай, то разрывай пучину, мчи
До самых гор святых, не утихая,
Сразись и победи восточный ветер, что
Пучину пучит, бурей громыхая.
Что я поделать мог? Решает только Бог —
Попутный ветер иль гроза лихая.
Что я прошу — в руке Того, Кем сотворен
И ветер, и моря, и твердь сухая.



ПЕРЕВОД С ИВРИТА: ШЛОМО КРОЛ



ПРИМЕЧАНИЯ ПЕРЕВОДЧИКА

Другу, приславшему сосуд вина
Это стихотворение написано размером ха-меруббе (аль-вафир). Оно относится к жанру «хамрийя» — стихотворение о вине.
бальзам Гильада — В Библии (кн. Иеремии) упоминается целебное растение с гор Гилеада. На европейские языки переводится обычно как «бальзам Гилеада». В еврейской и христианской традиции стало обозначать панацею, лекарство от всех болезней. Вино, излечивающее душевные раны, исправляющее несовершенство мира — один из традиционных мотивов винной поэзии.
чураться чары — Считалась, что пьянство простительно молодому человеку, а сочинение стихов о вине пристало молодому поэту. Пожилому поэту пристало писать стихи аскетического содержания. В оригинале игра слов построена на числовом значении слова «сосуд» — 24. «И как же я отвращусь от сосуда, а мне еще не исполнилось 24 лет?»

Свет солнца скрыла влас бахрома…
Это строфическое стихотворение — мувашшах. Структура мувашшаха такова: «пояс» (нечто вроде припева), состиящий из одной, двух или трех строк, находящийся в начале стихотворения и имеющий свою рифмовку и иногда свой размер, и строфы, в каждой из которых своя рифма, но в конце каждой строфы появляется вновь «пояс», размер и рифмы которого соответствуют размеру и рифме «пояса», открывающего стихотворение. Последний пояс называется «харджа» или «марказ». Часто он является прямой речью и написан не на литературном арабском в арабских стихотворениях и не на иврите в еврейских, но на разговорном арабском или на «аджами», т.е., туземном языке (в Испании «аджами» — это романский язык, а, например, на Ближнем Востоке персидский язык назывался «аджами»).

Пояс в этом стихотворении состоит из двух строк, каждая из которых разделена на два полустишия. Рифма в поясе:
-ма / -ли
-ди/ -ли

Строфа состоит из трех строк, каждая разделена на два полустишия. Схема рифмовки в строфах:

AB
AB
AB

По жанру это стихотворение относится к стихотворениям о страсти (по-арабски газзаль, слово, известное по-русски в форме «газель»).

Свет солнца — В газели красавица (или красавец) изображаются как источающие свет, затмевающий солнце и луну.
Рабу любви — Такое рабство — постоянный мотив газели.
Что мучишь сердце мне ты, хладна? — Жестокая и холодная красавица, взгляды которой как стрелы поражают сердца а холодность — причина смерти влюбленного — постоянный мотив газели.
роза, что в Шаронской стране — См. Песнь Песней 2:1

«Халли укуд джиддек лима | Аздат бик-ил-хали
Ант ал-хали ва-хадда инди | Джумла шавагли». — Харджа на разговорном арабском, перевод ее:
«развяжи ожерелья на шее твоей, зачем ты добавила себе украшение?
ты — мое украшение, и это единственное, что занимает мою душу»

На отъезд Моше ибн Эзры в христианскую часть Испании
Это стихотворение, написанное размером ха-шалем (аль-камиль) относится по жанру к дружеским посланиям. В дружеских посланиях было принято использовать мотивы газели: разлука, от которой лирический герой хочет умереть, его слезы, которые обилием могут посрамить дожди и реки и т.д.
Расколы скал расскажут — цитата из Песни Песней 2:17. Горы, разделенные расселинами — символ разлуки, и лирический герой так обильно поливает их слезами, что они могут свидетельствовать, что слезы лирического героя обильнее дождей.
запада свеча — Согласно Талмуду, в светильник у западной стены Храма наливалось столько масла, сколько во все остальные светильники вместе и от него зажигались все светильники в Храме. Здесь игра слов: запад — это также и Магриб (по-арабски — запад), т.е., Андалузия, мусульманская часть Испании.
Печать у всех на сердце и предплечьи — ср. Песнь Песней 8:6
Гильбоа ль поливать хермонскою росой? — На горах Гильбоа, согласно Библии, армия израильского царя Саула потерпела сокрушительное поражение от филистимлян. В бою на горах Гильбоа погиб и сам царь Саул, и его сын Ионатан. Во 2-й книге Самуила (2-й Царств в Синодальном переводе), 1:21 Давид, оплакивая погибших, проклинает Гильбоа: «Горы Гильбоа, ни росы, ни дождя на вас».
В Псалме 133, роса, нисходящая с горы Хермон по горе Сион служит метафорой благословения. Совмещая две эти цитаты, Иегуда Галеви хочет сказать примерно следующее: Моше ибн Эзре, сладкоязычному поэту (ясной речи), точно так же нечего делать в христианской Испании, жители которой считались куда менее учеными и утонченными, чем жители Андалузии, как благословенной хермонской росе нечего делать на проклятых горах Гильбоа.

Панегирик Ицхаку ибн Элитуму
Эта касыда, написанная размером ха-шалем (аль-камиль), полным в первом полустишии и укороченном во втором, по жанру относится к прославлению. Касыда имеет свое строение: вступительная часть (здесь до 18 стиха), основная часть и иногда заключительная часть. Часто вступление и основная часть бывают написаны в разных жанрах и связь между вступлением и основной частью на взгляд современного читателя совсем слабая, однако для читателя того времени, связь эта вполне очевидна. Например, вступительная часть этой касыды — описание природы, весеннего сада, за ней же следует восхваление человека, которому рада сама природа, весь мир.
Цветы прекрасны столь, как будто Божью рать
Украла с тверди неба твердь земная!
— сравнение красоты цветов и красоты звездного неба — распространенный мотив описаний природы.
дщерь лозы — вино
За ширмой — Листья деревьев, в которых поют птицы, сравниваются с ширмой, за которой пела и танцевала певица (в мусульманских странах было принято скрывать певицу за ширмой).
Склоняется она перед Ицхаком — здесь начинается основная часть.
Вселенная речет: смех мне соделал Бог,
Ицхака мне на радость сотворяя
. — Ср. Бытие 21:6. Обыгрывая имя Ицхак, которое происходит от слова «смех», праматерь Сарра говорит, после рождения сына Исаака: «смех мне соделал Бог».

Спеши в дом друга, там искрится страстно
Это стихотворение написано размером ха-меруббе (аль-вафир). По жанру это винное стихотворение, аль-хамрийя.
И вкруг меня певцы и музыканты — Описание пира. На пиру было принято читать и петь стихи.

Стирала ризы лань в слезах моих очей
Эта рубайя написана размером ха-шалем (аль-камиль) и в жанровом отношении является газелью. Арабский колофон гласит: «Импровизация, которую он сложил, проезжая возле реки, в которой стирали прачки. И это одно из его красивейших стихотворений». В ней используются традиционные мотивы газели: возлюбленная сияет, как солнце, а слезы влюбленного столь же обильны, как реки и ручьи.

Кто облечен червленными шелками
Эта касыда написана размером ха-шалем (аль-камиль). Арабский колофон гласит: «И сказал слова посмеяния о собрании жителей Севильи во вступительной части, и от этого перешел к восхвалению везиря Абу-Альхассана ибн-Камниэля». То есть, эта касыда, прославляющая вельможу, панегирик, а ее вступительная часть относится к жанру сатиры. Меир Абу-Альхассан ибн-Камниэль был вельможа из знатной и богатой семьи, важный человек в Севилье. Позже, он переселился в Марокко и стал придворным врачом у фесских правителей из династии Альморавидов.
Кто облечен червленными шелками,
Быть пожрану не чает червяками
— Т.е., богатые не думают о смерти и не заботятся о душе.
Ведь древо жизни им — сребро их, оттого
Не тронут древо знания руками
— Т.е., они считают, что жизнь — в утехах и в накоплении богатств, а не в накоплении знаний.
Прекрасное кольцо — наука, вы ж ее
С горящими сравнили угольками
— Они боятся дотронуться до науки, как-будто это — горящие угли, тогда как на самом деле она — прекрасное украшение человека. Тут намек на сказку из Мидраш Рабба (мидраш Шемот, 1:26), где повествуется о том, почему Моисей был косноязычен. Когда он был младенцем, он был столь красив, что дочь фараона любила его, как собственное дитя, и сам фараон сажал его на колени. Как-то раз, играя с фараоном, Моисей снял его царский венец и возложил на свою голову. Злой колдун при дворе фараона истолковал это как дурной знак и предложил испытать Моисея. Перед ним положили блюдо с золотом и блюдо с горящими углями. Если Моисей выберет золото, он подлежит смерти. Ангел направил руку Моисея к блюду с углями, он взял уголь и положил его в рот. Поэтому он стал косноязычен.
Склоняются к стене, не зная, перед Кем,
Подобные коровам с ишаками — Как животные в хлеву качают головами без смысла, так и неученые люди склоняются в молитве, не зная, о чем и Кому они молятся.
Когда бы не Меир — Начало основной части.
Длань — древо жизни, древо знанья — ум его — т.е., его длань щедра и дарует жизнь нуждающимся, а его ум глубок.

Весна в Египте
Это вступительная часть касыды, являющейся ответом на письмо другу из Каира. Размер ее — ха-меруббе (аль-вафир). Она представляет собой описание природы Египта, где Иегуда Галеви провел почти год по дороге в Страну Израиля.
Гошен — область Египта, где, согласно Библии, жили сыны Израиля.
Ефод — облачение храмовых священников из материи, расшитой золотом и виссоном и украшенное драгоценными камнями (Исход 28).
Йеор — Нил.
Питом и Рамсес — египетские города, построенные, согласно Библии, сынами Израиля (Исход 1:11).
Мицраим — Египет.
Пишон (Бытие 2:11) — одна из рек рая.

К истоку жизни вечной прибегая
Стихотворение, написанное размером ха-шалем (аль-камиль), относится к жанру аскетической поэзии, аль-зухдийят. В этих стихах говорится о тщетности мирского, материального и временного. Истинная жизнь — в стремлении к Богу, а не к земным удовольствиям.

Из дома горлица ушла в лес
Стихотворение написано размером ха-маир (аль-сари) и относится, по всей видимости, к жанру селихот — молитв о прощении грехов, которые принято петь в месяц элуль, готовясь к Рош ха-Шана (еврейскому Новому году) и во время десяти дней покаяния между Рош ха-Шана и Йом Киппуром. В религиозных стихах часто присутствует «подпись» автора в виде акростиха — так и здесь, акростих составляет имя Иегуда Леви.
горлица — Собрание Израиля, согласно Псалму 56(в Синодальном переводе 55). Горлица ушла в лес — собрание Израиля отправилось в изгнание.
зовет она любимого — т.е., Бога. Бог в еврейской религиозной символике — супруг собрания Израиля.

О Боже, вылечи, да буду здрав
Стихотворение написано укороченным вариантом размера ха-маир (аль-сари). Арабский колофон гласит: «И сказал, выпивая целебное зелье».

Лань из дома своего удалена
Это стихотворение, написанное размером ха-калуа (аль-рамаль), относится к жанру религиозной поэзии «ахавот» — стихотворение, поющееся перед молитвой «Вечной любовью народ Твой Израиля Ты возлюбил».
Лань из дома своего удалена — В еврейской поэзии лань обычно значит красавица. Здесь имеется в виду Собрание Израиля, супруга Бога. Она удалена из дома — находится в изгнании.
Страсть Эдома и Арава дочерей,
Домогающихся Друга, ей смешна — Эдом в еврейской традиции — предок Рима. Поэтому, Эдом в еврейской поэзии практически всегда означает не исторический Эдом (Идумею), семитский народ, сосед Израиля, который, к тому же, был обращен в иудейство царем хасмонейской династии Йохананом Гирканом в 125 г. до н.э., но христиан. Дщерь Арава — мусульмане. Супруге Бога, Собранию Израиля, смешны претензии христиан и мусульман на то, что их религии — истинное почитание единого Бога, на то, что они — избранный народ.
Где пророчество у них, где менора,
И ковчег завета где, и Шехина?
— пророчество, святые принадлежности Храма, такие, как менора и ковчег завета, хранившейся в Святой Святых Храма, а также Шехина — Божественное присутствие — признаки истинной сакральности. Аргументы Иегуды Галеви, отрицавшего всякую святость в христианстве и исламе, похожи на аргументы ортодоксальных христиан, отрицающих святость у протестантов: нет у них апостольского наследия.
Нет, враги мои, любви не погасить,
Не погасите вы страсти пламена!
— Слово «любовь» в последнем стихе — своего рода переход к молитве «Вечная любовь». Обычно в последнем стихе стихотворений жанра «ахавот» присутствует это слово.

Свод неба дрожал, узрев Твой свет и Твои дела

Стихотворение написано размером ха-арох (аль-тавиль) и относится к жанру «рашут ле-нешама» — стихотворение, поющееся перед молитвой «Всякая живая душа благословляет имя Твое, Господи, Боже наш».
Свод неба дрожал, узрев Твой свет и Твои дела,
И вод усмирился гнев, пучина назад ушла
— Мотивы из молитвы Давида во 2-й книге Самуила (2-й Царств в Синодальном переводе), глава 22.
Жар пламени, в коем даже скалы горят дотла — ср. Второзаконие 32:22
К свидетелям славы, коих служба Тебе мила — К ангелам служения.
Все души живущие несут Тебе, Господи,
Хвалу: подобает одному лишь Тебе хвала!
— Слово «душа» служит для перехода к молитве «Всякая живая душа». В стихотворениях жанра «рашут ле-нешама» слово «душа» обычно появляется в последнем стихе.

О спящий, в чьей груди

Стихотворение написано укороченным вариантом размера «ха-митпашет» (аль-басит), в форме «квадратного стихотворения» — каждое полустишие стиха разделено на две части. Таким образом, в каждом стихе — четыре части, из которых три рифмуются между собой, а в последней — рифма монорима. Схема такова:
AAAB
CCCB
DDDB
и т.д. В жанровом отношении, это рашут ле-нешама, лирический герой его, в уста Которого вложены слова — Бог.
О спящий, в чьей груди
Не дремлет сердце
— Цитата из Песни Песней, 5:2 истолковывается так: Собрание Израиля спит в изгнании, но сердце его бодрствует в своем желании выйти из тьмы к свету, в ожидании избавления.
Спеши звезде вослед — Ср. Числа 24:17. Звезда — символ Мессии.

Человече, из персти ты земной

Это строфическое стихотворение (мувашшах) поется в конце вечерней службы на Йом Киппур в сирийских и марокканских общинах. Аттрибуция его не вполне ясна: во многих изданиях это стихотворение приписывается Аврааму ибн-Эзре, но проф. Эзра Фляйшер, на основании текстов из каирской Генизы, убедительно доказал, что стихотворение принадлежит каламу р.Иегуды Галеви. Стихи о течении человеческой жизни и о разных возрастах ее писались и другими поэтами, есть, например, стихотворение Шмуэля ха-Нагида о возрастах.
Олененок в горах бежит, спеша — Цитата из Песни Песней 2:8

Перед Тобой, в покое и в тревоге
Это стихотворение написано размером ха-меруббе (аль-вафир). В жанровом отношении, стихотворение это относится к жанру сионских песен, созданному Иегудой Галеви. После Иегуды Галеви, многие поэты писали сиониские песни, но в основном это были подражания его стихам, восхваляющим Сион и Землю Израиля. У Иегуды Галеви сиониский жанр более многообразен. Кроме восхвалений Сиона, к стихам этого жанра относятся также морские песни, написанные по дороге в Страну Израиля, цикл стихов, написанных в Египте, полемические стихи, личные стихи, в которых поэт говорит о своей страсти и стремлении к Сиону. Это стихотворение относится к морскому циклу.
крыла расправив, словно аист — Подняв паруса.
Кутеи рыщут в море филистимском — Кутеи — это, собственно говоря, самаритяне (так они называются в Талмуде, потому что во 2-й книге Царей 17:24 сказано, что самаритяне происходят от переселенцев из разных городов Вавилонского царства, в т.ч. из Куты)., но тут имеются в виду, по всей видимости, североафриканские пираты. Море названо филистимским, чтобы подчеркнуть его враждебность.
Хеттеи злые стерегут в остроге — Европейские разбойники.
Единственную даже дочь покину — У Иегуды Галеви и в самом деле была одна дочь.
Как Йегуда о Йегуде забудет — В восточных общинах принято давать детям имена в честь живущих старших родственников.

В Цоан приведи меня, к Хореву и в сторону
Это стихотворение написано размером ха-арох (аль-тавиль). Оно относится к египетскому циклу сионских песен.
Цоан — город в Египте, упоминаемый несколько раз в Библии (напр., Исход 30:4)
Хорев — гора Синай, где Израиль получил божественное откровение.
Шило — Первое место, где хранилась скиния завета, прежде чем была перенесена Давидом в Хеврон, а затем в Иерусалим.
Горы святой, что плугом разорана — Святая гора — это Храмовая гора в Иерусалиме, место, где находились первый и второй Храмы. После разрушения Второго Храма, гора была распахана римлянами, о чем, кстати, предупреждал пророк Михей (3:12). Впрочем, в еврейском оригинале этого стихотворения ничего нет про то, что гора была распахана, там написано просто: к кургану святилища, которое было разрушено.
Жилище желанной — Т.е., жилище собрания Израиляневесты, желанной Богу.
голуби — Израиль.
вороны — Крестоносцы.

Введен судьбою в Нофские пустыни
Это стихотворение, из египетского цикла сионских песен, написано размером ха-меруббе (аль-вафир).
Нофские пустыни — пустыни в Египте, ср. Исайя 19:13
к прекраснейшей вершине — К Храмовой Горе.

Из письма нагиду Шмуэлю бен Ханании в Каир
Это стихотворение тоже относится к египетскому циклу. Оно написано размером ха-каль (аль-хафиф). Это вступление к прозаическому письму нагиду (главе общины) евреев Каира с просьбой позволить Иегуде Галеви продолжить путешествие в Иерусалим. Иегуду Галеви приняли в Египте с восторгом, слава его как поэта и ученого была громкой во всех еврейских общинах, в том числе и в Египте. Иегуда Галеви провел в Египте почти год. По всей видимости, его просто не хотели отпускать.
в Шеоле — в области мертвых. Этого слова нет в оригинале, там: я боюсь, как бы со мной не случилось беды (т.е., как бы я не умер).

Закат, я этот ветер твой вдыхаю
По всей видимости, последнее известное нам стихотворение Иегуды Галеви. Написано размером ха-шалем (аль-камиль) и относится к морскому циклу сионских песен. Нам известен документ из Каирской генизы, из которого становятся ясными обстоятельства написания этого стихотворения: Иегуда Галеви, взойдя на корабль, плывущий в Страну Израиля, застрял на пять дней в ожидании попутного ветра. В конце концов, ветер с запада подул и корабль отчалил.
Не из хранилищ ты ветров, но из рядов
Купцов летишь, как нард благоухая — этот ветер столь благовонный, как будто он не из небесных хранилищ ветров (ср. Псалом 135:7, в Синодальном переводе 134:7), но из лавок, в которых продают специи и благовония.



ШЛОМО КРОЛ: ОТ ПЕРЕВОДЧИКА


D.M. Nataliae Botvinnik opus meum consecratum est.

Я бы хотел сопроводить публикацию моих переводов из Иегуды Галеви (ок 1075–1141), одного из величайших еврейских поэтов Золотого века, периода расцвета еврейской поэзии и учености в Испании, кратким описанием некоторых особенностей еврейской поэзии средних веков.
В 10 в., в Испанию прибыл молодой ученый по имени Дунаш бен-Лабрат, уроженец Феса в Марокко, живший в Ираке и учившийся у великого еврейского ученого Саадьи Гаона. Он приходит ко двору богатого и могущественного еврейского вельможи Хисдая ибн Шапрута, покровителя наук и искусств. Именно этот момент можно назвать началом Золотого Века еврейской поэзии: бен Лабрат совершил революцию в еврейской поэзии, сравнимую с революцией Ломоносова и Тредиаковского в русской поэзии восьмью веками позже. Он адаптировал арабскую просодию для еврейской поэзии и ввел в еврейскую поэзию все многообразие жанров арабской поэзии. Прежде, светской еврейской поэзии не существовало. Была религиозная поэзия, традиции которой уходили в глубь времен, ко временам библейской поэзии. Еврейская религиозная поэзия того времени была в основном тоническая. Евреи еще до бен Лабрата восприняли от арабов рифму. Но размеры арабской поэзии, ее жанры и формальные особенности и украшения, т.е., то, что по-арабски называется аруд (поэтическое искусство) были введены в ивритскую поэзию Дунашем бен Лабратом.
История арабской поэзии и аруда берет свое начало в доисламскую эпоху. Древнейшие известные намобразцы бедуинской поэзии Хиджаза относятся к 5-6 вв. н.э. Поэзия высоко ценилась арабскими кочевниками, считалось, что поэтическое слово обладает магической силой. Именно в тот период сформировались шестнадцать основных размеров арабской поэзии, основные жанры ее (восхваление себя, другого или племени, сатира, стихи о вине, о страсти, рассуждения о бренности всего земного и мирского, плачи об умерших и др.), и две основные ее формы: крупное произведение, касыда, и небольшое стихотворение, кытаа.
Размеры арабской поэзии — количественные, т.е., основаны на регулярномчередовании долгих и кратких слогов. Есть мнение, что основные поэтические размеры соответствуют аллюрам верблюда и так они и образовались. Кроме основных размеров, есть большое количество вариаций. Размеры арабской поэзии были позже систематизированы филологом из Басры 8 в. Халилем ибн Ахмадом аль-Фарахиди в его труде Китаб аль-Аруд (Книга о стихосложении).
Адаптация арабских размеров в ивритской поэзии была делом не совсем тривиальным: дело в том, что средневековый иврит утратил разделение слогов на долгие и краткие, а ведь это разделение лежит в основе арабской просодии. Однако, в иврите есть один сверхкраткий гласный, называемый «шва на», который произносится примерно как сильно редуцированный русский «ы» (например, в слове «пылесос»). Он и стал выполнять в еврейской просодии функцию краткого гласного. В некоторых позициях этот гласный переходит в долгие гласные. Такие варианты его бен Лабрат предложил условносчитать тоже краткими для целей просодии. Кроме основных арабских размеров, в ивритской поэзии использовался и один специфически еврейский размер: в котором все слоги долгие.
Метод перевода арабских размеров на русский язык предложила Анна Долинина, востоковед из Санкт Петербурга, в своей книге «Аравийская старина» (Москва, «Наука», 1983). Но еще в 1929 г. немецкий еврейский философ Франц Розенцвейг выпустил книгу своих переводов из Иегуды Галеви на немецкий, в которых размеры были переданы с помощью тех же принципов.
Наиболее частые размеры еврейской поэзии — ха-меруббе (аль-вафир) и ха-шалем (аль-камиль), переводятся на русский, согласно методу Долининой, вторыми и четвертыми пеонами соотвественно, но, поскольку пеон в русской силлаботонике — фактически ямб с пиррихием, и тот, и другой размер переводятся пятистопным ямбом. Размер ха-митпашет (аль-басит) переводится как четвертый пеон (или два ямба) и анапест, повторенные дважды. Размер ха-миткарев (аль-мутакариб) передается четырьмя амфибрахиями. Размер ха-арох (аль-тавиль) передается амфибрахием и вторым пеоном, повторенными дважды. И т.д. Стих в арабской и еврейской поэзии разделен на два полустишия, между ними цезура, соблюдаемая не всегда, но в подавляющем большинстве случаев. Часто, в первом бейте (стихе) стихотворения существует внутренняя рифма между первым и вторым полустишием, т.н. «украшение начала» стихотворения.
Арабская и еврейская поэзия средних веков в основном моноримична, т.е., рифма — одна на все стихотворение. Но в 10-11 вв. в Андалузии появился мувашшах (стихотворение с «поясом») — строфическая форма с особым типом рифмы и написанное не одним из классических размеров аруда, но размером, выбранным именно для этого стихотворения поэтом, причем, размеры эти часто были разными для разных строк строфы (но строфы целиком были одинакового размера), как в античных лирических стихах. Через мувашшах, по мнению многих ученых, рифма проникла в европейскую поэзию: первые образцы рифмованной поэзии на европейских языках, а именно, стихи ранних провансальских трубадуров, таких, как Гильом Аквитанский, весьма напоминают мувашшах.
Кроме того, многие еврейские религиозные стихи по-прежнему писались тоническими размерами, в старой традиции. Такие стихи не представлены в этой подборке.
Перевод монорима — нелегкое дело, особенно учитывая тот факт, что семитские языки, в силу особенностей их морфологии (трехбуквенный корень), гораздо более продуктивны в отношении рифмы, чем языки индоевропейские. Поэтому, переводя большие касыды, я часто поступал так, как поступал Андрей Ревич, переводя арабские доисламские касыды «муаллакат»: десять или пятнадцать строк я переводил одной рифмой, затем менял ее на другую, близкую к первой, затем вводил третью, близкую ко второй и т.д. В конце я всегда возвращаюсь к первоначальной рифме. Насколько это убедительно — не мне судить, а читателю.
Говоря о еврейской поэзии средних веков, нельзя не упомянуть такую важную особенность этой поэзии, как так называемый мозаичный стиль: средневековая еврейская поэзия центонна, цитаты и парафразы из Талмуда, раввинистической литературы, стихотворений поэтов прошлого, но особенно — из Священного Писания, считаются одним из важнейших украшений стиха, поводом блеснуть ученостью и остроумием. Цитаты эти часто даются в контексте совершенно отличном от оригинального. Для слушателя или читателя стихотворения эффект узнавания цитаты был одной из составляющих удовольствия, полученного от стихотворения. Далеко не все цитаты удается передать в переводе. На мой взгляд, это и не так важно: большая часть современных читателей не знают Писание наизусть, как знали его образованные еврейские читатели 12 века. Но некоторые цитаты все же удается передать и иногда это важно, например, если цитата несет на себе некую особую нагрузку или если эта цитата настолько популярна, что узнаваема по-русски.
Творчество р. Иегуды Галеви — одна из вершин Золотого Века еврейской поэзии, и его место в мировой поэзии — рядом с самыми великими. Иегуда Галеви родился в Толедо приблизительно в 1075 г. Толедо как раз в это время был завоеван христианами. Будучи молодым человеком, Иегуда Галеви перебрался в Гранаду, в мусульманской часть Испании. Будучи еще молодым человеком, Иегуда Галеви прославился в качестве ученого и поэта. Он входил в кружок выдающегося поэта Моше ибн Эзры, который стал для него учителем и другом. Иегуда Галеви писал многочисленные светские и религиозные стихи, многие его религиозные стихи входят в еврейское богослужение по сей день. Главным философским трудом р. Иегуды Галеви является Китаб-аль-Хазари (Хазарская книга), написанный на арабском языке и переведенный вскоре семейством ибн Тиббон из Прованса на иврит под названием Сефер ха-Кузари.
В Кузари, р. Иегуда Галеви, кроме прочего, говорит о важности Страны Израиля для еврейского народа и о ее религиозном значении. По видимому, когда Иегуде Галеви было за пятьдесят, он дал обет переселиться в Страну Израиля, что не было тогда просто: страна была в запустении (тогда как Испания была цветущей, развитой и культурной страной), евреев в ней было совсем мало, правителями страны были крестоносцы, которые вовсе не благоволили евреям, да и сам путь был долог, изнурителен и полон опасностей. Но идея о возвращении в страну предков овладела воображением поэта, эта мечта выражена во многих стихах Иегуды Галеви: он создатель особого жанра «сионской поэзии». Будучи уже пожилым человеком, Иегуда Галеви совершил этот путь. Из письма того времени, найденного в хранилище каирской синагоги, мы знаем, что Иегуда Галеви действительно прибыл в Святую Землю. Согласно народной легенде, когда Иегуда Галеви, войдя в ворота Иерусалима, простерся во прахе и оплакивал разрушение столицы и Храма, скакавший рядом сарацин метнул в него копье и убил его в тот самый миг, когда его мечта осуществилась.