:

Archive for the ‘ДВОЕТОЧИЕ: 12’ Category

Давид Шахар: О ЖИЗНИ И СМЕРТИ АБАЙЕ

In ДВОЕТОЧИЕ: 12 on 24.07.2010 at 21:48

Абайе в жизни не видел своего отца и очень любил свою мать. Только когда он достиг шести-семи лет, она открыла ему, что она не родная его мать, а всего лишь приемная, но он продолжал любить ее и звать мамой. Она поведала ему, что отец его умер, когда мать зачала его, а мать — при его рождении. Возмужав, он не изменил своего отношения к вырастившей его доброй старушке и, поминая ее (что делал он часто даже в доме учения), говорил: «Мать говорила мне…» Взрослый Абайе уже не мог, как в детстве, сказать «мама», но, отказавшись от более интимной формы и назвав свою воспитательницу «матерью», он возвел ее на высшую ступень духовной матери.

Когда бы не любовь ее к приемышу, оставшемуся без отца и матери, и не умение передать ему эту любовь, несомненно, пострадала бы присущая ему жизнерадостность, а вместе с ней нарушился бы и тот естественный ритм, что бился в нем с рождения. Переполненный радостью жизни, он так много смеялся, что даже его наставник и учитель Раба опасался, как бы не овладело им легкомыслие в ущерб духовной жизни, очищающей душу и готовящей ее к вечности в мире ином. Однако, как нам известно, все эти опасения оказались напрасными. Ритм бился в его крови. Своего старого учителя Абайе развлекал игрой с яйцами. Он жонглировал перед Рабой восемью яйцами, подбрасывая и ловя их так, что ни одно из них не задевало другое.
Однажды в фильме о выдающихся мастерах цирка я увидел одного виртуоза, который подбрасывал и ловил восемь раскрашенных деревянных кеглей. Он удостоился цирковой премии за чудесное вхождение в ритм гравитационных сил, ибо во время полета кеглей умудрялся сам проделывать акробатические пируэты. Потом мне посчастливилось видеть его выступление и вживе, когда цирк «Колизей» приехал на гастроли в Иерусалим. Чудесно было наблюдать ток веселья не только в его лице, но и в каждом мельчайшем движении рук, ног и всего его тела, запускавшего деревянные кегли и вписывавшегося в их полет с полным слиянием физического и душевного начал, которое одно только и позволяет овладеть ритмом и управлять им, на краю мрачной бездны отдаваясь кипению радости, бурлящей во всех тканях и полостях тела. Выпадение из ритма всегда связано с опасностью крушения. Большинство людей, в особенности те, кого в наши дни называют интеллектуалами или «людьми духа», не ощущают даже собственного падения, поскольку зачастую пребывают на дне глубочайшей пропасти. Но есть среди них и такие, что, будучи абсолютно не восприимчивы к ритмам и потому не способны ощутить и отклонения от них, осознают, по крайней мере, отсутствие одного из проявлений гармонии – отсутствие радости. Они утешаются тем, что «умножающий знание умножает скорбь», совершенно не заботясь об истинном и точном смысле этого высказывания. Всякое знание, далекое от мудрости и само по себе печально, и огорчает всякого, кто его приобретает. Оно может принести радость только в тот момент, когда сольется с мудростью, подобно сказанному: «Ведь тому, кто благ перед Ним, дал Он мудрость и знание, и радость» 1, а потому «Счастлив человек, нашедший мудрость». 2 Мудрость – это путь, а путь – это гармония ритмов, и любой идущий по натянутому канату акробат, и любой танцующий чечетку негр, по-своему ближе к мудрости, чем ущербный духом умник, с абсолютной точностью знающий химический состав крови, текущий в жилах акробатов и танцоров.
Абайе превосходил того славного парня, того циркового акробата и жонглера, своим внутренним ритмом. Он подбрасывал не деревянные бутылки, не бьющиеся при падении, но хрупкие яйца, требующие большей ритмической выверенности. И занимался он этим для потехи в час досуга, без постоянного и строгого режима тренировок профессионала, отдыхая от иного ритма, в который он вписал свою жизнь. В минуты чувствительности к ритмам он был не способен смешивать один с другим, как о том рассказано про него в Талмуде: «Сказал Абайе: — Если говорила мне мать: “принеси кутах”, я уже не учился». В наши дни это кушанье, «кутах», называется простоквашей, или кефиром, или йогуртом, смешанным с хлебными крошками. Когда Абайе отдавался на волю ритма своих занятий, любая, даже самая мельчайшая вещь, принадлежавшая иной волне или иной частотности, выводила его из равновесия, ибо учение не было для него внешним, чисто рассудочным занятием. Даже любимая приемная матушка, которая была единственным в целом свете близким ему созданием, своей незначительной просьбой принести ей миску тюри, сбивала его с волны размышления, точно так же, как сбила бы его той же самой незначительной просьбой с каната, по которому он шел бы в час потехи. Эта высочайшая восприимчивость к разным типам волн была связана с его внутренней чистотой, основывавшейся на чутком восприятии и разделении различных субстанций, и на неприятии всего того, что могло послужить перегородкой между ним и сущностью вещей. Чистота эта, так же, как и его внутренний ритм и бурлившая в нем радость жизни, проявилась у него уже в детстве. Еще мальчишками сидели Абайе и Равва перед своим учителем. Спросил их Раба: «Кого благословляют?» Ответили они ему: «Бога». Спросил их Раба: «А Бог где сидит?» Равва указал на потолок, что над их головами, а Абайе вышел из дома и указал на небо. Сказал им Раба: «Оба вы станете мудрецами». Различие между двумя будущими мудрецами проявилось уже в детстве. Равва, со свойственным ему абстрактным аналитическим подходом, в присущей ему логической, математической, схематической форме, указал на общее направление. В то же время Абайе, чувствовавший сущность вещей по тончайшей вибрации их волн, не мог вынести потолка, отделявшего его от сидящего на небесах Бога и создававшего помехи проходящим сквозь него волнам. Поэтому он вышел из дома, чтобы указать на источник благодати непосредственно, без всяких перегородок.
Я уже упоминал, что его приемная матушка была единственным близким ему существом на всём белом свете и, болея за него сердцем при виде великого одиночества мальчика, она вырастила для него ягненка, чтобы тот ходил с ним в отхожее место.
Ведь каждый человек одинок, особенно в отхожем месте. Он гораздо более одинок в отхожем месте, чем ему представляется в наши близорукие времена. Мальчик-сирота Абайе одновременно и осознавал, и ощущал свое бездонное одиночество в нужнике, и ягненок, которого в своей великой милости вырастила для него приемная матушка, спасал его не только от одиночества, но главным образом, от самой этой бездны – бесовской бездны.
Ангелы, сопровождающие человека на его жизненном пути, следуют за ним повсюду, куда бы он ни пошел, кроме отхожего места. Поэтому-то входящий в нужник, обращается к ангелам своим и говорит им: «Примите мое почтение, почтенные святые, служители высшего мира, окажите почтение Богу Израиля! Оставьте меня, доколе не войду я и не исполню потребность свою, и не вернусь к вам». Пока был Абайе маленьким и ягненок ходил с ним в нужник, служа для него живой связью с миром осязаемой жизни, ему приносила облегчение обычная молитва, но, когда вырос он и стал наставником Израиля, и уже не было с ним рядом ягненка, которого вырастила для него мать, осознание и ужас бесовской бездны выросли в нем настолько, что молитва эта преобразилась в его устах в вопль о помощи, ибо сказано: «Сказал Абайе: — Не следует человеку говорить этого, дабы они не покинули его и не ушли, а следует говорить: “Храните меня, храните! Помогите мне, помогите! Поддержите меня, поддержите! Подождите меня, подождите, пока войду я и выйду, ибо так свойственно человекам!”
Великий страх этот был страхом того, как бы «они не покинули его и не ушли». Папа и мама покинули его и ушли в момент его появления на свет. Когда его глазам открылся материальный мир, в них стояло смутное воспоминание об этих двух фигурах, всё более удаляющихся и поглощаемых ночью краткого дня земной жизни, и с тех пор страх, что его оставят и уйдут начал возвращаться к нему каждый раз, когда он входил в кишащий бесами нужник.
Мир полон, и пустота царствует лишь в поверхностном сознании, производящем и распространяющем красивости там, где они излишни, вроде исчерпывающе точного выражения «мир во всей его полноте». Всё мировое пространство полнится ангелами и бесами, ведь мир наш – сплошная смесь ангелов и бесов. Там, куда нет ходу ангелам, властвуют бесы. Поскольку до сего дня не проводилось никакого исследования на эту тему, мы всё еще не знаем, по какой причине или по каким причинам некоторые из нужников были особенно любимы бесами, а потому чрезвычайно опасны. Например, тот самый знаменитый нужник в Тверии, в который даже среди бела дня заходили только вдвоем.
Для того, чтобы отогнать обычного беса, нужно сказать: «Будь заточён, заточён будь, проклят, сокрушен и отброшен, Сын Грязи, Сын Мрази, Сын Праха, как Шамгез, Меригаз и Истамай!». Но бесу отхожего места, прозванному Бар-Ширикай Пандай, следует сказать: «У льва на голове и у львицы на носу нашел я его, о грядку порея молотил я его и челюстью осла колотил я его!»
Можно предположить, что именно этого Бар-Шарикай Пандая имеет в виду каббала, когда говорит о бесах, рожденных из пролитого семени. Бес, подобно всякой химере, — создание непропорциональное. В видимых химерах бросается в глаза искажение одного или нескольких членов, выходящих за рамки соразмерности или соединенных между собой вопреки принятой системе соотношений; или же в них заметно неравновесие душевных свойств. Что же до бесов, непропорциональность заключена в самом их положении по отношению к двум основным началам, из которых состоит всякое создание – к духовному и к материальному. У бесов ущербна именно материальная сторона, поскольку физический процесс их зачатия был прерван и не доведен до конца, отчего они остались и не здесь, и не там. Они не абсолютно духовны, поскольку в них изначально вложена частица материального, но и не облачены в материальное тело, ибо их зачатие не доведено до рождения. Само их бытие есть состояние боли и страдания от принадлежности и не принадлежности к обоим мирам, и неспособны они совладать с муками бесплодных и бесплотных стремлений силы, не способной, по недостатку телесности, воплотиться в реальность.
Я не располагаю никакими дополнительными сведениями о состоянии взрослого Абайе в отхожем месте, помимо составленной им молитвы. Весьма возможно, что со дня смерти ягненка, которого вырастила для него приемная матушка, он остался без единого помощника в этом мире, хотя и был женат. Жена его не стала ему помощницей, подобно жене друга его юности и постоянного оппонента в годы зрелости. Ведь сказано о жене Раввы, что она клала орех в медный кувшин и гремела им за дверью нужника, пока муж ее справлял свою нужду; когда же он возглавил ешиву, и угроза бесов еще возросла (ибо сама суть угрозы коренится в их зависти к людям), она сделала в двери нужника окошко, и держала руку у него на голове всё то время, что он там сидел.
Жена Абайе не гремела орехами в медном кувшине и не прорубала окошек в дверях нужников, чтобы положить руку на мужнину голову, оберегая его от порхающих в воздухе бесов и неуловимых пятью чувствами бестелесных вредителей. Вероятно, Абайе никогда и не просил ее об этом, и даже вполне возможно, что вообще скрыл от нее свой великий страх, рожденный вместе с ним при исчезновении тех двух фигур, всё более удалявшихся и поглощаемых ночью краткого дня земной жизни. Возможно, безмолвным был вопль его молитвы: «Храните меня, храните! Помогите мне, помогите! Поддержите меня, поддержите! Подождите меня, подождите, пока войду я и выйду, ибо так свойственно человекам!», и только уста его слегка шевелились, чтобы голос не доходил до ее ушей. Имя ее в Израиле было Хума, и была она женщиной ладной, со здоровыми инстинктами, любившей покушать всякой всячины и выпить побольше винца. В той же степени, в какой Абайе старался держать при себе всё, что находилось за пределами ее восприятия и разумения, стремился он удовлетворять все ее потребности, и в своей земной любви к ней даже поил ее вином из гигантских кувшинов, именуемых «софразин», хотя сам и не пил вина. Прежде, чем стать женой веселого и ловкого телом наставника поколения, успела она побывать замужем дважды и похоронить двух первых мужей, напрочь стершихся из ее памяти в тот миг, как услышала она смех Абайе и увидела живую пляску его мускулов, когда он одновременно подбрасывал к небесам и ловил восемь яиц так, что они не задевали одно другое. Когда же вышла она за него, то он оправдал все те надежды, которые она на него возлагала, если не более того. А желание его превосходило даже ее аппетиты, и когда стало ему ясно, что он не в силах преодолеть влечение свое также и к другим женщинам, пошел он и привязал себя к дверному засову, и предался скорби. Подошел к нему некий старец с поучением: «У всякого, в ком величия более, нежели в других, и страсти его больше, чем у других». Тем не менее, Абайе тоже не долго прожил с Хумой и отправился следом за двумя ее прежними мужьями.
Когда умер Абайе, поцеловались берега Хидекеля3. Казалось, что два берега великой реки приблизились друг к другу из-за заполнившей мост толпы, шедшей за гробом, но, подобно всякому человеку, Абайе умер в одиночестве. В огромной толпе, провожавшей лишившийся своего содержимого сосуд, шел и Равва – его оставшийся в живых друг.
По смерти Абайе, когда однажды вернулся Равва домой после заседания суда, жена его заметила, что он изменился в лице. Она приблизилась к нему, присмотрелась к нему и спросила: «Кто был сегодня в суде?» Сказал ей Равва: «Жена Абайе». Та молчала и продолжала смотреть на него, и тогда он поведал, что Хума, жена Абайе, пришла к нему, чтобы он присудил ей долю ее в наследстве покойного мужа. Равва присудил ей долю ее, и тогда она сказала ему: «Присуди мне и вино!» Равва подумал и сказал ей: «Известно мне про Нахмани4 (так все, любя, называли Абайе при жизни), что не пил он вина, а потому незаконно было бы присудить тебе также вино из его наследства». Сказала ему Хума: «Клянусь, рабби, что поил он меня из во-о-т такого сафризин!» И показывая ему, обнажила она руку, и вспыхнул свет в доме суда.
Жена Раввы не спросила его больше ни о чем и сама не проронила ни слова. Подошла она к шкафу, вытащила из него «кольфи» — штырь, которым запирается шкаф, и пошла вон из дома прямо к Хуме, и стала бить ее этим штырем. Она кричала и била ее, пока не прогнала из города. «Троих уморила и явилась уморить еще!» — кричала она.
Если бы одному из наших современников, профессионалу надгробных речей, потребовалось описать смерть Абайе, он непременно сказал бы, что тот пал жертвой на алтаре любви. Так или иначе, совершенно ясно, что Абайе целиком и до конца вписался в общий ритм жизни и смерти.

1 Коhелет, 2:26
2 Мишлей, 3:13
3 Хидекель – река Тигр в Вавилонии.
4 Нахмани – Мой утешитель.

Перевод с иврита: НЕКОД ЗИНГЕР

Джеймс Кугел: ДВА ВВЕДЕНИЯ В МИДРАШ

In ДВОЕТОЧИЕ: 12 on 24.07.2010 at 21:42

1.
В Библии есть несколько алфавитных псалмов, то есть, псалмов, в которых каждая строка или группа строк начинается с новой буквы еврейского алфавита. Один из таких псалмов – 145, но, по какой-то причине, стих, который должен был начинаться с буквы нун, в нем отсутствует. Не потерялся ли он каким-то образом при переписке? Раввинистическая традиция дает другой ответ: Давид, автор псалмов, намеренно пропустил его.

«Почему в сто сорок пятом псалме отсутствует стих на букву нун? Рабби Йоханан объяснил это тем, что с этой буквы начинается падение Израиля, ибо сказано (Амос, 5:2): «Пала, (нафла) вновь не встанет дева Израилева». Но на Западе (то есть, в Земле Израиля) мудрецы решают этот вопрос так: «Пала, вновь не [падет]; встань, дева Израилева!» Рабби Нахман бар Ицхак сказал: — Давид, вдохновленный духом святости, [пропустив стих на букву «нун»], добавил следующий стих: «Поддерживает Господь всех падающих и выпрямляет всех согбенных».

Знакомые с раввинистическими толкованиями, безусловно, могут проследить ход этих рассуждений, но для непосвященных потребуются некоторые разъяснения. Факт отсутствия стиха на букву нун соединился в сознании рабби Йоханана с другим обстоятельством. Случилось так, что одно из самых страшных пророчеств во всей Библии – заявление Амоса о том, что падение Израиля будет непоправимым и вечным, также начинается с этой буквы. Это, утверждает рабби Йоханан, не простое совпадение: Давид, писавший задолго до Амоса, но провидевший будущее, намеренно промолчал на букве нун из-за ужасных слов Амоса. К широко распространенному суждению рабби Йоханана рабби Нахман бар Ицхак добавил другое, еще более далекоидущее, наблюдение: стих того же псалма, который должен был следовать за отсутствующим стихом на букву нун, а теперь занимает его место, также говорит о падении. Но вместо того, чтобы сообщить, что Израиль пал и больше не поднимется, он сообщает, что Бог поддерживает всех падающих. То есть, говорит рабби Нахман, Давид не только предвидит падение Израиля, но затем и утверждает, что оно будет лишь временным и, всматриваясь в далекое будущее, провидит возрождение, заявляя: «Господь поднимает всех падающих».

Этот мидраш удивителен не только тем, как, решая одну проблему (отсутствие стиха на букву нун), он разрешает и другую (страшные слова Амоса), но и в более общем смысле – тем, как эта экзегеза славит канон, цельность и полифоническое единство всего Писания, позволяя древнему тексту прямо обращаться к современности. Вскоре мы рассмотрим всё это подробнее, но, для начала, обратим внимание на анонимное сообщение о том, что на Западе (то есть, в Палестине, в противовес вавилонским центрам еврейской учености) в стихе Амоса изменяют синтаксис, читая его следующим образом: «Пала, вновь не [падет]; встань, дева Израилева!» Это — также типичный для мидраша ход, хотя, возможно, он и не столь утонченно интеллектуален, в сравнении с остальными составляющими нашего отрывка. На самом деле, он вызывает грамматическую проблему, поскольку слово кум в оригинальном тексте Амоса (ло тосиф кум – «вновь не встанет»), чтобы полностью соответствовать новому смыслу, должно было бы принять иную форму: куми – повелительное наклонение женского рода. Но, несмотря на грамматическое несоответствие, замена: «пала, вновь не встанет дева Израилева» на «пала, вновь не [падет]; встань, дева Израилева!» представляется совершенно уместной pars pro toto в контексте такого явления, как мидраш. Ибо, взятый отдельно, первый стих, так же, как другие в этом роде, мог прозвучать смертным приговором религии Израиля. Бог Израиля, тот самый Господь, который решает его политическую судьбу на все времена, посылал пророков, чтобы сообщать народу свою волю. Сказанное ими было непререкаемым, согласно провозглашенному Господом: «Не возвратится [слово Мое] ко Мне пустым, но сделает то, чего желал Я» (Йешайа, 55:11). Иными словами, приговор окончателен: Израиль больше не поднимется. Но как может еврей, живущий на своей родине через века после того, как было сделано это заявление, и стремящийся держаться пути своих предков, еврей, всё самоощущение которого и всё восприятие собственного народа были столь явно очерчены Писанием и столь неразрывно связаны с этим «Израилем», примирить этот стих со своей собственной религиозностью и со своими надеждами на будущее (вместе с другими пророчествами – пророчествами об избавлении, которым, согласно его твердой вере, еще предстояло сбыться)? Знаменательно то, чего он не делает. Он не спорит, утверждая, что слова, произнесенные Амосом, нужно понимать в контексте своего времени; он также не старается ограничить это пророчество на вполне реальных географических основаниях (ибо «Израиль» означает здесь Северное Царство и не касается Иудеи и иудеев); и еще он не призывает себе в союзники Божественную прерогативу отменять тяжелые приговоры и посылать новые послания, подобные словам надежды и утешения в пророчествах Йешайи и Йермейи. Его выход из положения одновременно и менее реалистичен, и менее релятивистичен: он немедленно обращается к самому тексту и, поскольку записанный текст не содержит знаков препинания, попросту произносит те же самые слова таким образом, чтобы дать им возможность сказать прямо противоположное тому, что имел в виду Амос. Послание отчаяния превращается в этот безграмотный громкий призыв: «Встань, (в мужском роде) дева Израилева!»

Тут возникает критический для всей нашей темы вопрос: чего тем самым достигает наш толкователь? Не является ли для него очевидным, что он совершает несправедливость по отношению к тексту, переворачивая его, чтобы сказать нечто противоположное? Адепты мидраша возразят на это, что Божественный глагол существует вне зависимости от обстоятельств и непосредственных интенций, короче говоря: текст есть текст, и любое скрытое значение, которое может быть в нем обнаружено, попросту уже заложено в нем, будучи частью Божественного плана. Но такая аргументация, точно соответствующая раввинистистическому подходу, сама по себе слишком слаба в нынешней ситуации. «Встань, дева Израилева»?! Это напоминает старинную шутку преподавателей латыни: «Mea mater sus est mala». (Обычный шестнадцатилетний ученик, которого попросили перевести эту фразу, слегка смущаясь, мямлит: «Моя мать, э-э-э… плохая свинья». Таково очевидное значение этих слов. Но «mea», «est» и «mala» имеют и другие, менее распространенные значения. Поэтому учитель орет: «Нет, тупица ты этакий! Это значит: «Mea, mater» — «иди, мама», «est mala» — «свинья ест яблоки!» Чтобы я тебя больше не видел и не слышал, пока ты не научишься выказывать матери больше почтения!») Но то, что в школе — не более чем шутка, является краеугольным камнем раввинистической экзегезы. В этом кроется момент, которого мы надеемся со временем коснуться: часто в мидраше присутствует элемент определенной шутливости. Основной предмет этой шутки – диссонанс между религией раввинов и той книгой, из которой она, предположительно, вытекает, а также диссонанс между предполагаемым единообразно-гармоничным посланием, содержащимся в этой книге, и ее реально фрагментарными и непоследовательными компонентами. Мидраш — идеальное выражение раввинистической теологии — неизбежно является в чем-то ироничным и в то же время невероятно серьезным. Кум бетулат исраэль – это действительно забавно – черный юмор узников текста и, одновременно – искренняя надежда целого народа.



2.
Биография автора мидраша вполне могла начинаться в конце библейского периода, в последние несколько веков перед новой эрой. Но его подлинная генеалогия восходит к гораздо более ранним временам, к периоду великих пророков Израиля, и стоит рассмотреть эти ранние истоки, чтобы наилучшим образом представить себе его собственное существование. Начала израильской традиции пророчества и сами по себе слишком размыты и спорны, чтобы о них можно было сказать вкратце. Современные исследования сконцентрировались на том факте, что, с одной стороны, функции фигур, которые текст определяет как «пророков» (хотя даже здесь терминология варьируется), иногда заметно разнятся, а с другой стороны, обязанности пророка частично совпадают с другими функциями в Израиле, ранее представлявшимися весьма далекими от пророческих: священника, судьи, учителя мудрости, царского советника и так далее. Пророчество на Севере было отличным от пророчества на Юге, а пророчество в своих истоках, если можно говорить в таких понятиях, отличалось от пророчества в период его расцвета – от «классического» пророчества великих израильских пророков-писателей. Но даже «классическое» пророчество не было постоянным, и перед вавилонским изгнанием — в период своего наивысшего расцвета, оно уже носило некоторые черты, характерные для того поворота, который произошел в нем во время и после этого изгнания. Речь пророка всегда была могущественной и эффективной; о нем можно сказать то же, что было сказано о восточном прорицателе Валааме: «Кого благословишь ты, тот благословен, а кого проклянешь – тот проклят» (Числа, 22:6). В Израиле это демонстрировало особую связь пророка с Богом: его слова были воплощением Божьей воли и, следовательно, на него можно было положиться в объявлении Божественных планов и предпочтений в делах Его народа. Но, однажды произнесенные, эти слова начинали жить в будущем, ибо Божественные приговоры иногда требовали времени, прежде чем приводились в исполнение. И тот, кто желал знать, какова была Господня воля, должен был не только повиноваться словам, изреченным пророком «из среды твоей» (что, однако, всё более затруднялось ретроспективным размышлением о ложных пророчествах), но и тщательно исследовать слова пророков прошлого – людей, освященных традицией и известных тем, что истинно провозглашали слово Божие. Сами пророки вторили своим предшественникам или современникам, и иногда вполне сознательно строили свои слова вокруг широко известного раннего высказывания. Один такой знаменитый случай – отклик на стих Йермейи: «Слова Твои были найдены, и съел я их, и стало слово Твое радостью для меня и отрадой сердцу моему» (Йермейа, 15:16) в книге Йехезкеля (2:7-3:3). Это также несколько гротескная модель того, чем становилось слово Господне:
«И ты [, Йезезкель,] скажешь им слова Мои, будут они слушать или откажутся, ибо мятежны они. Ты же, сын человеческий, слушай то, что Я говорю тебе, не будь мятежен, как этот дом мятежный; открой рот твой и съешь то, что Я даю тебе. И увидел я, вот – рука простерта ко мне, и вот – в ней свиток книжный. И Он развернул его предо мною, и он исписан снаружи и внутри, и написано на нем: “Плач и стон, и причитание”. И Он сказал мне: сын человеческий! То, что пред тобой, съешь, съешь свиток этот и иди, говори дому Израиля. И открыл я рот свой, и Он дал мне съесть свиток этот. И Он сказал мне: сын человеческий! Чрево твое напитай и внутренность твою наполни свитком этим, который Я даю тебе. И я съел его, и был он во рту моем сладок, как мед».
Словно ребенку за столом, Йехезкелю велят: «То, что пред тобой, съешь!» И его согласие перед лицом того, что выглядит совершенно не перевариваемой пищей, делает его образцом послушания, в полную противоположность «мятежным» субъектам, к которым ему надлежало обращаться. Но особенно поразительна сама еда – слово Божие! Уже в стихе Йермейи можно уловить оттенок расплывчатости, которую приобрел пророческий сценарий: слова Господа просто появились, «были найдены» (слова, сказанные о прошлом? обращенные непосредственно к Йермейи?). И Йермейа не просто передает, но «поедает» их. Они питают его, готовят его к выполнению задания («ибо я призван именем Твоим»), и возможно, они будут связаны с его миссией только таким образом, каким всякая еда, которую мы едим, связана с тем, что мы делаем и говорим, — они дают ему силу говорить и действовать. Но как важно, что у Йехезкеля речь Бога уже стала текстом! Сам акт съедения Божьего слова теперь требует невозможной «покорности» и самоконтроля – проглатывания реального свитка, без того, чтобы затем просто «выплюнуть его, но переварить дважды непереваримую вещь – книжный свиток, к тому же, свиток “плача и стона, и причитания”, и найти его (о, как оплачивается послушание!) не горьким, но сладким, как мед.

В изгнании и, в еще большей степени, после него, слово Божие сделалось текстом, становившимся тем более почитаемым, чем больше желтел, бурел и растрескивался пергамент. Ибо слово, которое было живым в среде Израиля, теперь, в восстановленной провинции Иудея, оспаривалось. Множились самозванные пророки и искатели знамений, и некоторые уже мечтали о том времени, когда «устыдятся пророки – каждый видения своего, когда прорицать будет, и не будет надевать власяной плащ, чтобы обманывать; и скажет: не пророк я, земледелец я» (Захария, 13:4-5). Это отношение шло рука об руку со своей полной противоположностью, бывшей, в сущности, его следствием, — с надеждой на возрождение истинного пророчества, когда Элия вернется на землю (Малахи, 4:5) или дух Божий распространится на весь народ: «И будут пророчествовать сыны ваши и дочери ваши, старцам вашим будут сниться сны, юноши ваши будут видеть видения» (Йоэль, 3:1). Ибо истинное слово теперь было отдаленным, книжным.

Примечательно, что мотив свитка пережил еще одну последнюю, даже более многозначительную, модификацию:

«И снова поднял я глаза и увидел: и вот свиток летящий. И сказал он мне: что ты видишь? И сказал я: вижу я свиток летящий, дина его – двадцать локтей, а ширина его – десять локтей. И сказал он мне: это проклятие, исходящее на лицо всей земли, ибо всякий крадущий отторгнут будет, как (написано) с одной стороны, и всякий клянущийся (ложно) отторгнут будет, как (написано) с другой стороны. Я извлек его – слово Господа Воинств – и придет оно в дом вора и в дом клянущегося ложно именем Моим, и пребывать будет оно в доме его, и истребит его, и дерево его, и камни его» (Захария, 5:1-4).

Здесь пророку уже не дано прикоснуться к Божественному слову, оно не входит в его рот даже в виде еды, но он видит его пролетающим мимо – гигантский свиток (возможна ли бóльшая буквализация «слова Божьего в действии»?) – о котором пророк может лишь свидетельствовать: его назначение – разрушить дом воров и нечестивцев, отплатить за нарушение того, что также было многократно записано – Декалога. Но, если этот текст представляет собой некую форму исчезновения или опосредованности собственной мощной речи пророка, он имеет также и позитивную сторону. Ибо здесь Писание — действующая сила. Записанное слово, которое летает, подобно «ангелу Господню» в Пятикнижии, перенося Божьи постановления, даже способно навлечь физическое разрушение на тех, кто вызвал Божий гнев.

В таком мире дееспособных текстов – sub specie divinitatis – посредниками между Богом и человеком неизбежно становятся знатоки старых свитков, толкователи документов, софрим, книжники и переписчики. И вскоре уже чтение не было просто чтением. Ибо слова Господа, чьи простота и однозначность были некогда столь очевидны, что нужно было быть слепым и глухим, чтобы не воспринимать их (по выражению Амоса: «Лев зарычал – кто не затрепещет? Господь Бог изрек – кто не станет пророчествовать?» (Амос, 3:8)), теперь требовали тщательного изучения и проверки, чтобы быть понятыми. Тот же самый автор алфавитного псалма, который торжествует в мире Писания (Псалмы, 119), вместе с тем, бесконечно молится о правильном восприятии и знании, чтобы понимать его, о помощи в постижении его «тайн»:
«Вразуми меня, чтобы я мог жить», «Вразуми меня по слову Твоему». Ничто не было очевидным. Деяния Господни, то есть, сообщения о них, должны быть во всех деталях «истолкованы любящими их» (Псалмы, 111:2). Те, кому суждено было заниматься этими токованиями, во многом были последователями пророков, новыми носителями слова Божьего и, подобно пророкам, зависели в этом от своего рода Божественного вдохновения.

Это наиболее явственно представлено в первой части книги Даниэля, основной темой которой является интерпретация. Даниэль, конечно, «читатель» снов (сны подобны текстам), но как удивительно, что, в отличие от Йосефа, от него требуется не просто истолковать значение сна, но сначала пересказать сон сновидцу (Даниэль, 2)! Впоследствии (Даниэль, 5) его вызывают не только для того, чтобы он истолковал надпись, написанную на стене дворца, но, прежде всего, для того, чтобы разобрать ее не поддающееся расшифровке письмо и, таким образом, получил возможность произнести свое загадочное пророчество. Оба свойства представляют ту же самую основополагающую идею: интерпретация начинается с того, что интерпретатор воспроизводит сам текст, ибо текст этот, будь то сон или надпись, сам по себе является Божьим даром, заново пожалованным интерпретатору; правильное понимание неотделимо от самого пророчества. Именно такому интерпретатору должен быть открыт «правильный» смысл простой речи Йермейи о продолжительности изгнания и подчинения (Йермейа, 25: 11-12, 29:10). «Семьдесят лет» означали «семьдесят семилетий» (Даниэль, 9:24). В другом месте, после того, как его толкование сбылось, Даниэль выражает благодарность Богу, но это славословия криптографа:

«Да будет благословенно имя Божье во веки веков, ибо мудрость и сила – у Него! Он меняет времена и сроки, свергает царей и возносит их, дает мудрость разумным и знание, способным понимать. Он открывает глубокое и сокровенное, знает то, что во мраке, и свет обитает с Ним» (Даниэль, 2:20-22).
И когда он, в конце концов, получает приказ умолкнуть, нас уже не удивляет та форма, которую принимает этот приказ: «Ты же, Данииэль, скрой слова эти и запечатай книгу эту до конца срока».

Боговдохновенный интерпретатор, последователь великих пророков, уже владеет Писанием, даже несмотря на то, что акты исключения и подгонки, известные как канонизация, еще не завершены. То есть, он не только владеет сакральными текстами, но святость приписывается им в их вечности: «древние слова» были приняты как Писание. Стих «Велики деяния Господни, истолкованы они любящими их» многое говорит нам о ранних стадиях существования библейских авторитетов, глубоко укорененных задолго до выработки окончательного канона. Но мидрашист как таковой всё еще не существует, или, говоря осторожнее, прото-мидрашист существует вместе с другими, которые, хоть и разделяют его благоговение перед текстом, неизбежно обратятся в другую сторону.



3.
То, что Бог Израиля является Богом истории – достаточно общее место. Хотя крайности такого направления мысли подверглись в последнее время справедливой атаке (безусловно, справедливо, что «историческое мышление» может быть обнаружено в рассуждениях соседей Израиля по поводу богов, так же, как одинаково справедливо и то, что элементы «циклического мышления» заметны в израильских установлениях и текстах), интересно наблюдать масштабы, в которых, особенно в относительно ранних библейских текстах, власть Бога проявляет себя в единовременных событиях, которые, случившись, навсегда меняют положение вещей. «Рабами были вы в Египте, Я вывел вас оттуда; теперь вы свободные люди». Это настолько соответствует нашему собственному ощущению времени, что нам трудно вообразить себе иное, в котором всё настоящее участвует в процессе возвращения и повторения, а всё уникальное и единичное, всё, что не может черпать свою реальность из великих циклов, тем самым несущественно. Но этот иной взгляд на время (и это не единственный взгляд, но целый спектр взглядов), эти понимания времени, в которых мировые события не так уж строго разделены в созерцании вечно возвращающегося, действительно, настолько широко распространены в мире и в истории человечества, что чувство времени, определяемое как «библейское» (на котором основано не только убеждение в том, что сама история, то, «как всё происходит», является исключительно продуктом единой всемогущей воли, но вместе с тем, это особенно израильское чувство логического следствия, неослабевающее сознание того, как события прошлого создают настоящее), такое восприятие времени становится в широкой перспективе не только оригинальным, но даже несколько странным. Повседневная действительность является настолько точным отражением прихотей ее Создателя, что инерции тут не существует, ничто не обязано продолжаться само собой: солнце может остановиться на своей орбите, если это требуется (Йеhошуа, 10:12-13), реки или моря превращаются в сушу по Божьему указанию:

«Луки героев ломаются, а слабые перепоясываются силою.
Сытые за хлеб нанимаются, а голодные голодать перестали;
Даже бесплодная может родить семерых, а многочадная изнемогает.
Господь умерщвляет и оживляет, низводит в преисподнюю и поднимает.
Господь делает нищим и обогащает, унижает и возвышает»
(Шмуэль I, 2:4-6).

В таком мире, последствия, действительно, превращаются в обсессию. Довольно легко с благодарностью принимать то, что солнышко сияет или идут дожди, что Израиль побеждает, но как можно просто быть терпеливым в темноте, в засухе или в поражении, ждать, когда всё станет лучше, когда явно существует причина, не искупленный грех, источник проклятия в среде народа? И поэтому, человек начинает искать причины в своей среде и в своем прошлом. И если, несмотря на все усилия, условия не улучшаются, какой остается сделать вывод, кроме того, что искупление не было достаточным, или что грешники продолжают свои темные дела и ныне, или что накопились столько прошлых проступков, что это вызвало долго сдерживавшийся затяжной гнев Божий?

Примечательно, что книга Коhелет, сравнительно поздно включенная в библейский канон, демонстрирует очень мало этого чувства логического следствия. Для ее автора солнце восходит просто потому, что это часть круговорота вещей (Коhелет, 1:5); оно восходит только для того, чтобы зайти и пройти под оборотной стороной земли туда, где оно взойдет снова. Даже течение речных вод, которое для других представляло собой образец вечно изменяющейся, вечно неповторимой Вселенной, для Коhелета – только другой пример того, что не подвержено изменению. Реки текут так, как они всегда текли и будут течь к морю, ибо «что было, то будет, и что творилось, то будет твориться». Здесь не место примерять различные возможные влияния на автора этой книги в связи с его уникальной концепцией вещей. Стоит, разве что, отметить то обстоятельство, что его книга, как уже говорилось, поздняя – возможно, появившаяся не ранее четвертого века до новой эры. И поэтому, ее «чувство времени» не является настолько уникальным, как это иногда утверждается. Ибо множество «книг мудрости», особенно позднего периода, носит подобный характер. Само время, похоже, стало меняться к концу библейского периода, и в Израиле стал усиливаться еще более разительный в своем ощущении повтора тип письма – «апокалиптический».
Апокалиптические книги (и здесь следует для точности заметить, что речь идет не столько об «апокалиптических элементах» в таких поздних библейских книгах, как Захария и Йоэль, сколько о корпусе зачастую анонимных «апокалипсисов», то есть, «откровений» как таковых, а также о «заветах» и других писаниях, возникших в конце библейского периода), эти книги воспринимают участие Бога в истории одновременно и как более распространенное, и как более отдаленное, чем это изображалось в более ранних библейских рассказах. «Тот, кто от начала призывает поколения» (Йешайа, 41:4), устроил всё заранее. И именно этот порядок и, конкретнее, «последние события» в истории обнаруживает апокалиптик за вуалью загадочных символов и полной намеков нумерологии. Он сам живет во времена «последних событий», и это его интенсивное восприятие их как времен раскрытия заранее запланированной последовательности, часто ведет его к детальным описаниям настоящего и непосредственного будущего в форме «предсказаний», сделанных много раньше тем или иным древним персонажем.

Это может показаться слишком линеарным пониманием вещей, но широко известная характеристика этой литературы состоит в том, что “Конец времен является началом времен», и в том, что, подходя к концу, история повторит или разыграет заново времена своего начала. Здесь мы имеем дело с чем-то не только циркулярным, но иногда также и цикличным, ибо создается впечатление, что даже Бог не вполне свободен действовать по собственной воле, но должен всегда вмешиваться только так, как в прошлом, пользуясь одинаковыми формами катаклизма и избавления. Более того, типологические интерпретации Писания, в которых такие события, как Потоп или Исход становятся эксплицитными типами великих эсхатологических событий, или уже происходивших, или обязанных вскоре произойти, являются еще более яркими примерами того же типа мышления. Действительно, все три емкие характеристики данной литературы: эсхатологическая направленность, псевдоэпиграфические формы и типологическое использование Писания, воплощают единую всеобъемлющую задачу проецирования библейского прошлого на настоящее, с тем, чтобы наделить настоящее совершенно таким же Богозаданным качеством, которым обладало прошлое, по крайней мере, насколько о том свидетельствуют библейские тексты.

Помимо нагнетания чувства конца, были иные пути придания настоящему некоего библейского накала. Такое болеутоляющее средство, как архаизация иврита в книге Эстер или стилистическая «антологизация» иврита в кумранских hодайот, или, в целом, все архаические детали и стили великого множества постбиблейских сочинений, свидетельствуют о том же самом стремлении одеть современную им действительность в библейские облачения.

Аллегоризованная Библия александрийского иудаизма по-своему достигала того же. Ибо, сколь бы аллегоризация Гомера и Гесиода не служила целям апологетики, оправдывая жестокие сцены и описания и помогая приписать этим древним авторам философские техники позднейших эпох, принципиальной целью аллегоризации Библии, предпринятой Филоном Александрийским и его предшественниками, была де-партикуляризация текста. Эти мелкие детали семейной и племенной истории, географические детали, собственные имена и т.д., и т.п., которые уточняют нарратив Пятикнижия, были основным объектом деятельности Филона, как раз потому, что само их присутствие в книге Бога призывало к какой-либо интерпретации. Понимаемые буквально, они казались, сколь бы ни были достоверны, слишком тривиальными, слишком партикулярными для Божественной речи. Таким образом, для Филона, Библия, в ее высшей форме, была книгой всех времен и мест. Происшествия израильской истории становились событиями душевной реальности, заново разыгрываемыми в духовной жизни человека, а ближневосточная география становилась духовной картой мира, позволяющей Господнему повелению, данному в Уре Аврааму и компании, стать таким, каким оно предстает в пересказе Филона:

«Так перестаньте же вмешиваться в дела небесные и поселитесь, как Я сказал, в себе самих; оставьте собственное мнение, [которое представляет] земля Халдейская, и переберитесь в Харан, в место осознания смысла, в телесную обитель понимания. Ибо Харан означает: «дыра», а дыры суть фигуры отверстий для проникновения смысла».

Но, вместо того, чтобы попросту соединить все подобные тенденции в одну (поскольку, как раз напротив, очень важно различать их), следует видеть в самом их существовании симптомы общего стремления. Это стремление соединить собственный мир с миром Писания, найти некий способ пребывания в якобы библейской реальности, указывает на нечто основополагающее в поздне- и пост-библейском «чувстве времени», в котором мир настоящего уже не был сонаправлен библейскому, и простой библейский, «причинно-следственный» взгляд на Божьи деяния уже невозможно было линеарным образом распространить на современную историю. Ибо Божественная манипуляция событиями, казавшаяся столь явственной во время оно, после возвращения из вавилонского изгнания всё более и более ослаблялась. Какая подоплека могла быть обнаружена за перипетиями последних взлетов и падений Иудеи? Указ Кира и само возвращение были явственными признаками подъема, но за ними последовали годы борьбы и разочарования. Неполнота восстановления Израиля и прерывающиеся попытки отстроить храм, безусловно, демонстрировали упадок, хотя последние, в конце концов, достигли успеха. Сегодня триумф Эзры и Нехемии, а завтра – греческое завоевание, смена Птолемеева правления диктатурой Селевкидов, успешное восстание, независимость, вырождение, новое завоевание — как всё это могло сочетаться с неким высшим порядком? История, похоже, более не содержала прежнего простого послания, и мы, возможно, не ошибемся, предположив, что «цикличные», в разнообразных смыслах, взгляды на время, воплотившиеся в столь несхожих книгах, как Екклезиаст и апокалипсисы, равно демонстрируют переход от библейской причинно-следственной модели к чему-то менее линеарному, одновременно с этим стремясь не обесценить истину Писания. (В каком-то смысле, идеальное, поэтическое выражение этого – вышеупомянутая даниэлева «интерпретация» семидесяти лет изгнания, предсказанных Иеремией. Ибо идея «годовых недель» содержит это странное апокалиптическое ощущение времени, с которым обращаются, как с колодой карт, делящейся на масти и группы. И, тем не менее, интерпретация Даниэля демонстративно нацелена на помещение настоящего под покров библейского пророчества, подтверждая истинность прежней интерпретации слов Йермейи, а затем указывая на настоящее как на предсказанное в них будущее.)

Итак, нечто парадоксальное произошло с упорным библейским ощущением единичного развития событий, вечно нового развертывания Божественного плана: всё это временнóе пространство, которое было библейской историей, оказалось словно заключенным в скобки. Библейское время было иным временем, не распространяющимся на позднейшие события, и всё же, ввиду своего особого характера, постоянно готовым наложить свой отпечаток на настоящее. Библейское время оставалось непреходящим фоном. Само чтение Торы приняло, в конце концов, цикличную ежегодную форму: Творение, Исход, Синайское откровение и смерть Моше стали регулярными происшествиями, а в конце цикла свиток, переместившийся с одного веретена на другое, перематывался обратно, возвращаясь в свое начальное состояние. Собственно библейская историзация циклических сельскохозяйственных праздников теперь стала ре-циклизована. Само превращение Торой шалашей праздника жатвы в историческую аллюзию, в напоминание о том, «что в кущах поселил Я сынов Израилевых, когда вывел их из земли Египетской» (Ваикра, 23:43), стало всего лишь инцидентом в литургическом цикле годичных чтений, бесконечно возвращающейся серией исходов и странствий в пустыне, сопровождавших течение человеческой жизни.

Итак, это решающий фактор в ментальности всех ранних экзегез. Ибо, когда произошедшее в Писании происходит опять и опять, разворачивается снова и снова, это случается потому, что Библия – это вовсе не «прошлое». Ибо, если бы она была прошлым, ее ощущение времени, безусловно, нуждалось бы в непрерывном продолжении в нашем собственном времени, и нам пришлось бы жить внутри серии подобных богоявленных событий, чтобы весь поток времени от Авраама до наших дней мог составить одну простую, последовательную историю. Поскольку дело больше так не обстоит, библейское время становится «иным» — оно становится миром, совершенно отдельным от нашего, но постоянно пересекающимся с ним посредством только что рассмотренных стратегий. Последние авторы и редакторы Библии, сколь бы они ни были убеждены в Божьей воле и в Его абсолютной власти над историей, видели в освященных текстах прошлого нечто гораздо большее, чем простые записи Божьих деяний или записи Его былых заявлений. Они видели Писание, и именно это видение было передано первым библейским толкователям.

Обратив внимание на эти общие черты, важно, однако, указать на существенное различие между мидрашистским подходом к Писанию и некоторыми другими упомянутыми подходами, особенно в связи с их различиями в восприятии времени. Так, для аллегориста, как мы видели, время Писания и настоящее время снова становятся непрерывными, в том смысле, что события души, изображенные в Писании, применимы ко всякому человеку в его собственной жизни. То есть, Бог действует сейчас так же, как действовал всегда. Просто Его отношения с душой человека были изображены в деталях израильской истории и закона, но их существенное время поистине вечно и не специфично, следовательно, продолжается в нашем духовном настоящем. Для апокалиптика время Писания и настоящее время также снова становятся непрерывными, хотя и в несколько ином плане: широкая поступь Божественной активности в библейском прошлом на самом деле снова возникает в настоящем, и ее приметы способны заслонить все смутные, непоследовательные детали промежуточных лет. Бог действовал и действует снова или уже готов действовать. Более поздний, раввинистический, иудаизм может показаться равно «эсхатологичным», ибо с каждым уходящим днем он ожидает появления помазанника Божьего и наведения порядка в истории. В этом смысле, он кажется имеющим много общего с апокалиптиками. Но это никак не связано с установками его экзегезы (хотя изрядная часть его содержания связана с мессианскими темами). Ибо мидраш, в противовес «Кумранскому пешеру» и прочим «политическим» толкованиям, в целом видит Писание как мир в себе, без прямой связи с нашими собственными временами. Как выразил это один из критиков: «Бог действовал (в прошлом), будет действовать (в эсхатологическом будущем), но не действует в промежутке между ними». Мессианство, сколь бы важным оно ни было, никогда не становится мостом между библейским прошлым и настоящим мидрашиста. Такой мост, если он вообще существует, это мост закона: Библия одушевляет настоящее как источник тех практик, которые применяют евреи, чтобы «прилепиться» к ней. Но не существует моста между библейским временем и нашим. Бог действовал и будет действовать, но ныне Его активность сведена к величественной роли царствования. Он ответственен за всё, но перепады политической и повседневной жизни, подчиняясь Его власти, обычно не подвергаются Его инспекции. В мидраше Библия становится, как уже отмечалось, миром в себе. Мидрашистская экзегеза – путь в этот мир; она не стремится ни смотреть на реальность нынешнего дня сквозь библейские очки, ни находить отсылки к библейским пророчествам в современных происшествиях или отсылки к повседневной жизни души в библейских аллегориях. Вместо этого, она просто подавляет настоящее; время Библии важно, в то время как настоящее – нет. И поэтому она приглашает читателя перейти в доступный ему мир Писания.



4.
Итак, мидрашист имеет много общего с упомянутыми здесь более ранними экзегетами, и вместе с тем, несколько вещей отличают его от них. Не стоит недооценивать эти общие вещи, ибо все вместе они указывают на действительно важные темы: на саму идею Библии, то есть, одновременно и на установление особого характера Божьей речи (и, следовательно, на необходимость интерпретации), и на утверждение презумпции Писания, превращающего всё разрастающийся корпус священных книг в единый, унифицированный фонд Откровения. Эти черты могут показаться слишком общими и слишком очевидными для того, чтобы продолжать оставаться насущными, но, как показала пост-ренессансная экзегеза, они являются решающими для самого бытия Библии. Любая экзегеза, которая отклоняется от них, подрывает единство и сакральный характер Библии, в конце концов превращая ее в другую книгу или, скорее, собрание книг. В связи с этим, стоило бы перескочить на несколько веков вперед и сконцентрироваться на более специализированной и высокоразвитой отрасли этой экзегетической тенденции, а именно, на настоящем мидраше, в том виде, в котором он дошел до нас в литературе танаим и амораим.

Существует множество современных трудов, пытающихся дать определение мидраша, и мы ничего здесь не достигнем, попытавшись свести эти усилия к нескольким фразам. Однако, перефразируя сказанное в одной новой книге по поводу определений иронии, можно было бы заметить по существу, что, поскольку эти исследования уже не определили мидраш во всех деталях, довольно бессмысленно снова не определить его здесь. Достаточно сказать, что еврейское слово мидраш лучше всего переводится как «изыскание», если принять во внимание значение корня дараш – «расспрашивать», «расследовать» и, возможно, так же предполагается, что результаты этого изыскания, почти по определению, изысканы, то есть, несамоочевидны, непрямолинейны, иногда надуманны. Это слово использовалось равно и для определения процесса интерпретации, и для плодов этой интерпретации, широко применяясь и для обозначения коллективного корпуса всех подобных интерпретаций (Мидраш Раба и т.д.). По сути, мидраш – это не жанр интерпретации, но интерпретационная установка, способ чтения священного текста, и мы будем использовать его в этом широком смысле. Жанры, в которых проявился этот способ чтения, включают интерпретационные переводы Библии (такие, как ранние арамейские таргумим), пересказы библейских отрывков и книг (такие, как обнаруженный среди свитков Мертвого моря апокриф книги Бытия или средневековая Сефер hа-яшар), проповеди, поучения, экзегетические молитвы и стихи, и прочие синагогальные произведения, и, конечно же, великие стандартные своды еврейской экзегезы – мидраши танаим, нарративные части Мишны и Гемары, собрания персональных драшот, составленные по историческим, экзегетическим или иным принципам, средневековые комментарии к Библии и другим текстам – короче говоря, почти всё, что составляет классическую и, в значительной степени, средневековую еврейскую литературу. Не удивительно, что это может произвести впечатление чрезмерного разброса, ибо, по сути, мидраш представляет собой не менее, чем фундамент всего раввинистического иудаизма, и столь же разнообразен, как само еврейское творчество.

Таким образом, мидраш – это особый род изысканного толкования Писания, проявляющийся в самых различных контекстах. Помимо такой широкой и, увы, не слишком полезной, общей характеристики, есть, пожалуй, еще две черты мидраша, которые обязаны быть упомянуты во всяком обзорном введении. Первая состоит в том, что мидраш чаще всего сфокусирован на том, что можно обозначить как поверхностные неправильности в тексте: изрядную долю времени он занят, в широком смысле слова, проблемами. Отсутствие стиха на букву нун в алфавитном сто сорок пятом псалме, теологически проблематичное заявление пророка Амоса или, даже, простое противоречие между отрывками (например, две несколько различные версии одного и того же закона), слово, производящее впечатление не вписывающегося в контекст, или просто необычное слово, или необычное написание знакомого слова – вокруг всех этих неправильностей, способных заставить читателя споткнуться в его следовании по библейской стезе, мидраш наращивает оградительные насыпи, призванные одновременно не дать читателю упасть и, в то же самое время, украшающие дорожку материалом, взятым со стороны, и создающие некий дополнительный подъем. Или, используя более подходящий, хоть и несколько банальный образ, можно сказать, что неправильность в тексте – эта та песчинка, которая настолько не дает покоя устрице мидраша, что она формирует вокруг нее жемчужину. Довольно скоро, поскольку жемчуга были оценены по достоинству, мидрашисты начинают выискивать неправильности и помехи, и в более поздних мидрашах содержится немало материала, весьма отдаленно связанного с реальными «проблемами». В действительности, подобно многим современным проповедникам, мидрашист иногда обнаруживает признаки того, что он сперва придумал решение, и лишь затем отправился на поиски проблемы, к которой его можно было бы применить. Несмотря на это, решающий проблемы подход помогает пониманию фокуса многих мидрашей.

Другая фундаментальная и даже более основополагающая черта состоит в том, что мидраш — это экзегеза библейских стихов, но не книг. Для мидрашиста основной единицей библейского текста является стих — пасук, именно его он старается толковать и, можно утверждать, что он не принимает в расчет никакие границы, кроме границ стиха, пока дело не доходит до границ самого канона. Такая ситуация аналогична некой политической системе, в которой не существует отдельных штатов, провинций и тому подобного, но лишь деревня и Империя. Это означает, среди прочего, что каждый библейский стих в принципе связан с другим, наиболее отстоящим от него, так же, как и со своим ближайшим соседом. Чтобы осветить стих из книги Бытия, мидрашист прибегнет к стиху из Псалмов с той же вероятностью, что и к следующему стиху в его непосредственном контексте. На самом деле, он зачастую находит особое удовольствие в наиболее отдаленном источнике.

Возможно, самую яркую иллюстрацию этого можно найти в мидрашистской экзегезе Песни Песней, встречающейся в таких собраниях, как Мидраш Хазита (Шир hа-Ширим Раба). Ибо здесь мы имеем дело с книгой, место которой в Писании должно опираться на ее аллегорическом прочтении как песни о любви между Богом и Его народом. Здесь, как нигде, можно было бы ожидать постоянной интерпретационной линии: Бог – это «возлюбленный», а Израиль – «возлюбленная». Однако, хотя такая линия толкования в основном соблюдается, другие персонажи и фигуры песни также интерпретируются как Бог Израиля: царь Шломо или «дщери Иерусалимские», или даже детали ландшафта. В то же самое время, фигура «возлюбленной» в песни отнюдь не постоянно прочитывается как Израиль, но иногда интерпретируется как представляющая конкретных израэлитов: Сару или других библейских персонажей. На самом деле, в одном случае «возлюбленная» понимается как представляющая не Израиль и даже не конкретных израилитов, но Бога! Ибо четыре стиха, в которых «возлюбленная» обращается к «дщерям Иерусалимским» с фразой: «Заклинаю я вас, дщери Иерусалимские…» (Песнь Песней, 2:7, 3:5, 5:8, 8:4) по одной традиции толкуются как связанные с четырьмя клятвами, которые «Он» (Бог) заставил Израиль принести во время изгнания. Как же можно утверждать, что «возлюбленная» — это одновременно аллегория Израиля и Бога, или что Израиль представлен более чем одним персонажем в одной и той же песни? Факт заключается в том, что такие несоответствия, очевидным образом, не озадачивали мидрашиста, поскольку он обращался, прежде всего, не к книге в целом, то есть, не к самой аллегории: «Допустим, это любовная песнь о Боге и Израиле», но к единичным стихам, изолированным во взвешенном движении. Если точная форма стиха предполагала интерпретационный ход, противоречащий общей аллегорической рамке, иногда мидрашист, тем не менее, принимал его. По той же самой причине, сборники мидрашей не колеблются приводить одновременно различные решения одной и той же «проблемы» в стихе, даже если они противоречат одно другому. Это означает не то, что одно из них верно, а другие нет, но то, что все они одинаково удовлетворительны.

Так, например, Мидраш Раба приводит собрание мнений, призванных объяснить очевидный плеоназм (излишнее многословие) стиха: «И вспомнил Господь о Саре, как сказал; и сделал Господь Саре, как говорил» (Бытие, 21:1):
«И вспомнил Господь о Саре, как сказал». [Это относится к обещаниям Бога, о которых сказано]: «сказал». (Речь идет об Обещании в Берешит, 17:19) «И сделал Господь Саре, как говорил». [Это вытекает] из того, о чем сказано: «говорил». (Возможно, подобно тому, как стих Бытия, 15:18 вытекает из корня давар — «говорить» в стихе Берешит, 15:1 ) Рабби Нехемия сказал: — «Как сказал» означает то, что Он сказал ей через ангела. «Как говорил» означает [сказанное] Им самим. (То есть, Бытие, 18:10 против 17:16) Рабби Йеhуда сказал: «И вспомнил Господь о Саре» — дав ей сына. «И сделал Господь Саре» — благословив ее молоком (чтобы вскормить этого сына, как в Бытии, 21:7). Рабби Нехемия сказал: — Разве прежде что-нибудь было сказано о молоке? Но этот стих учит нас, что Бог вернул ей молодость. (Это касается слова «вспомнил»; тогда «сделал» относится к самому дарованию ей сына.) Рабби Абау сказал: — [Прежде] Он сделал ее уважаемой всеми, чтобы никто не называл ее «бесплодной» (как, вероятно, делала Агар в стихе 16:4) [, а затем послал ей сына]. Рабби Йудан сказал: — У нее не было яичника. Господь [сперва] изготовил для нее яичник [, а затем послал ей сына]».

Такое поощрение противоречивых интерпретаций характеризует тексты мидраша как таковые, поскольку они являются не композициями, но компеляциями комментариев, обычно сфокусированных на изолированных, самостоятельных стихах. Согласованность внутри индивидуальных секций мидраша, или даже в более крупных единицах, явно не была главенствующим соображением.

Стихоцентричность мидраша настолько фундаментальна, что неловко даже спрашивать, почему это так. Просто мидраш идет таким путем. И всё же, это, похоже, хорошо корреспондирует с тем, как текст, знакомый настолько, что его, по большей части помнят наизусть, обычно ведет себя в памяти. Насколько легко было, если кто-то цитировал начало стиха или какую-то фразу внутри него, произнести весь стих целиком. Цепкая память могла также легко добавить к нему последующий стих или несколько стихов. Но, несмотря на это, иногда было трудно припомнить более широкий контекст рассматриваемого стиха. «Это то, что Авраам сказал Авимелеху, или Ицхак?» «Это из сто сорок пятого или из тридцать четвертого псалма?» Мидраш обычно обращается к своему стиху в той же сравнительной изоляции, в которой он вспоминается. Он сфокусирован на слове внутри стиха, в значении которого никто никогда не был уверен, или на фразе, которая всегда казалась проблематичной. И он предлагает острое решение проблемы, часто такое, которое соединяет один стих с другим, но также часто не относящееся к более широкому контексту. (Наши мидрашистские компиляции в этом смысле могут вводить в заблуждение, поскольку они представляются занимающимися «целым текстом», отрывок за отрывком. Однако, за исключением определенных схем, эти отрывки достаточно атомистичны и, как известно всякому изучающему раввинистическую литературу, взаимозаменяемы, допускают перестановки – короче говоря, отнюдь не являются частью общей экзегезы.) После всего этого, невозможно было думать о стихе или слышать его, не вспоминая также разрешения раздражающей его проблемы. Вспомнивший его в доме учения или в синагоге, наверняка передавал его другим присутствующим, и все вместе восхищались его мудростью и эрудицией. И таким образом, мидрашистские объяснения отдельных стихов, несомненно, циркулировали сами по себе, независимо от какого-либо большего экзегетического контекста. Наверное, в этом смысле было бы вполне уместно сравнить принцип их циркуляции с принципом циркуляции анекдотов в современном обществе. На самом деле, они и были разновидностью анекдотов – утонченной ученой игрой вокруг библейского текста. И, подобно анекдотам, они передавались, изменяясь и совершенствуясь по пути, пока очень многие из них не вошли, в конце концов, в общее наследие каждого еврея, передаваемое вместе с текстом самой Библии.

Это можно более наглядно представить на конкретном примере. Давайте рассмотрим обращение мидраша со стихом из восемьдесят первого псалма: «Воспойте Богу, силе нашей!» Псалом начинается достаточно просто: первые четыре строки призывают слушателей включиться в славословие, «вознести пение», «дать тимпан» и так далее, связывая это с Божественным законом: «Ибо закон это для Израиля, установление от Бога Яакова». Однако, в следующей строке текст становится загадочным: «Он (вероятно, Бог) поставил его свидетельством в Йеhосефе, когда он (то ли Йосеф, то ли Бог) вышел над землей Египетской; язык, которого я не знал, услышал (понял) я». Современному толкователю трудно разобраться в том, что всё это может означать. «Язык, которого я не знал» (или «язык которого я не знал»), похоже, появляется в следующей строке: «Снял я груз с плеча его, освободились от котла руки его». И мы, возможно, правы, предполагая, что это слова Бога, сказанные Израилю в тот момент, когда он дал им «свидетельство» — завет. Общий смысл этих стихов, таким образом, кажется, состоит в том, что Бог, в славословии которому следует участвовать, — это тот, кто заключил завет с потомками Йосефа после исхода, тот, кто сказал: «Снял я груз с плеча его…» и так далее. Именно поэтому его следует славить. Но «общий смысл» — это явно не то, что интересует мидрашиста. Его интерес сосредоточен на мелких проблематичных деталях, толкуемых в данном случае, и мельчайшая из них – то, что в пятом стихе имя Йосефа появляется в необычной форме: «Йеhосеф», дает мидрашисту основание для атаки. Конечно, нет ничего проще, чем отделаться от этой детали как от несущественной вариации, поскольку точно такие же разночтения встречаются и в других библейских именах, начинающихся на «йего». Так, Ионатан заменяется на Йеhонатана, Ионадав на Йеhонадава и так далее. Но не таков метод мидраша. Вместо этого, необычное написание имени предлагает мидрашисту целый сценарий. Ему вспоминается, как менялись имена других патриархов в ключевые моменты их жизни: Аврам становился Авраhамом, Яаков – Израилем, и так далее. И ему приходит в голову, что написание «Йеhосеф» может намекать на прежде не упомянутое подобное событие в жизни Йосефа. Выражение «свидетельством в Йеhосефе» только подтверждает это. Ибо, если бы фраза была призвана означать, что Бог поставил нечто свидетельством для Йосефа, то, безусловно, был бы предпочтителен другой предлог. Почему же тогда «в Йеhосефе»? Вероятно, дело именно в дополнительном «hо» его имени. «Свидетельство в Йеhосефе» означает, что оно находится в самом имени «Йеhосеф». Но, если всё это указывает на то, что Бог в какой-то момент изменил имя Йосефа на «Йеhосеф», сделав дополнительное «hо» неким свидетельством, каким может быть повод к такой перемене имени? Ответ, похоже, кроется в несколько аномальной форме, встречающейся в тексте нашего стиха: «когда он вышел над землей Египетской». Ибо, если бы эта фраза просто означала: «в то время, когда Йосеф был в Египте», то она вряд ли использовала бы глагол «вышел» и предлог «над». Да, но ведь Йосеф, действительно, вышел из тюрьмы, был освобожден Фараоном, чтобы стать правителем над всем Египтом! Наверняка, именно это и должно означать «вышел над». Следовательно, именно в этот момент, при освобождении из тюрьмы, и было изменено имя Йосефа. Более того, для мидрашиста очевидно, что в иврите «Йосеф» становится «Йеhосефом» в результате добавления единственной буквы – hе, поскольку это одна из букв Божьего имени, Тетраграмматона. Разве это не доказывает, что имя изменил именно Бог или один из Его ангелов?! В сущности, фраза: «он поставил его свидетельством в Йеhосефе», ввиду неопределенности неогласованного текста, может быть прочтена иначе: «он поставил его» — само — может также произноситься как ш’мо – Его имя. То есть имя Божье, или его часть, было внесено в имя «Йосеф» в качестве свидетельства в то время, когда его выпустили из тюрьмы.

Последняя фраза нашего стиха: «Язык, которого я не понимал» дает возможность объединить всё это в связный сценарий. Ибо нашему мидрашисту приходит в голову, что одним из качеств настоящего мудреца при дворе Фараона, безусловно, должны были являться некоторые лингвистические познания. Действительно, совершенный мудрец обязан был знать все семьдесят мировых языков. Вот, тут-то и следует основной удар: когда Фараон предложил своим советникам, чтобы Йосеф, человек, который только что вышел из тюрьмы и истолковал его сон, был сделан правителем над всем Египтом, они возразили. «Он не достоин — простой раб, не знающий семьдесят мировых языков. На самом деле, он не знает, как следует, даже египетского!» В эту ночь Йосефа посетил ангел, который изменил его имя на «Йеhосеф» (тем самым сделав его «новым человеком», даровав ему новые силы) и обучил его не только египетскому, но всем мировым языкам. На следующее утро, возвращаясь ко двору Фараона, Йеhосеф восклицает: «Язык(и), которого(ых) я не знал, понял я!» (Более естественно прочтение неогласованного текста во множественном числе: вместо сфат — сафот).

В этом, весьма обычном, примере поражает то, насколько строго он придерживается границ толкуемого стиха. То есть, мы имеем здесь идеальное соединение прежде загадочных слов: «Он поставил его свидетельством в Йеhосефе, когда он вышел над землей Египетской; язык, которого я не знал, понял я». Каждая проблема в этом стихе была объяснена посредством предыдущего воображаемого сценария, однако, сам стих не начинает вписываться в свой контекст лучше, чем прежде. Мы по-прежнему не знаем ни того, какое всё это имеет отношение к ликованию, к которому призывает псалмист в первых четырех стихах, ни того, как всё это должно связываться с последующими строками. Но это несущественно, ибо целью мидрашиста изначально был изолированный стих.

Далее, как уже замечалось, существует, конечно, великое множество мидрашистских интерпретаций, которые обращены более чем к одному стиху одновременно, и даже целая разновидность, толкующая серию последовательных цитат. Но существование таких текстов не должно заслонять сам принцип замкнутости. Примечание, иногда добавляемое к нашему мидрашу, демонстрирует это весьма графично. Нет ничего необычного в том факте, что рассматриваемый стих начинается и заканчивается буквой аин, что дает дополнительную поддержку версии «семидесяти языков», поскольку в еврейской нумерологической системе буква аин равняется семидесяти. Но возможно ли более разительное выражение мидрашистского «стихоцентризма»?! Его интерес сосредотачивается на том, что происходит между двумя «аинами».

Начав с этого конкретного примера, стоило бы, вероятно, рассмотреть некоторые вариативные формы, в которых он возникает в различных сборниках мидрашей, поскольку эти варианты весьма поучительны. Наиболее важным и острым из них является приписывание фразы: «язык, которого я не знал, понял я» не Йосефу, но Фараону. По некоторым параметрам, такая атрибуция предпочтительна, потому что в устах Йосефа глагол эшма должен иметь более редкое значение: «понял», вместо «услышал», и смысл всего предложения остается несколько расплывчатым. Чтобы иметь возможность приписать его Фараону, эти версии добавляют к истории такой поворот: Йосеф появляется при дворе Фараона, говорит на семидесяти языках, а затем добавляет несколько слов на иврите – святом языке (в силу своей святости-отдельности, не включенном в семьдесят мировых языков). При этом Фараон или его советники восклицают: «язык, которого я не знал, услышал я!» Йосеф не только владеет мировыми языками, но знает также и святой язык, которого не знает даже Фараон. Конечно же, он достоин стать правителем! Более того, интересно заметить, как некоторые версии связывают с этой экзегезой слова Фараона, сказанные в ответ на просьбу Йосефа разрешить ему вернуться в Ханаан, чтобы похоронить его отца Яакова. В Библии Фараон отвечает: «Взойди и похорони отца твоего, как он заклял тебя» (Берешит, 50:6). Эти последние слова, похоже, указывают на то, что, когда бы не клятва Йосефа, Фараон не позволил бы ему уйти. Но, если это так, почему Фараон проявлял такое особое отношение к клятвам? Всё это возвращается к происшествием с семьюдесятью языками:

«На следующий день [, после того как Гавриэль обучил Йосефа всем языкам и добавил букву hе к его имени,] на каждом языке, на котором обращался к нему Фараон, он был способен ответить ему. Но когда [Йосеф] заговорил с ним на святом языке, тот не понял, что он говорит. Сказал он: — Обучи меня! [Йосеф] обучал его, но тот не мог научиться. Сказал [Фараон]: — Поклянись мне, что ты не выдашь меня! И он поклялся ему. Когда же Йосеф сказал ему [позднее] (Берешит, 50:5): — «Отец мой заклял меня», Фараон сказал ему: — Иди и освободись от своей клятвы [, то есть, забудь о ней!], он сказал: — Тогда забыть мне и о другой своей клятве? Сказал [Фараон] (Берешит, 50:6): «Взойди и похорони отца твоего, как он заклял тебя».
(Сота, 36b).

Следует заметить, что не все толкования этого стиха основаны на истории о семидесяти языках. Другая интерпретация просто говорит о том, что Бог добавил букву из Своего имени в имя Йосефа, чтобы отметить, что тот, согласно его уверениям, не поддался на соблазны жены Потифара. Здесь особое значение приобретает слово «свидетельство» — лишняя буква подтверждает невинность Йосефа.

Следует обратить внимание еще на один момент, на этот раз иного свойства: на высокую многосторонность этого мидраша в контексте крупных компиляций. Нацеленный, прежде всего, на определенные трудности в стихе из восемьдесят первого псалма, он, естественно, мог быть включен в собрание мидрашистских комментариев к книге Псалмов, как это и было сделано. Но, как раз благодаря его самодостаточности и несвязанности с общей экзегезой этого псалма, наш мидраш может быть также вынут из своего контекста и вставлен в другой -прежде всего, естественно, в историю Йосефа из книги Берешит, но также и в другие места, сколь бы мимолетной ни была возникающая связь: в стих из книги Коhелет, касающийся мудрости, когда при освящении скинии завета упоминается приношение одного из потомков Йосефа (там «семьдесят шекелей» напоминают мидрашисту о семидесяти языках), и так далее, и тому подобное. Сама стихоцентричность мидраша означала, что это толкование может быть соединено с другим и включено во множество различных сборников.

Наконец, необходимо сказать несколько слов о процессе, который может быть назван «легендаризацией» мидраша. Как мы уже видели, вся история о семидесяти языках и дополнительной букве в имени Йосефа была создана для объяснения трудностей в шестом стихе восемьдесят первого псалма. В каком бы контексте ни появлялся наш мидраш, этот стих всегда может служить его «пуэнтой», то есть: — Так вот почему сказано в Псалме 81:6: «Он поставил его свидетельством в Йеhосефе, когда он вышел над землей Египетской; язык, которого я не знал, понял (услышал) я»! Но удивительнее всего в этих причудливых объяснениях то, что они могут стать оторванными от своих «пуэнт». Сколь бы абсурдными (ибо сделаны они на заказ) ни были детали объясняющих историй, они постепенно становятся частью корпуса украшений, сопровождающих письменный текст, и начинают жить собственной жизнью. Вскоре пересказывающий сюжет возвышения Йосефа в Египте сможет просто изложить историю о семидесяти языках, об ангеле, добавляющем лишнюю букву к его имени и так далее, даже не упоминая и, возможно, даже не зная стоящего за нею стиха. На самом деле, именно это и происходит с нашим мидрашем и с десятками, нет, с сотнями, других. Буквалисты от воображения превращают причудливый экзегезис в воображаемую историю. Таким образом, «легендаризация», в некотором смысле, становится последней стадией того процесса, который проходит мидраш. Мидраш отправляется на покой, становясь частью самого текста.



Перевод с английского: НЕКОД ЗИНГЕР



Джеймс Кугел – профессор Еврейского университета, Иерусалим.



Перевод публикуется с любезного согласия проекта “Еврейско-Русская Библиотека”.

«Эстер Раба»: ВСЮДУ, ГДЕ СКАЗАНО: «И БЫЛО»

In ДВОЕТОЧИЕ: 12 on 24.07.2010 at 21:37

(ВСТУПЛЕНИЕ (ПЕТИХТА) К МИДРАШУ «ЭСТЕР РАБА»)

От переводчика – вступление к вступлению

Сказал рабби Натан из Бейт-Гуврин: — Четыре языка пригодны к тому, чтобы пользовался ими весь мир: греческий – для пения, персидский – для плача, иврит – для разговора, латинский – для дружеского сближения (лекарев) [или для битвы (лекрав)]. А некоторые говорят, что также и ассирийский – для письма. У языка иврит есть речь, но нет у него письменности. У ассирийского же языка есть письменность. [Поэтому евреи] избрали себе письмо ассирийское и язык иврит.
(Эстер Раба, 4:12)

Сказал Михайло Ломоносов [об императоре Карле V, что тот разговаривал] ишпанским языком с Богом, французским — с друзьями, итальянским — с женщинами и немецким — с врагами. Но если бы он российскому языку был искусен, то конечно к тому присовокупил бы, что им со всеми оными говорить пристойно. Ибо нашел бы в нем великолепие ишпанского, живость французского, крепость немецкого, нежность итальянского, сверх того богатство и сильную в изображениях краткость греческого и латинского языков.
(Российская грамматика; Посвящение)

Я же говорю вам, что взявшийся излагать российским языком толкования темных мест Писания, взваливает на себя непосильную ношу. Ибо о чем они, в первую очередь, как не о самом языке иврит!?

Есть в собраниях мидрашей поучения и притчи наших мудрецов, да будет их память благословенна, множество занимательных историй, смешных и душераздирающих, которые почти невозможно пересказать на любом из ныне имеющих хождение языков. Их гораздо легче изымать из текста и из контекста, чем из той сложной суспензии, коя именуется «языком мудрецов» и состоит из древнееврейского, арамейского, греческого, персидского и иных наречий, с изрядной долей того, что строгие ревнители классических грамматик назовут неграмотностями. Язык мудрецов – ни что иное, как отстоящий от нас на полтора-два тысячелетия ближневосточный идиш, обогащенный профессиональным академическим жаргоном.

Для понимания этих занятнейших речений и поучений даже израильскому читателю сегодня требуются лингвистические толкования, объем которых значительно превосходит объем записанного в первой половине позапрошлого тысячелетия. А ведь мидрашисты не только стремились сделать более понятными всегда загадочные текст и подтекст Писания, но и о самом Боге Израиля говорили, что Он, желаючи быть доходчивым, пользовался в обращении к народу своему жаргоном, включавшим слова из иностранных языков. Вот, например, на какую удивительную подробность указывают они, рассуждая об одном из стихов книги «Эстер»:

«И [Ахашверош] разослал письма во все царские области [, в каждую область – письменами ее, и каждому народу – на языке его, чтобы каждый муж был господином в доме своем и чтобы говорил он на языке народа своего]» (Эстер 1:22).
Сказал рабби Пинхас:- В обычае всего мира, что если Мидиец берет в жены Персиянку, та говорит на мидийском языке, и если Перс берет в жены Мидийку, та говорит на персидском языке. Но Святой, благословен Он, говорил с Израилем на их языке, который они узнали [в Египте], ибо сказано (Шемот, 20:2): анохи — «Я — Господь, Бог твой».
[ «Сказал рабби Нехемия: — Что такое анохи — это египетский язык… Человек, который хочет в Египте сказать ближнему своему “я”, говорит: анох. Так Святой, благословен Он, обратился к ним на их языке и сказал анохи (Пискей де рабби Каhана).]

Вероятно, перспектива обратиться к новой аудитории на «великом и могучем» (гдола вэ-ацума)1 весьма порадовала бы мудрецов, ибо, во-первых, стремились они быть современны и доступны для широкой публики, тянущейся к знаниям, а во-вторых, как следует из сказанного в начале, признавали достоинства многих наречий. Даже ненавистная латынь оккупантов, как мы уже видели, имела для них свой неоднозначный смысл. Сказано о языке римлян:

«Один горожанин рассказал [жителям греческой Италии, и те] выбрали себе римский язык из языка греческого. Рабби Йеhуда, сын рабби Симона, сказал: — Позор ей (империи Римской), что подписывается не собственными [языком и письмом]! А рав Ханин бар Ада сказал: — Несмотря на это, сказано [о Риме]: «А когти медные» (Даниэль, 7:19) – подписывает на языке том».

Образ этот взят из видения Даниэля, в котором сей, четвертый по счету, зверь символизирует Римскую Империю. Коготь же, по мнению толкователей, намекает на стило, подобно сказанному у пророка: «Грех Йеhуды записан железным стилом, алмазным острием» (Йермейа, 17:1). Этот образ ассоциируется с тяжелыми для Израиля римскими декретами, тем более наглыми и жестокими, что подписи на них сделаны на языке, по мнению наших мудрецов, не являющимся самостоятельным. Такова в их понимании символика меди – бесстыдство и наглость.

Бесстыдство же и наглость толмача, взявшегося за столь сложное дело, оправдывает иной, не менее законный, взгляд на тот же металл. Ибо сказано: «И все эти вещи, которые сделал Хирам царю Шломо для дома Господня, [были] Из полированной меди. […] И оставил Шломо все эти вещи из-за чрезвычайного множества; вес меди не был определен» (Мелахим I, 7:45-47).
Сказала Гали-Дана Зингер: — И вере в бессчетное, как морю на волах, пристала медь (Аноним. Нефункциональный коллаж).
А Илья Бокштейн, да покоится в мире душа его, сказал: — Позолота сходит, золото падает, / А медь-медведица танцует. (из Аверонны. гранх. ронгим)
И еще сказал он: — Для медяков, мол, вижу вы / Довесок медного – тимолиюм молвы (Прэм Ильвилько) 2

Предлагаемый вниманию взыскательного читателя фрагмент выбран именно потому, что лейтмотивом его является непереводимая фонетическая игра:

«И когда увидели это, стали все вопить: “вай!”
вайиhи бимей ахашверош…
И было во дни Ахашвероша…»3

Да не будет подобное сказано о результате труда, который ныне выносится на читательский суд.

Некода бен Йеhошуа Зингер

1 Язык на иврите – женского рода.
2 Тимолиюм (timolium) – медлительная певучесть. Слово из персонального мета-словаря Ильи Бокштейна.
3 «Ахашверош». Рабби Леви и мудрецы [толкуют это имя по разному]. Рабби Леви сказал: — Ахашверош –это Артахшашта. А мудрецы сказали: — Ахашверош [назван так], ибо у каждого, кто вспомнит его, хошеш эт рошо (начинает болеть голова его). Почему называет его Писание «Артахшашта»? Ибо мартиах вэ-таш — доводил [иудеев] до кипения и до изнеможения. (Эстер Раба, 1: 3)

вайиhи бимей ахашверош…
«И было во дни Ахашвероша…» (Эстер, 1:1).

Рав [Йеhуда hа-Наси] истолковал [вышеприведенные слова] при помощи стиха (Дварим, 28:66): «И будет жизнь твоя висеть пред тобою, и будешь в страхе день и ночь, и не будешь уверен в жизни своей». Мудрецы и рабби Берехия сказали: «И будет жизнь твоя висеть пред тобою» — это [сказано о том, что живущий в изгнании и не владеющий землею] покупает пшеницу на год. «И будешь в страхе день и ночь»– это [о том], что он покупает пшеницу у розничного торговца. «И не будешь уверен в жизни своей» — это [о том], что он покупает себе [хлеб] у пекаря.

А рабби Берехия сказал: «И будет жизнь твоя висеть пред тобою» — это [сказано о том], что он покупает себе пшеницу на три года, «и будешь в страхе день и ночь» — это [о том], что он покупает себе пшеницу на год. «И не будешь уверен в жизни своей» — это [о том], что он покупает себе пшеницу у розничного торговца. Отвечают мудрецы рабби Берехии: — А покупающий у пекаря, кому он [уподоблен в этом стихе]? Сказал им [рабби Берехия]: — Не говорила Тора о мертвых.

Другое толкование: «И будет жизнь твоя висеть пред тобою» — это [о том], что он заточен в подземелье цезаревом. «И будешь в страхе день и ночь» — это [о том], что ему предстоит быть осужденным. «И не будешь уверен в жизни своей» — это [о том], что ему предстоит быть распятым.

Рав истолковал этот стих таким образом,[словно он относился] к Аману: «И будет жизнь твоя висеть пред тобою» — каждый миг, во всякое время после снятия кольца [царского], «и будешь в страхе день и ночь» — в то время, что летят послания [царские], «и не будешь уверен в жизни своей» — доживешь ли до сего дня.

2. «Утром скажешь: о, если бы настал вечер!» (Там же, 67). Утром Вавилона скажешь: о, если бы настал вечер! Утром Мидии скажешь: о, если бы настал вечер! Утром Греции скажешь: о, если бы настал вечер! Утром Эдома (Рима) скажешь: о, если бы настал вечер!

Другое толкование: «Утром скажешь: о, если бы настал вечер!» Утром Вавилона скажешь: о, если бы настал вечер Мидии! Утром Мидии скажешь: о, если бы настал вечер Греции! А утром Греции скажешь: о, если бы настал вечер Эдома (Рима)! Почему? «Из страха сердца твоего, которым устрашишься, и от зрелища глаз твоих, которое узришь».

3. «И возвратит тебя Господь в Египет на кораблях [тем путем, о котором я сказал тебе: “ты более не увидишь его”, и будете продаваться там врагам вашим в рабы и в рабыни, но не будет вам покупателя]» (Там же, 68). Сказал рабби Ицхак: — «на кораблях» (ба-анийот) – по нищете (ба-анийут) добрых дел [твоих]. А почему в Египет? Ибо уродство и зло присущи рабу, возвращающемуся к прежнему господину своему.

Сказал рабби Шмуэль бар Ицхак: — В трех случаях Святой, благословен Он, предостерегает Израиль против возвращения в Египет. В первом [случае] сказано: «Ибо Египет, который видите вы [ныне, больше не увидите вовек]» (Шемот, 14:13). А во втором стихе [сказано]: «Господь же сказал вам: не возвращайтесь более путем сим» (Дварим, 17:16). И в третьем случае стих сей: «И возвратит тебя Господь в Египет на кораблях». Во всех трех [случаях сыны Израиля] проявили неверие и во всех трех [случаях] подверглись наказанию. В первом [случае] – во дни Санхерива, о чем сказано: «О те, что спускаются в Египет за помощью…» (Йешайа, 31:1). Что написано после этого? «Но Египтяне – люди, а не Бог» (Там же, 3). Во втором [случае] – во времена Йоханана, сына Кареаха, о чем сказано: «И меч тот, которого вы боитесь [, настигнет вас там, в земле Египетской, и голод, который вас тревожит, будет преследовать вас там, в Египте, и там вы умрете]» (Йермейа, 42:16). И в третьем [случае] – во времена злодея Тарквиния, да сотрутся кости его, [когда] родила жена его в ночь на девятое ава, и весь Израиль был в трауре. Умер младенец на Хануку [, и тогда] говорили евреи: — Зажигать или не зажигать [праздничную свечу]? Сказали: — Зажжем – и пусть делает с нами всё, что пожелает. Зажгли они — и пошли, и донесли [на них] жене Тарквиния: — Эти иудеи, когда родила ты, были в трауре, а когда умер младенец, зажгли свечи. Отправила она письмо мужу своему: — В то время, когда ты покоряешь варваров в землях, что к западу от Рима, приди и покори этих иудеев, что восстали против тебя! Сел он на корабль, и думал добраться за десять дней, но ветер доставил его за пять дней. Явился и застал их за чтением стиха Торы: «Подымет на тебя Господь народ издалека, от края земли; как орел налетит [народ, языка которого ты не поймешь]» (Дварим, 28:49). Сказал он им: — Я этот орел, что думал добраться за десять дней, но ветер доставил меня за пять дней, издалека, от края земли, с дальнего запада, и это – знак того, что я одолею вас. Окружили и убили их легионы его.

«Но не будет покупателя» (Там же, 68). Почему не будет покупателя (конэ)? Рав сказал: — Потому, что не передали вы (ло hекнетем) [детям вашим] слова завета, ибо нет среди вас того, кто приобрел бы слова пяти книг Торы, [ведь пять] – число «покупателя». 1

Сказал рабби Шмуэль бар Нахман: — Потому, что перебрал Я все народы мира, и нет такого, что приобрел бы слова Торы, подобно вам.

Сказал рабби Шмуэль бар Ицхак: — Есть у вас право приобретения [раба] из среды народов мира, ибо сказано: «Также и из детей поселенцев, проживающих среди вас, из них покупайте [раба и рабыню]» (Ваикра, 25:45). Но у народов мира нет права приобретения [раба] из вашей среды. А почему есть у вас право приобретения [раба] из среды народов мира? Потому что передали вы эти слова завета. А почему у народов нет права приобретения [раба] из вашей среды? Потому что не приобрели они эти слова завета.

Сказал рабби Йонатан: — Есть у вас хозяева. И кто же они? Это слова завета. Сказал рабби Йуда: — Вы – царская собственность. Разве взявший себе раба из царской собственности не ответит за это жизнью? Так и Ахашверош говорит жене своей: «Вот отдал я Эстер дом Амана» (Эстер, 8:7)

Сказал рабби Ицхак: — [Похоже это на] случай, что произошел в процепии с некой женщиной, выкупавшей пленных. Подошла одна пленная, и [та женщина] выкупила ее, [подошла] вторая – и ее выкупила. А когда опустела рука ее, и не могла она более выкупать, немедленно окружили ее легионеры и убили. Почему же так? Чтобы поторопить следующих пленных.

Рабби Леви и рабби Ицхак [толкуют это по разному]. Рабби Леви говорит: — Кто же возьмет себе друга, которому назавтра назначена казнь, кто возьмет себе жену, которой назавтра назначена казнь? Рабби Ицхак сказал: — В рабы и в рабыни вы не покупаетесь, но вы покупаетесь на уничтожение, на казнь и на убой. Ведь говорит Эстер Ахашверошу: «Если бы проданы были мы в рабы и в рабыни [, я молчала бы, хотя враг и не стоит ущерба царя]» (Эстер, 7:4). Ибо так записал для нас учитель наш Моше в Торе: «И будете продаваться там врагам вашим в рабы и в рабыни, но не будет покупателя» — чтобы не были вы уничтожены, казнены и убиты.

И когда увидели все, начали вопить: «вай! »2
И настало горе, что приключилось во дни Ахашвероша.

4. Шмуэль истолковал эти слова при помощи стиха: «Но и при всем этом, когда они будут в земле врагов своих, не презрю Я их и не погнушаюсь ими до того, чтоб истребить их, чтоб нарушить завет мой с ними; ибо Я — Господь, Бог их» (Ваикра, 26:44). Не презрю их в Вавилоне и не погнушаюсь ими в Мидии, чтобы истребить их в Греции, нарушить завет Мой с ними в царстве нечестивом, ибо Я — Господь, Бог их в мире грядущем.

Учил рабби Хия: — «Не презрю Я их» — во дни Веспасиана, «и не погнушаюсь ими» — во дни Тарквиния, «чтоб истребить их» — во дни Амана, «нарушить завет Мой с ними» во дни римлян, «ибо Я — Господь, Бог их» — во дни Гога и Магога.

5. Рабби Йуда, сын р[абби] С[имона] истолковал эти слова при помощи стиха: «Когда человек бежал от льва [, а навстречу ему медведь, и пришел он домой, и оперся рукою своею о стену, и укусила его змея]» (Амос, 5:19).

Рабби Hуна и рабби Аха со слов рабби Хамы, сына рабби Ханины [сказали]: — «Когда человек бежал от льва» — это Вавилон, ибо «первый [зверь] как лев» (Даниэль, 7:4), «а навстречу ему медведь» — это Мидия, ибо [сказано]: «А вот другой зверь, второй, похожий на медведя» (Там же, 5).

Рабби Йоханан сказал: — Написано: «далет-бет».3

Таково же суждение рабби Йоханана, ибо рабби Йоханан сказал: «За это поражает их лев из леса» (Йермейа, 5:6) – это Вавилон, «волк степной нападает на них» (Там же) – это Мидия, «леопард подстерегает их близ городов» (Там же) — это Греция, «кто выйдет оттуда, будет растерзан» (Там же) — это Эдом (Рим). «И пришел он домой» — это Греция, ибо [в эпоху греческого нашествия] существовал дом (то есть – Храм). «И укусила его змея» — это Эдом (Рим), ибо сказано: «Голос его будет подобен змеиному» (Йермейа, 46:22). И подобно этому: «Отвори мне, сестра моя» (Шир hа-ширим, 5:2) – это Вавилон, «подруга моя» (Там же) – это Мидия, «голубка моя» (Там же) — в Греции, «чистая моя» — в Эдоме (Риме), ибо все дни [нашествия] Греции существовал Храм и сыны Израиля приносили в нем в жертву горлиц и голубей на жертвеннике4

Рабби Пинхас и раби Леви со слов рабби Хамы бар Ханины толкуют стих: «В беде моей призывал я Господа» (Теhилим, 18:7) так, словно он относится к Вавилону, «и к Богу моему взывал я» (Там же) – к Мидии, «и услышал Он из чертога своего голос мой» (Там же) – к Греции.

Сказал рабби Hуна: — «Голубка моя» — [сказано] о царстве Греческом, ибо во все дни [нашествия] Греции существовал Храм и сыны Израиля приносили в нем в жертву горлиц и голубей на жертвеннике. «И услышал Он из чертога своего голос мой, и вопль мой пред Ним дошел до слуха Его» — [сказано] о царстве Эдомском (Римском).

Другое толкование: «Когда человек бежал от льва» — это Невухаднеццар, «а навстречу ему медведь» — это Бельшаццар, «и пришел он домой, и оперся рукою своею о стену, и укусила его змея» — это Аман, ибо шипел он на народ [Божий], словно змея. И вот что сказано [в Писании]: «Рехум, составитель, и Шимшай, писец» (Эзра, 4:8) – это сыны Амана. «Написали это письмо [о Иерусалиме] Артахшасте, царю, как было сказано» (Там же). А что же в нем было написано? «А ныне прикажите прекратить работу этих людей [, и пусть город этот не строится, пока не будет мною дано приказание]» (Там же, 21). [Ибо «если будет отстроен этот город… то минда, бло и hалах платить они не будут» (Там же, 13)].«Минда» — это земельный налог, «бло» — это подушная подать, а «hалах» — это трудовая повинность. «И царской казне нанесен будет ущерб» (Там же).

Рабби Hуна и рабби Пинхас говорят: — Даже тех вещей, коими соблазняется царство, вроде театров и цирков, не будет [в Иерусалиме].

И когда послал он [это письмо], услышал [царь] и отменил строительство храма.

И когда увидели это, стали все вопить: “вай!
вайиhи бимей ахашверош…
«И было во дни Ахашвероша…»

6. Рабби Ицхак истолковал эти слова при помощи стиха: «При возвышении праведных веселится народ, а при господстве нечестивых стенает народ» (Мишлей, 29:2). В то время, что праведные возвеличиваются, радость и веселье [царят] в мире, клики ликования (ва! ва!) в мире. «И царьДавид» (ве’а-мелех давид) – слава (ва!) царствованию Давида! «И царь Шломо» (ве’а-мелех шломо) – слава царствованию Шломо! «И царь Аса» (ве’а-мелех аса) – слава царствованию Асы! Это — о царях Израиля. А о царях народов мира откуда [известно нам то же]? Из сказанного: «И царь Кир» (ве’а-меле хкореш) (Эзра, 1:4) — слава царствованию Кира! А в то время, что нечестивые возвеличиваются, горе и стенания, и гнев [царят] в мире. «И воцарился Ахав(ваимлах ахав), сын Омри» (Мелахим I, 16:29) – Горе (вай!), что царствовал Ахав, сын Омри! «И воцарился Ошеа (ваимлах Ошеа), сын Элы» – Горе (вай!), что царствовал Hошеа, сын Элы! «И воцарился царь Цидкийаhу(ваимлах цидкияhу), сын Йошийаhу» (Йермейа, 37:1) – Горе (вай!), что царствовал Цидкийаhу, сын Йошийаhу! [То же верно и] про царей народов мира, ибо сказано: вайиhи бимей ахашверош… «И было во дни Ахашвероша».
вай!
Горе, что царствовал Ахашверош!

7. Рабби Леви истолковал эти слова при помощи стиха: «Если же вы не прогоните жителей той земли от себя, то будут те из них, которых вы оставите [колючками в глазах ваших и шипами в боках ваших]» (Бемидбар, 33:55). [Стих этот] говорит о [царе] Шауле. Когда сказал ему [пророк] Шмуэль: «Теперь иди и порази Амалека (Шмуэль I, 16:3). Сказал ему [Шмуэль]: — Отправился ты достойным, а вернулся виновным, и пощадил его, о чем сказано: «Но Шауль и народ пощадили Агага [, царя Амалекова]» (Там же, 9). И вот остался от него росток живой, что чинит вам тяготы, «колючки в глазах ваших и шипы в боках ваших». И кто же это? Это Аман, что решил истребить, казнить и погубить [вас].
И когда увидели это, стали все вопить: “вай!
вайиhи бимей ахашверош…
«И было во дни Ахашвероша…»

8. Рабби Ханина бар Ада истолковал эти слова при помощи стиха: «Речи из уст мудрого любезны» (Коhелет, 10:12) – это Кир, ибо сказано: «Так сказал Кир, царь Персии: Все царства земли дал мне Господь, Бог небесный, и он повелел мне построить Ему дом в Иерусалиме, что в Иудее» (Эзра, 1:2). «А уста глупца его же поглотят» (Коhелет 10:12), ибо он же сказал: «Того Бога, что в Иерусалиме» (Эзра, 1:3). [Словно нет Его в иных местах!] «Начало речей его – глупость» (Коhелет, 10:12). Что за глупость? «Кто из вас, из всего народа Его [, который поднимется в Иерусалим, что в Иудее, и отстроит дом Господа, Бога Израилева] … да будет Бог его с ним!» (Эзра, 1:3). «А конец речей его – злое безумие» (Коhелет, 10:12). Ибо постановил, сказав: — Кто ушел, тот ушел, а кто не ушел, тот уже не уйдет!

Другое толкование: «Начало речей его [– глупость]» — это Ахашверош, ибо сказано: «А по воцарении Ахашвероша, в начале царствования его, написали они навет [на жителей Иудеи и Иерусалима]» (Эзра, 4:6). «А конец речей его [ – злое безумие]» — ибо отменил храмовую службу.
И когда увидели это, стали все вопить: “вай
вайиhи бимей ахашверош…
«И было во дни Ахашвероша…»

9. Рабби Йуда, сын рабби Симона истолковал при помощи стиха: «[Дабы не] воцарился человек лживый к искушению народа» (Иов, 34:30).

Рабби Йоханан и Рейш Лакиш [толкуют это по разному]. Рабби Йоханан сказал: — Когда царь лжив и правит людьми, «ко искушению (ми-мокшей) людей» это из-за жестокосердия (кашьют) и грехов людей, которые не исполняют волю Творца мира. Рейш Лакиш говорит: — Лучше этим людям отрастить себе крылья и упорхнуть по воздуху, лишь бы не были порабощены и оставлены под властью царя лживого.

Другое толкование: «Воцарился человек лживый» — это Ахашверош, ибо был он лжив — ведь казнил он жену свою из-за любимца своего, а в другой раз казнил любимца своего из-за жены своей.

Абба Орьян из Цидана сказал пять вещей со слов раббана Гамлиэля: — Когда умножаются судьи лживые, умножаются и свидетели лживые; когда умножаются доносчики, умножается грабеж; когда умножаются наглецы, отнимаются слава и великолепие у людей; когда разгневали сыны любимые делами своими Отца небесного, Он поставил над ними царя лживого, дабы взыскал с них. И кто же это? Ахашверош.
И когда увидели это, стали все вопить: “вай!
вайиhи бимей ахашверош…
«И было во дни Ахашвероша…»

10. Рабби Берехия истолковал эти слова при помощи стиха: «Кто действовал и свершил, призывает поколения от начала? [Я, Господь, первый, и с последними Я же]» (Йешайа, 41:4). С начала сотворения мира приготовил Святой, благословен Он, для каждого то, что пристало ему. Адам – глава созданий [Господних], Каин – глава убийц, Авель – глава убиенных, Ноах – глава спасающихся бегством, Авраам – глава совершающих обрезание, Ицхак – глава связанных [для принесения в жертву], Яаков – глава чистосердечных, Йегуда – глава племен Израилевых, Йосеф – глава благочестивых, Аарон – глава священников, Моше – глава пророков, Йеhошуа – глава завоевателей, Атниэль – глава делящих, Шмуэль – глава совершающих помазание, Шауль – глава помазанников, Давид – глава играющих на музыкальных инструментах, Шломо – глава строителей, Невухаднеццар – глава разрушителей, Ахашверош – глава продающих, Аман — глава покупающих.
И когда увидели это, стали все вопить: “вай!
вайиhи бимей ахашверош…
«И было во дни Ахашвероша…»

11. Рабби Танхума и рабби Берехия, и рабби Хийа Раба со слов рабби Эльазара толкуют так: — Мидраш этот попал в наши руки из изгнания. Всюду, где сказано: «и было», [подразумевается] бедствие.

А рабби Шмуэль бар Нахман со слов рабби Йонатана толкует так: «мидраш этот попал в наши руки [из изгнания»]: — Всюду, где сказано: «и было во дни», [подразумевается] бедствие.

Сказал рабби Шмуэль бар Нахман: — И [таких стихов] пять: «И было во дни Амрафела…» (Берешит, 14:1). И что же за бедствие было там? «Вели они войну…» (Там же, 2) ради любимца царского, находившегося в городе, и ради него потребовался царю тот город. Но когда явились варвары и сошлись с ним [в битве], сказали они: «Горе!», ибо не так нуждался царь в области, как прежде. Так и Аврааму, отцу нашему, любимцу Святого, благословен Он, [было сказано]: «И благословятся тобою все племена земные» (Берешит,12:3), и потомством твоим. И для него Святому, благословен Он, потребовался весь мир Его. Подобно этому: «И возвратились они, и пришли в Эйн-Мишпат (глаз суда), он же Кадеш» (Берешит, 14:7). Хотели они биться только ради того, чтобы закатился мировой глаз, глаз, что вершил меру суда в мире, стремились ослепить.

«Он же Кадеш» — Сказал рабби Аха: — О нем написано, что освятил (кидеш) Имя Святого, благословен Он, и сошел в печь огненную.
Когда увидели все, что пришли все цари и сошлись с ним [в битве], стали вопить: «вай!»
вайиhи бимей амрафел…
«И было во дни Амрафела…»

«И было во дни суда тех судей» (Рут 1:1). И что же за бедствие было там? «И был голод в стране» (Там же). [Похоже это] на область, что обязана была умилостивить царя, и послал он туда сборщика за податями в казну. Что сделали жители области? Обступили его, и побили его, и обобрали его. Сказали: — Горе нам, если проведает царь об этих делах, о том, что сделали мы с посланцем царским то, что он собирался сделать с нами! Так же, когда один из сынов Израиля совершал поступки неприглядные, вели его к судье, и то, что судья собирался сделать подсудимому, подсудимый делал судье.
Сказал им Святой, благословен Он: — Вы позорите судей ваших? Жизнью вашей клянусь, что Я нашлю на вас то, перед чем вам не устоять. И что же это? Это голод, ибо сказано: вайиhи бимей шпот hашофтим…
«И было во дни суда тех судей, и был голод в стране…»

«И было во дни Ахаза». И что же за бедствие было там? Сказано: «Арамеи с востока и Плиштимляне с запада (Йешайа, 9:11). [Похоже это на то,] как если бы царь отдал сына своего на попечение педагогу, и ненавидел его тот наставник. Сказал он: –Если я убью его, то предан смерти буду царем; но вот, удалю я кормилицу его от него, и своей смертью [, от голода,] он умрет. Так же сказал и Ахаз: — Если нет козлят, то нет и козлов, если нет козлов, то нет стада, если нет стада, то нет пастыря, а без пастыря не может существовать мир. Так думал Ахаз, говоря: — Если нет малых, то нет и великих, если нет великих, то нет учеников, если нет учеников, то нет мудрецов, если нет мудрецов, нет старейшин, если нет старейшин, нет Торы, если нет Торы, нет домов собрания и домов учения, если нет домов собрания и домов учения, Святой, благословен Он, не остается среди Израиля. Что же он сделал? Закрыл все дома собрания и учения, чтобы не занимались Торой, ибо сказано: «Сохрани свидетельство, запечатай Тору в среде учеников Моих» (там же, Йешайа, 8:16).

Рабби Hуна [сказал] со слов рабби Эльазара: — Почему наречено ему имя Ахаз? Потому, что захватил (ахаз) дома собрания (синагоги) и дома учения. Рабби Яаков, сын рабби Абаhу, со слов рабби Ахи обосновывает это толкование [продолжением того же] стиха: «И буду я ждать Господа, скрывающего лицо Свое от дома Яакова, и буду уповать на него» (там же, 8:17). Нет для Израиля часа тяжелее того, о котором сказано: «А Я совершенно скрою лицо Мое в тот день за всё зло, которое он сделал…» (Дварим, 31:18). И с того часа уповал я на него, о чем сказано: «Ибо не забудется в устах потомства его» (там же, 31:21). И что помогло ему? « Вот, я и дети, которых дал мне Господь, будем знамением и предвестием в Израиле» (Йешайа, 8:18). Разве то дети его были, а не ученики его? Но из этого [следует], что ученика человека называют сыном своим.
И когда увидели все, что захватил он дома собрания и дома учения, принялись все вопить: «вай! »
вайиhи бимей ахаз…
«И было во дни Ахаза…»

«И было во дни Йеhойакима, сына Йошийаhу» (Йермейа,1:3). Какая беда была там? «Вижу я землю, и вот, — пустота и хаос…» (там же, 4:23). [Похоже это] на то, как царь посылал указы из области в область. И в каждой области, куда приходили указы царские, обнимали и целовали их, вставали и обнажали головы, и читали их со страхом, с ужасом, с трепетом и в поту, но когда прибыли они в область царскую, прочли их и разорвали, и сожгли, подобно сказанному: «И было, когда прочитывал Йеhуди три-четыре столбца…» (Йермейа, 36:23). Три или четыре стиха, но когда доходили до пятого стиха: «Стали главенствовать враги [Сиона]» (Эйха, 1:5), сразу же «он срезал их ножом писца и бросал в огонь, что на жаровне» (Там же).
И когда увидели все, начали все вопить: «вай! »
вайиhи бимей йеhойаким…
«И было во дни Йеhойакима…»

«И было во дни Ахашвероша» (Эстер, 1:1). Какая беда была там? «Истребить, убить и погубить [всех Иудеев]» (там же, 3:13). [Похоже это] на то, как у царя был виноградник, и сошлись [против него] трое ненавистников. Первый начал срывать мелкие ягоды, второй начал уничтожать грозди, а третий – корчевать лозы. Подобно этому: «И повелел Фараон всему народу своему, говоря: всякого сына новорожденного бросайте в реку…» (Шемот, 1:22). Навухаднеццар, да сотрутся кости его, начал уничтожать грозди, сказав: «Ремесленников и кузнецов – тысячу [увести в изгнание]» (Мелахим II, 24:16).

Рабби Берехия со слов рабби Йеhуды [сказал]: — Ремесленников – тысячу и кузнецов – тысячу. А мудрецы сказали: — Ремесленников и кузнецов – тысячу. Рабби Йеhуда, сын рабби Симона, сказал: — То были изучающие Тору. А рабби Шмуэль, сын рабби Ицхака, сказал: — Эти [пленные] были почтенными горожанами.

Злодей Аман, да сотрется имя его и сгинет, начал корчевать лозы, ибо сказано: «Истребить, убить и погубить». Хотел он вывести всё семя Израиля, [как говорится]: Он скупил все яйца.
И когда увидели это, начали все вопить: «вай!»
вайиhи бимей ахашверош…
«И было во дни Ахашвероша…»

Шимон бар Абба со слов рабби Йонатана сказал: Всюду [в Писании] сказанное: «и было», служит к беде или к радости, и если речь о беде – нет беды, подобной ей, и если речь о радости – нет радости, подобной ей.

Пришел рабби Шмуэль бар Нахмани и научил различию: — Каждое место, в котором сказано: [«и было»] – беда, а каждое место, в котором сказано: «и будет» — радость.

Возразили ему: — Но ведь сказано: «И сказал Бог: да будет свет, и был свет (ваиhи ор)» (Берешит, 1:3)? Сказал им: — И это тоже не радость, ибо не удостоился мир пользоваться тем светом!

Сказал рабби Йеhуда бар Симон: — Тот свет, что сотворил Святой, благословен Он, в день первый, позволял человеку наблюдать и видеть от края и до края Вселенной. Когда же увидел Святой, благословен Он, поколение Эноша и поколение потопа, и поколение столпотворения Вавилонского, которым предстояло согрешить перед Ним, Он сокрыл свет, о чем сказано: «А нечестивым недоступен свет» (Иов, 38:15). А где Он сокрыл его? В саду райском, ибо сказано: «Свет посеян для праведного и для прямодушных – веселье» (Теhилим, 97:11).

Возразили ему: — [Но ведь сказано]: «И был вечер, и было утро (ваиhи эрев ваиhи бокер): день один» (Берешит, 1:5). Сказал им: — И это тоже не радость, ибо всему, что сотворил Святой, благословен Он в день первый, предстоит закончиться, ибо сказано: «Ибо небеса, как дым, рассеются, и земля, как одежда, истлеет» (Йешайа, 51:6).

Возразили ему: — Но ведь сказано: «[И был вечер, и было утро(ваиhи эрев ваиhи бокер):] день второй», [и так] до дня шестого. Сказал им [рабби Шмуэль бар Нахмани]: — И это тоже не радость, ибо всё то, что сотворено в шесть дней творения, требует работы, ибо не полностью сделано всё. Например, пшеницу нужно смолоть, горчицу и люпин нужно подсластить.

Возразили ему: — [Но ведь] сказано: «И был (ваиhи) Господь с Йосефом» (там же, 39:2). Сказал им [рабби Шмуэль бар Нахмани]: — И это тоже не радость, ибо, при всем том, напала на него та медведица (жена Потифара).

Возразили ему: — [Но ведь сказано]: «И было(ваиhи), в день восьмой призвал Моше Аарона и сынов его» (Ваикра, 9:1). Сказал им рабби Шмуэль бар Нахмани : — И это тоже нехорошо, ибо в тот день умерли Надав и Авиу , и оплакивал их весь Израиль, о чем сказано: «Братья же ваши, весь дом Израиля пусть оплакивает сожженных» (Там же, 10:6).

Возразили ему: — [Но ведь сказано]: «И было (ваиhи), когда закончил Моше устанавливать скинию» (Бемидбар, 7:1). Сказал им [рабби Шмуэль бар Нахмани]: — И это тоже не радость, ибо в тот день сокрыто было строение мира.

Возразили ему: — [Но ведь сказано]: «И был (ваиhи) Господь с Йеhошуа» (Йеhошуа, 6:27). Сказал им [рабби Шмуэль бар Нахмани]: — [И это тоже] не радость, ибо в тот же самый день убит был Яир, что стоил большинства Санhедрина, ибо сказано: «И убили из них люди Айя около тридцати шести человек» (там же, 7:5). Написано здесь не «тридцать шесть человек», но «около тридцати шести человек» — это Яир, что стоил большинства Санhедрина [, состоявшего из семидесяти одного мудреца]. Что написано там? «И разодрал Йеhошуа одежды свои» (там же, 7:6).

Возразили ему: — [Но ведь сказано]: «И преуспевал Давид во всех путях своих, и Господь был (ваиhи) с ним» (Шмуэль I 18:14). Сказал им [рабби Шмуэль бар Нахмани]: — [И это тоже] не радость, ибо, наряду с этим, сказано: «И стал Шауль ненавидеть Давида» (Там же,18:9).

Возразили ему: — [Но ведь сказано]: «И было (ваиhи), когда жил Давид в доме своем» (Диврей hа-йамим I,17:1). Сказал им [рабби Шмуэль бар Нахмани]: — [И это тоже] не радость, ибо в тот же самый день пришел пророк Натан и сказал ему: «Так сказал Господь: Не ты построишь Мне дом» (Там же, 17:4 ).

Сказали ему: — Мы сказали свое, скажи нам свое!

Сказал им [рабби Шмуэль бар Нахмани]: — Написано: «И будет (веhайа) в тот день: горы источат вино» (Йоэль, 4:18); «И будет (веhайа) в тот день: выйдут воды живые из Иерусалима» (Зехарйя, 14:8); «И будет (веhайа) в тот день: станет растить человек одну телицу и двух овец» (Йешайа,7:21); «И будет (веhайа) остаток Яакова среди народов [многих, как роса от Господа]» (Миха, 5:6); «И будет (веhайа) в тот день: вострубят в великий рог» (Йешайа, 27:13); «И будет (веhайа) он, как дерево, посаженное у потоков вод (Теhилим, 1:3).

Возразили ему: — [Но ведь сказано]: «И будет (веhайа), когда был взят Иерусалим» (Йермейа, 38:28)! Сказал им [рабби Шмуэль бар Нахмани]: — И это тоже не беда, но радость, ибо в тот же самый день родился утешитель, и в тот же самый день получил Израиль отпущение всех грехов своих. Ибо сказал рабби Шмуэль: — Отпущение великое грехов своих получил Израиль в то время, когда разрушен был храм, подобно тому, что сказано: «Искуплен грех твой, дочь Сиона» (Эйха, 4:22).

12. Рав и [рабби] Шмуэль [толкуют это по-разному]. Рав сказал: — Всё то, что сказал Святой, благословен Он, сказал о нем, ибо сказано: «И уничтожу имя Вавилона и родича, и потомка, и внука» (Йешайа, 14:22). «Имя» — это Невухаднеццар, «и родича» — это дурень Мродах, «и потомка» — это Бельшаццар, «и внука» — это Вашти.

Другое толкование: «Имя» — это их письменность, «и остаток» — это язык, «и потомок, и внук» — [это] сын и сын сына. А [рабби] Шмуэль сказал: — Всё то, что сказал Святой, благословен Он, сказал о нем, ибо сказано: «И поставлю престол Мой в Эйламе, и истреблю там царя и сановников» (Йеремийа 49:38). «Царь» — это Вашти, «И сановники» — это семеро правителей Персии и Мидии. Рабби Шмуэль бар Нахмани сказал: — «Отведет Господь тебя и царя твоего [, которого ты поставишь над собою, к народу, которого не знал ни ты, ни отцы твои…]» (Дварим 28:36). Если скажешь, что в Вавилон [отведет тебя], то не из Вавилона ли были они? Если так, почему же сказано: «к народу, которого не знал ни ты, ни отцы твои»? Ибо это Мидия. Потому-то говорю я: [Вот о чем сказано в Писании]: вайиhи бимей ахашверош…
«И было [во дни Ахашвероша]…»

1 Имеется в виду обозначающая единственное число буква «hе» в конце слова конэ. Ее числовое значение – 5. Рав строит свое толкование на том, что в данном стихе естественным было бы множественное число: «покупателей» (коним).
2 Рабби Хельбо сказал: — Ой и ай – были те дни.
Сказал рабби Бевай: — ба-йамим hа-hем — «В те дни» — горе тем дням!
[Слово] hа! [означает] «Горе!» — подобно тому, что сказано в Писании: hа ла-йом! «Горе этому дню!» (Йехезкель, 30:2).
Сказал рабби Ицхак: — Скорбь в те дни, подобно тому, что сказано в Писании: ве-наhа неhи ниhйа — «И оплакивать будет плачем скорбным» (Миха, 2:4).
(Эстер Раба, 1:10)
3 Это толкование основано на правилах арамейского языка, присутствующего в книге Даниэля. Слово «медведь» (дов) написано там без буквы «вав», что может означать также «волк» (дев).
4 Кроме того, у слов «Греция» (йаван) и «голубь» (йон или йона) общий корень: йуд-вав-нун.

Перевод публикуется с любезного согласия проекта “Еврейско-Русская Библиотека”.

Йоэль Регев: LIK BOJIY

In ДВОЕТОЧИЕ: 12 on 24.07.2010 at 21:31

Не любовь к мудрости, но наука о победе: вот суть той трансформации философии, насущность которой описывает еще Гегель в предисловии к «Феноменологии духа». Насущность – поскольку подобная трансформация является единственным лекарством от болезни, постигшей дух Нового Времени: болезни грешника, находящегося в раю, но полагающего, что он – в аду. «Где опасность, там и спасение» – от Гегеля и до Хайдеггера речь шла лишь об одном – об изменении сознания, которое позволило бы увидеть, что представляющееся поражением на деле есть величайшая победа.
Дух уже находится у себя, но он привык считать своим домом пустыню субстанциального и определенного; и потому, вернувшись к себе, перестав находить себя в субстанции, он ощущает себя бездомным. Философия может стать наукой о победе, если покажет, что, и находясь в пустыне метафизики и теологии, дух на деле всегда мечтал о доме имманентного, и вся эта пустыня была ничем иным, как бесконечным стремлением к дому – к реализованному невозможному. Иными словами: следует показать, что имманентная и секулярная современность является «Третьим Заветом»: не просто отменой и не просто продолжением прошлого, но воплощением той мечты, к которой всегда стремились метафизика и теология – стремились, будучи не в состоянии ее достичь.
И потому, конечно, не случайно, что философия победы является так же и философией радикальной секуляризации: радикальной именно потому, что она является истиной теологии, тем, о чем дух лишь грезил на протяжении тысячелетий в теологическом сне – теперь же видит ясно и наяву. Со всех сторон доносятся разговоры о «материализме благодати» или «материализме в духе ап. Павла»: не просто как о возможности материалистического прочтения Благой Вести, но как о единственно возможном прочтении, прочтении, выявляющем истину теологического.
И однако: есть сны, от которых совсем не просто пробудиться. Преодоление метафизики слишком часто оказывалось впаданием в метафизику, а де-теологизация – коллапсом в теологию («Спекулятиваня философия» остается теологией: Фейербах был первым, указавшим на эту проблему). Деструкция поля божественного слишком часто приводила не к выходу за его пределы, а лишь к обнажению этих пределов; будучи высвобожденным из мифологических одежд, они становятся лишь еще более действенными, а их блокирующая сила – еще более сокрушительной.
Подобный избыток благочестия бросает тень на весь проект философии победы – хотя проблема тут вовсе не в излишней радикальности, а в ее недостатке. Именно поэтому очень важно очертить границы поля божественного: хотя бы для того, чтобы не путать неудачу, проистекающую от неспособности выйти за эти границы – с неудачей всего проекта радикальной секуляризации как таковой.
Мы попробуем описать судьбу одной из попыток радикальной секуляризации – попытки, закончившейся тотальным коллапсом в теологию. В этой попытке нас интересует прежде всего ее показательность: траектория падения поможет высветить диаграмму, предписывающую действия машины божественного – конутры Лика Божьего.

———
17 ноября 1933 года в Тель-Авиве вышел в свет первый номер газеты Dror – «ивритского еженедельника, печатаемого древними ивритским буквами, то есть латиницей», как разъясняла надпись под заголовком. Номер открывала редакционная статья, в которой главный редактор, Итамар Бен-Ави1, извещал о своих намерениях:
«ЧЕГО МЫ ХОТИМ? Мы хотим, чтобы язык ханаанейский сделался достоянием всего народа израилева и всего мира. Десятки миллионов смогут в краткие сроки научиться говорить и читать на иврите».
Первые строки номера указывали в будущее; надпись под заголовком отсылала к прошлому. С первого же момента движение оказывается направленным в две противоположные стороны: проект латинизации, реформы ивритской письменности, предполагающей замену квадратных «ассирийских» букв на латиницу, балансирует между двумя полюсами, двумя центрами тяжести. С одной стороны, ускоренное движение по направлению к грядущему, размыкание десятков миллионов уст; с другой – возврат к минувшему, к «древним буквам».
В 1933 году два эти полюса находятся в состоянии относительного, пусть и хрупкого, равновесия. Коллапс, траекторию которого мы стремимся описать, невротизация ивритской перверсии, ее проваливание в глубины теологического, будет следствием нарушения равновесия. Древнее ивритское прошлое поглотит и подчинит себе стремительное грядущее, обездвижит его; и лик «первого иврит-ребенка» в мгновение ока обратится в лик старца – в лик Моисея, нисходящего с горы синайской и держащего в руках своих скрижали завета, сотворенные и покрытые божественными письменами латиницы.
По сути дела, и сама фигура инициатора реформы, Итамара Бен-Ави, сына Элиэзера Бен-Йегуды, возродившего иврит в качестве разговорного языка, фигура первого современного ребенка, родным языком которого стал иврит, — изначально отмечена именно этой борьбой и именно этим коллапсом; и его вечное детство – ничто иное, как результат этой борьбы и этого краха.
С одной стороны, лик этого провозглашаемого и неизменного детства обращен в будущее. Это детство – точка, в которой впервые делается возможной абсолютная и полная имманентизация невозможного; здесь совершается прорыв, захватывается плацдарм для всех будущих завоеваний имманентного. Поскольку именно в этом и состоит суть превращения иврита в родной язык: иврит извлекается из состояния дополнительности, обеспечивавшего его функционирование в качестве священного языка: языка-над и языка-пред, языка всегда прибавляющегося к родному языку, всегда удерживаемого над поверхностью разговорного языка, языка избыточного – и потому всегда предшествующего, всегда прошедшего и всегда пребывающего в прошлом, которое никогда не было настоящим.
В ту секунду, когда Итамар Бен-Ави произнес свои первые слова, это абсолютное прошлое было побеждено и покорилось будущему: будущему иврита, стремительно распространяющегося, максимально интенсифицированно развертывающемуся вдоль поверхности и доступного каждому. Невроз становится перверсией: в противположность невротику, всеми своими силами стремящемуся избежать встречи с объектом наслаждения, дабы сохранить его в его невозможности, перверт реализует свое желание – без того, чтобы поступиться его невозможностью. Именно эта траснформация является ключевым моментом в пробуждении от теологического сна: преодоление метафизики становится возможным лишь при условии, что объект устремлений теолога, объект, который он стремится всеми силами отдалить от себя, заставить пребывать во всегдашнем бегстве, дабы защитить его невозомжность – будет имманентизирован, сохранив при этом всю свою невозможность.
И однако, именно эта точка победы будущего навеки остается во власти прошлого. Олицетворяющий ее Итамар Бен-Ави оказался пожизненно заключенным в собственном детстве, и даже смерть не принесла ему освобождения: автобиография Бен-Ави «На заре независимости», опубликованная через восемнадцать лет после его смерти, снабжена подзаголовком «воспоминания первого иврит-ребенка«. Прошлое не уступило и не покорилось: оно смогло овладеть той самой точкой, в которой было побеждено и обращено в настоящее, и обратило саму эту точку в абсолютное прошлое, в вечное иврит-детство, непроницаемое и бессильное, непособное пройти. Это детство никогда не покорится взрослости: оно станет истоком всей последующей жизни, предопределяющим ее смысл и ход.
Возможно, именно такой и должна быть формула монады «Итамар Бен-Ави», развертываемая в ходе попытки латинизации: двойное поглощение, вначале – прошлого будущим, а затем – этого торжествующего будущего еще более абсолютным прошлым. Первый иврит-ребенок и латинизация – одна из многих фаз в движении сломанной машины под названием «ивритская секуляризация», или «еврейская модернизация»: в вечном возвращении механизма двойного поглощения. Обычно мы попадаем на место происшествия слишком поздно, и застаем лишь окончание процесса: мы видим только разверзшийся котлован, воронку, бездну абсолютного прошлого, всепожирающего и не знающего усталости. Подробное рассмотрение механики проекта латинизации доставляет нам редкую возможность прийти вовремя: мы сможем непосредственно наблюдать процесс поглощения казалось-бы-победившего будущего – прошлым.

В истории попыток Итамара Бен-Ави произвести переворот в ивритской письменности могут быть выделены три ясно различимые этапа; «Дрор» был началом второго из них. О первом упоминает сам Бен-Ави в продолжении все той же редакционной статьи:
«Книга «Avi», опубликованная автором настоящей статьи, первая ивритская книга, напечатанная латинскими буквами, стала событием, удивившим одних и вызвавшим негодование у других. Поговаривали даже о предательстве: о том, что сын воскресившего иврит предал самую душу языка и древнюю святость его».
«Avi», биография Элиэзера Бен-Йегуды, так и оставшаяся единственной ивритской книгой, полностью напечатанной латинскими буквами, была издана в 1927 году (на титульной обложке присутствует также и две другие даты: 5687 год от сотворения мира и десятый год декларации Бальфура). Несколько месяцев спустя Бен-Ави начал выпускать еженедельную латинизированную газету, «Палестинская Неделя», выходившую на протяжении примерно полугода.
Следует однако заметить, что и здесь абсолютное прошлое, начало, предшествующее всякому началу, преследует проект латинизации и выбивает у него из под ног точку отсчета и опоры. Все сохранившиеся экземпляры «Avi» помечены как «второе издание»; первое издание либо не существовало вовсе, либо было выпущено мизерным тиражом и роздано членам семьи Бен-Йегуды. Само физическое наличие книги сопровождается чем-то вроде виртуального двойника, тени из сомнительного с точки зрения своей реальности прошлого. И эта отсылка к удваивающему прошлому удваивается в первых строках книги. Бен-Ави описывает здесь нечто вроде «изначальной сцены»: свой диалог с отцом, в ходе которого Бен-Йегуда благославляет десятилетнего Бен-Ави «дерзать» и преуспеть во «введении у евреев латинских букв». Сразу же по окончании этого диалога Бен-Ави создает первое иврито-латинское произведение: стихотворение, затерянное «где-то среди детских бумаг».
К этому списку потерянных начал разной степени реальности можно добавить и иврито-латинский журнал «Кедрон», первый номер которого был подготовлен к печати в 1913 году; выпуск журнала был приостановлен в последний момент «по просьбе известного иерусалимского раввина»; а также первую книгу Итамара Бен-Ави «Молнии», которая так же была подготовлена к напечатанию латиницией – однако именно в этот момент все бумаги Бен-Ави были конфискованы по приказу военного комменданта Хайфы Хасман Бея, (книга была издана позже – однако набранная обычным, «ассирийским» шрифтом). 3
Как бы то ни было, вся эта серия вкладывающихся друг в друга начал явственным образом отделена от этапа, начинающегося изданием газеты «Дрор»: разделяющим их фактором является изменение соотношения между полюсами будущего и прошлого, изменение, непосредственным образом связанное с обвинением в «предательстве», о котором упоминает Бен-Ави.

———-
Рассмотрим подробнее это обвинение, предъявляемое Бен-Ави: «сын воскресившего иврит предал самую душу языка и древнюю святость его» (курсив Бен-Ави). Следует обратить внимание на то, что обвинение это исходит именно от сторонников проекта воскрешения и имманентизации иврита. Латинизация воспринимается как смертельная угроза для этого проекта: мертвец, воскрешенный Элиэзером Бен-Йегудой, иврит, свидетельством и доказательством воскрешения которого служило вечное детство Итамара Бен-Ави, погибнет вторично, будучи лишенным своей аутентичной и священной письменности (Бен-Ави предвидел возможность подобных обвниений еще в предисловии к Avi: «Возможно, многие скажут: вот, явился дерзкий иерусалимец, и поднял руку на установления отцов, дабы, упразднив квадратное письмо, уничтожить вместе с ним и сам язык».)
Бен-Ави пытается ответить на эти обвинения – и, как уже было сказанно, именно попытки оправдаться приводят к перевороту в проекте латинизации: из предпрятия, устремленного в будущее, он превращается в попытку отстоять права наидревнейшего. Выход теологии на сцену поначалу обставлен достаточно скромно: она является лишь как «прошлое будущего», как служанка, призванная обеспечить стремительное распространение иврита, его максимально интенсифицированное разворачивание вдоль поверхности имманентного. Однако потребуется совсем немного времени для того, чтобы служанка обратилась в госпожу, а будущее было низведено на роль обслуживающего персонала.
До редакционной статьи, открывающей «Дрор», оправдания проекта латинизации носили исключительно прагматический характер. В качестве основных целей всего предпритяия декларировались уничтожение преград и облегчение доступа: необходимость латинизации объяснялась, прежде всего, теми сложностями, которые встают на пути желающих изучать иврит из-за квадратного ассирийского письма. В Avi доказательством неотложности латинизации служит собственный опыт Бен-Ави в преподавании иврита в Париже и Нью-Йорке. Именно письменность оказывалась основной преградой для овладения языком; ученики Бен-Ави с легкостью овладевали разговорным ивритом, однако квадратное письмо представлялось им неодолимым препятствием: «…терпение большинства из них иссякало, и их возмущение «китайщиной» нашего обыденного письма вполне можно было понять. «Только не это, только не это», – говорили они с затаенной горечью».
Латинизация призвана, таким образом, уничтожить последнюю преграду на пути языка, извлеченного из состояния дополнительности и избыточности, способствовать его стремительному распространению на плоскости имманентного. В то же время, непосредственное столкновение со сложностями, возникающими при попытках овладения ивритской письменностью, не является изначальным импульсом для появления мысли о переходе на латиницу. В первых же строках книги «мысль о латинизации» описывается как некая обсессивная сила, беспрестанно навязывающая себя Бен-Ави с самого детства: «Вот уже сорок без четырех лет, как я непрестанно, днями и ночами, размышляю об ивритской письменности». Однако и здесь в качестве истока обсессивной навязчивости фигурирует стремление к простоте и доступности: «Никогда не был я в состоянии уразуметь, почему алфавит евреев столь сложен и запутан, а у прочих народов – столь легок в употреблении».
В описывающейся сразу же после этого сцене, в ходе которой Бен-Йегуда благославляет своего сына на совершение латинизрующего переворота, необходимость перехода на латиницу не объясняется вовсе; она воспринимается как нечто само собой разумеющееся, а единственной причиной, по которой сам Бен-Йегуда не осуществил подобный направшивающийся переход, оказывается «недостаток смелости». Однако и эта самоочевидная необходимость латинизации вполне может быть объяснена исходя из сложности овладения «ассирийским письмом»; латинизация – прямое продолжение «воскрешения иврита», обеспечения его всеобщей доступности, извлечения из невротической дополнительности.
В Avi отсутствует какое бы то ни было иное оправдание проекта латинизации. Правда, между делом здесь проскальзывает упоминание о том, что квадратное ассирийское письмо не является изначальной и аутентичной ивритской письменностью («это – не письмена, использовавшиеся Моисеем, Йеремией, Маккавеями и даже Бар-Кохбой»). Однако единственной целью этого утверждения является указание на то, что изменение письменности никоим образом не нанесет ущерба языку: «и если мы уже один раз, а быть может, и неоднократно, меняли письменность – почему бы нам не изменить ее снова, с тем, чтобы обеспечить широкое распространение языка и сделать его достоянием миллионов». Единственным аргументом в пользу латинизации по прежнему остается «широкое распространение» иврита; здесь нет и намека на то, что именно латинские буквы являются «древними ивритскими буквами», предшествовашими всем последующим переменам; письменами, коими дарована была Тора на горе Синайской.
Между тем, это именно тот аргумент, с помощью которого Бен-Ави отметает обвинения в предательстве в редакционной статье, открывающей «Дрор»: Моисей, Моше сын Амрама, является подлинным изобретателем «изначальной письменности, являющейся истоком этрусского, греческого и латинского алфавита». И потому переход на латиницу – ничто иное, как попытка «возвратить еврейскому народу то, что по праву принадлежит ему в качестве наидревнейшего наследия предков (и подтверждением тому служит согласие самих мудрецов народов мира): письмо божественное, дарованное Моисею, учителю нашему, на горе Синайской, письмо, из которого произошли алфавиты всех прочих народов».
Оставим на совести Бен-Ави утверждение о согласии с ним «мудрецов народов» (которое, возможно, весьма удивило бы самих этих мудрецов): нас не занимает лингвистическая обоснованность его утверждений. Предположим, что данные лингвистических и исторических исследований могут подтвердить справедливость утверждения о том, что древняя ивритская письменность является истоком всех прочих алфавитов, и что именно древние евреи (а не финикийцы) были изобретателями письма как такового: даже и в этом случае мы останемся безмерно отдалены от сцены, в ходе которой Моисею, в громе и молниях Синайского Откровения, являются божественные письмена латиницы. Для того, чтобы преодолеть эту дистанцию, недостаточно поступательного движения; необходим прыжок.
Именно такой прыжок и совершается на пространстве редакционной статьи, при переходе от Моисея — изобретателя письма-истока к Моисею, получающему в ходе откровения божественную латиницу. Этот прыжок уводит нас от прошлого, некогда бывшего настоящим, достояния историографии и филологии, — к прошлому абсолютному, предшествующему всякому прошедшему, предшествующему времени: к прошлому теологии. Характер проекта латинизации переменяется: отныне его целью является обнаружить в присутствующем и легкодоступном настоящем латинских букв абсолютное прошлое, никогда не бывшее настоящим. Латинизация призвана «ивритизировать» латинское письмо, раскрыть его ивритско-прошедшую суть. Именно так формулирует цель своего предприятия сам Бен-Ави в книге «Ханаан, земля наша», которая также была выпущена в 1933 году:

Ибо стремлением автора этих строк никогда не было латинизировать иврит, но напротив: ивритизировать латиницу. По справедливости, с законной гордостью, объявим мы всему миру: то, что считает он латинской письменностью – ничто иное, как несколько подновленная форма древнего ивритского письма, письма Синая, письма Моисея, письма Израиля
.

Обратим внимание: в противоположность этим строкам, сосредотачивающимся на цели прыжка, статья в «Дрор» разворачивает перед нами сам прыжок. Колебание между историческим и абсолютным прошлым, между активностью Моисея — изобретателя изначального алфавита, истока всех прочих, включая латинский, и пассивностью Моисея-пророка, получающего латинские буквы в божественном откровении, имплантирует в тело самого текста отсылку к отстутствующему, превращает саму эту отсылку в наличествующую. И пусть прыжок исчезает у нас на глазах, поглощаясь собственной целью, погружаясь в глубины теологического прошлого: мы все же являемся свидетелями этого погружения – погружения, которое текст, не способный посмотреть ему в лицо, не способный дать о нем отчет, все же разыгрывает перед нами.
Практическое обоснование латинизации на этом этапе, как уже было сказано, не исчезает полностью; оно сохраняется, лишь ненамного отступая на второй план. Бен-Ави упоминает о нем в качестве второй цели проекта:

Сотни тысяч евреев возвращаются в страну свою, движимые беспримерным воодушевлением; всем готовы они пожертвовать, все силы свои и всю мощь свою готовы отдать ради древней Родины… И однако, встает на пути у них великая преграда: ассирийско-арамейская письменность языка нашего… И, несмотря на все их искреннее желание выучить язык – не всегда это удается им..
.

Вновь, как и в Avi, ассирийское письмо характеризуется как преграда: препятствие, стоящее на пути тех, кто готов «отдать все свои силы» – и для преодоления которого зачастую оказывается недостаточно даже самого большого напряжения, самой тотальной концентрации усилий. Это – точка абсолютного бессилия, точка, в которой предприятию Бен-Йегуды все еще не удалось достичь своей цели, точка, в которой иврит продолжает оставаться недоступным, продолжает сопротивляться имманентизации.
Любопытно отметить, что тема бессилия фигурирует и в другой статье первого номера газеты – с несколько иными акцентами. В этой статье, озаглавленной «Я не стану сожалеть о вашей победе», писатель Дов Кимхи, сдержанно одобряя предприятие Бен-Ави, выражает сомнение в его способности добиться успеха:

Будь Вы, к примеру, Мустафой Кемалем, будь в Вашем распоряжении не только власть пера, но и сила отрядов и армий, – не было бы сомнений в Вашей победе; и наверняка нашлось бы у Вас множество сторонников, великих и малых, которые не только с готовностью следовали бы за Вами, но и выхватывали бы знамя Ваше у Вас из рук, оглашая воздух громогласными криками и утверждая, что знамя это – их, что священно оно для них – как это всегда бывает в подобных случаях. Однако нет силы за Вами – и потому сделаетесь Вы лишь посмешишем для многих…
.

Запомним эту повторяющуюся смычку латинских букв и бессилия. В различных констелляциях латинизированный иврит раз за разом выступает как слишком невозможное невозможное, начинающееся там, где заканчивается всякое невозможное, которого можно достичь; как пространство, находящееся по ту сторону потсутороннего, как область, лежащая за пределами той границы, которой способен достичь наиболее революционный прорыв, наиболее радикальное напряжение сил: реформа Бен-Йегуды, самопожертвование «евреев, возвращющихся в свою страну», и, наконец – предприятие самого Бен-Ави. Мы еще вернемся к этому топологическому сближению латинской письменности – письменности Эсава – и абсолютного бессилия.

———-
Траектория движения реформы Бен-Ави начинает проясняться: мы становимся свидетелями мутации, в ходе которой движение, ставившее перед собой цель тотальной имманентизации иврита, превращения его в общедоступный язык и подчинения прошлого будущему трансформируется в попытку вызволить древние еврейские буквы из рук чужаков и выявить присутствие абсолютного прошлого в самой сердцевине настоящего. И если в 1933 году два вектора находятся в состоянии относительного равновесия (и можно даже подумать, что единственной целью мифа о синайско-латинском откровении является ответ на критику, что это – всего лишь уловка, позволяющая обойти препятствия на пути осуществления подлинной цели – полной имманентизации языка), то понадобится совсем немного времени для того чтобы выяснилось, кому именно достанется окончательная победа.
Обратимся теперь к третьему этапу движения латинизации: к этапу, на котором прошлое полностью подчиняет себе и настоящее, и будущее, скрывает все следы сделавшего его возможным прыжка и обосновывается в своей абсолютной отдаленности и недостижимости.
В 1938 году Бен-Ави выпускает брошюру под названием «Исаианство». Так, по имени пророка, должно называться новое движение, к основанию которого призывает теперь Бен-Ави. Целью движения является реализация прорчеств пророков Израиля, окончательная победа учения Израиля, полное склонение народов мира перед словом Божиим, кое изойдет из Сиона:

И славный провидец, прозревавший духом своим, что устремятся народы мира к общему своему храму в горах сионских, возрадуется в высотах горних осуществлению пророчества своего. Статуя его будет возвышаться в точке схождения широких проспектов, ведущих от средизимноморских портов, от Хайфы, Натании, Тель-Авива и Ашкелона, и заканчивающихся у Стены Плача, отреставрированной и обновленной, у подножия самой Горы всех Гор. Статуи великих мужей израилевых будут возвышаться на проспектах этих через каждые сто метров, и кедры ливанские будут осенять их своими кронами, и дух божественный будет овевать их…
И внемлют народы, и познают, и отворят слух свой царства – и покорятся…

Это смирение покорившихся царств будет следствием одного единственного деяния: латинизации иврита, и прежде всего – Священного Писания. Сама брошюра представляет собой первый шаг на этом пути: ее латинизированная часть включает, помимо краткого предисловия, первые главы книги Бытия, а также центральные отрывки из пророчеств Исайи. Латинизированный ТаНаХ, «с приложением словаря, напечатанного все теми же латинскими буквами… отворит ворота святилища нашего, в его чистейшем исаианстве, для нас и для всего человечества». Следствием этого станет достижение ивритом «окончательной победы»: он будет признан «естественным и единственным эсперанто для всех народов, тянущихся к свету Господа нашего и Учения его».
По поводу цели проекта латинизации более не может быть никаких сомнений: это – движение религиозного возрождения, являющегося прямым продолжением той борьбы против «еврейского идолопоклонства», которую вели Исайа сын Амоса и старец Гиллель; это – продолжение того, что было начато, но не доведено до конца, семидесятью старцами, переводчиками Септуагинты. Именно эта незавершенность стала причиной того, что иудаизм упустил шанс, выпавший ему в первые столетия новой эры: сделаться единственной всемирной религией. Появление христианства и ислама стало следствием незавершенности преобразования иудаизма, незавершенности, сделавшей невозможным широкое распространение иудаизма и заставившее его замкнуться в узких национальных рамках; ныне, с латинизацией ТаНаХа, исчезнет всякая необходимость в существовании христианства и ислама, и они упразднятся сами собой: «и вернутся тогда в лоно почитаемой матери две дочери ее, страждущие испить воды живой из истоков ее, как прежде. И будет конец дней подобен началу их. И суд народов судить будет не в Женеве, но в Иерусалиме».
Практическое обоснование необходимости латинизации теперь исчезает полностью; однако функция, исполняемая латинским буквами – функция трамплина, позволяющего прыгнуть дальше самого далекого прыжка, достичь области, простирающейся за границами, до которых позволяет дойти максимальное напряжение сил — эта функция не только сохраняется, но и радикально интенсифицируется. Ультимативное невозможное, то, чего не удавалось достичь евреям на протяжении всей череды поколений, будет осуществлено; основополагающая еврейская немощь, преодолеть которую не позволяло даже полное напряжение всех сил, даже готовность к абсолютному самопожертвованию, язва бессилия, гнездящаяся в самом основани еврейского – все это будет исправлено благодаря перемене алфавита, благодаря тому, что у латинской Европы будет отнято право первородства на владение буквами, которое она присвоила себе не по справедливости. Религиозная реформа Исайи и Гиллеля, начинание семидесяти старцев, стремившихся распространить Завет Божий среди народов, возможность превращения иудаизма во всемирную религию: все эти нереализованные возможности, все проигранное и павшее в движении истории, все, от чего сохранились лишь безжиненные руины – все это будет восстановлено и исправлено. И последний среди этих мертвецов, ожидающих воскрешения, среди незавершенных и потерпевших крах деяний, поражение которых будет исправлено и искуплено исаианством – ничто иное, как проект Элиэзера Бен-Йегуды, проект возрождения иврита:
Поразил Шауль тысячи, а Давид – десятки тысяч: так возглашали прежде в радости дщери иерусалимские. Элиэзер Бен-Йегуда удовлетворился десятками тысяч говорящих на иврите, но сын его первородный желает, чтобы говорили на нем сотни миллионов во всех концах света – евреи и неевреи, в скорости, в наши дни.
Все следы прыжка, осуществлявшегося на наших глазах в статье 1933 года, оказываются уничтоженными. Абсолютное прошлое уже не дано здесь в непрестанном ускользании и смещении; бездвижное, пребывает оно где-то там, в безбрежных высях, в абсолютном покое «слова Господнего». Латинизированный язык – лишь средство, позволяющее этому абсолютному прошлому явиться во всей своей полноте: язык находится на службе у теологии, и его латинизация – лишь средство для того, чтобы было реализовано нечто дополнительное, нечто помимо самого языка.
И хотя средоточием всего «исаианства» является мессианское будущее – это будущее, принадлежащее прошлому. Вся его суть, все его содержание определяются абсолютным прошедшим, оно – ничто иное, как разворачивание уже данного. На смену прыжку приходит неторопливое движение толп по проспектам, уставленным монументами: шествие, сохраняющее абсолютную преемственность, неторопливое движение по траектории, предопределяемой окаменевшими фигурами умерших.

——-
«Avi», «Дрор», «Исаианство»: соединение этих трех точек позволяет нам вычертить абстрактную диаграмму машины невротизации, машины, обеспечивающей поглощение имманентного будущего абсолютным прошлым и позволяющей теологии обратиться из служанки во всевластную госпожу.
Может ли быть выявлен внутренний принцип, движущий этой машиной? Какова логика этого движения, динамическое начало, делающее необходимым переход от одной точки к другой? Позволяет ли присутствие в момент поглощения выявить ту силу, благодаря которой абсолютное прошлое обретает власть поглощать?
Вернемся еще раз к тому мгновению, когда был предрешен исход противостояния: к обвинениям, выдвинутым в адрес Бен-Ави – и его попыткам оправдаться.
Обвинение в предательстве, как мы помним, приписывается именно сторонникам возрождения иврита. Его смысл, на первый взгляд, предельно ясен: вместо того, чтобы вернуться к «наследию отцов», возвратить еврейскому народу его исконный язык, Бен-Ави пытается навязать евреям чуждую письменность. Однако, если все дело только в этом, реакция Бен-Ави представляется совершенно непропорциональной. Для того, чтобы отвергнуть подобные обвинения, достаточно было лишь указать на то, что аутентичность языка вовсе не пострадает от перемены письменности – особенно если принять во внимание тот факт, что подобная перемена осуществлялась несколько раз на протяжении истории (именно так и поступает Бен-Ави в «Avi»).
Мотивы, стоящие за «теологизацией» латинских букв сделаются ясны, только если мы предположим, что Бен-Ави обвиняется в предательстве куда более радикальном, и что на повестке дня стоит вопрос о самой возможности секуляризирующей современности: вопрос об имманентизации невозможного.
Возрождение иврита извлекает его из дополнительности и недоступности, кладет конец его существованию в качестве «священного удваивания», всегда добавочного и избыточного по отношению к разговорному языку. Эта доступность будет предельно радикализована с переходом на латиницу: и именно этот факт позволял Бен-Ави с самого начала резонно утверждать, что латинизация является прямым продолжением и завершением того, что было начато его отцом.
Однако, в некоторых случаях предательством является именно непосредственное продолжение и завершение. Если элемент недоступности будет полностью и окончательно извлечен из иврита – не приведет ли это к изменению самой сути языка? Не исчезнет ли вместе с избыточностью наиболее существенная составляющая иврита,»его душа и древняя святость» – его невозможность? Ассирийские буквы, затрудняющие овладение ивритом, являются последним бастионом недоступности, гарантирующим сохранение неуничтожимого интервала между ивритом и плоскостью имманентного. Отказ от этих букв и завершение имманентизации будет предательством процесса возрождения иврита, поскольку подобный отказ означает пересечение границы, отделяющей возрождение от умерщвления. Ассирийские буквы – память о разрушении, внедренная в самую сердцевину еврейской модеринзации; условие успеха – не преуспеть чересчур, дерзать – но не слишком.
Иврит не может быть полностью имманентизирован и секуляризирован, поскольку язык, ставший имманентным, перестает быть ивритом. Никто не преуспел в формулировании этой дилеммы более, чем Гершом Шолем — впоследствии сделавший фигуру предательского посланника центром разработанной им теологии еврейской секуляризации. В 1927 году Шолем, за несколько лет до этого эмигрировавший из Германии, посылает знаменитое письмо Францу Розенцвейгу, письмо, полностью посвященное проблеме «осовременивания» иврита:

Люди, живущие здесь, не понимают смысла собственных действий. Они полагают, что превратили иврит в секулярный язык… Но это – ложь. Секуляризация языка – лишь пустые разговоры, бессмысленная риторика. На деле, опустошение слов, наполненных так, что они вот-вот взорвутся, возможно лишь ценой отказа от самого языка. И в самом деле: тот волапюк, тот призрачный язык, на которым мы говорим здесь на улицах, адекватно представляет тот лишенный всякой выразительности языковой мир, который один только и может быть «секуляризирован».

Ивритская секуляризация потерпела крах; и, согласно Шолему, даже и сохранение ассирийского письма никоим образом не поможет решить проблему. Само решение поступиться священной полнотой, избыточностью иврита, обращает его в «не иврит», в «волапюк», заставляет язык претерпеть разрушительную мутацию. Секуляризация не была секуляризацией иврита; иврит не был затронут имманентизацией. Его всегдашняя дополнительность не претерпела ровным счетом никаких изменений: под обманчивой поверхностью призрачного и ущербного разговорного языка скрывается бездна абсолютного прошлого. Шолем так же предрекает наступление дня, когда «вулкан пробудится», и теологический избыток, отвергнутый и не трансформированный, «скрытая религиозная мощь» языка, восстанет против говорящих на искусственном секулярном иврите и поглотит их. С точки зрения Шолема, именно это является самой серьезной опасностью, угрожающей сионистскому проекту – гораздо большей, нежели, к примеру, «опасность, представляемая арабским народом».
Опасность, на которую указывает Шолем, может быть предотвращена одним единственным способом: следует осуществить секуляризацию невозможного, покорить саму святость и имманентизировать ее – полностью сохраняя при этом в качестве невозможной.
Сам Шолем позже предпримет попытку подобного секулярного «захвата священного», используя филологическо-исторический арсенал созданной им специально для этой цели академической дисциплины: науки о каббале. Итамар Бен-Ави избрал иной путь. 5
Обеспечение присутствия невозможного в самой сердцевине имманентного: именно этот эффект обеспечивается введением теологического элемента в процесс латинизации. Невозможное оказывается присутствующим именно как невозможность – как постоянное ускользание, как не-данность не-данного. Движение сдвига, отсылки к отсутствующему, к абсолютному прошлому позволяет – на краткое мгновение — выйти на сцену невозможному как таковому, во всей его невозможности. «Дрор» представляет собой именно момент подобного выхода невозможного на сцену, момент, когда проект латинизации ближе всего подходит к обнаружению своей подлинной сути, к раскрытию себя как предприятия, направленного на секулярный захват священного. Однако момент этот крайне недолговечен: даже и не прикосонувшись к собственной истине, проект латинизации начинает стремительно от нее отдаляться.
Предотвратить впадание латинских букв в чрезмерную поверхностность, заразить имманентность дополнительностью: таков подлинный мотив перехода от первой стадии проекта латинизации ко второй. Однако то, что должно было быть всего лишь прививкой, с неудержимой быстротой превращается в эпидемию: попытка исправления поверхностности, выгибания ее в направлении глубины приводит к тотальному разрушению имманентной поверхности. Отсылка-за-пределы, привитая иврито-латинской имманентности, превращается в котлован, поглощающий все движение латинизации в целом. Цель прыжка полностью вбирает в себя сам прыжок, и то, что начиналось как попытка гарантировать сохранение невозможного в имманентном заканчивается как полный отказ от имманентного в пользу невозможного.
Пытающийся овладеть священным сам рискует сделаться пленником; дразнящий бездну лишь ускоряет пробуждение вулкана. Указывает ли поражение Бен-Ави на опасность, неотъемлемо присущую всякой попытке радикальной секуляризации? И означает ли это, что не следует дерзать чрезмерно, что лучше пребывать в граде человеческом, не приближаясь к границам града божия, уповая на самоуспокоение бездны или, по крайней мере, на отсрочку?
На первый из этих двух вопросов мы склонны ответить положительно: существует опасность, неразрывно связанная с попыткой радикальной секуляризации и грозящая каждому, кто осмеливается ее предпринять. Однако не является ли истоком опасности не чрезмерная смелость, но отуствие подлинной смелости? Иными словами: не было ли поражение Бен-Ави в его попытке овладения священным следствием того, что с самого начала слишком многое было оставлено в руках священного и игра велась по правилам, диктуемым противником?
Тот, кто недостаточно смел, с самого начала покоряется необходимости присуствия невротического элемента в самой сердцевине реализующей перверсии. Именно такова позиция противников латинизации, желающих извлечь язык из состояния дополнительности, но не допустить при этом чрезмерности, не преувеличить, не зайти слишком далеко. Невротик стремится всеми силами избежать встречи с объектом собственного желания, и сохранение наслаждения как невозможного обеспечивается именно этим постоянным ускользанием объекта. Ассирийские квадратные буквы – последнее прибежище невроза внутри самой перверсии: для обвиняющих Бен-Ави в нанесении ущерба самой душе языка отталкивание, помехи, присутствие элемента недоступности – необходимое условие для сохранения невозможного как такового. По сути дела, сама перверсия здесь превращается в невротический объект: реализующая и выводящая-из-дополнительности модернизация не должна быть осуществлена до конца, ее завершение следует всеми силами отдалять и затягивать.
Именно против этой остаточной невротичности и направлен проект Итамара Бен-Ави. Латинизированный иврит призван стать зоной полной реализации перверсии – реализации, не предполагающей в то же время какого бы то ни было отказа от невозможного. Но так ли уж отличается позиция Бен-Ави от позиции тех, «кому недостает отваги»? И в чем именно заключается это отличие?
Движение латинизации основывается на отрицании предположения о том, что извлекающая из дополнительности имманентизация не должна быть завершена, оно направлено против всех, кто предполагает, что необходимо сохранять, пусть минимальный, зазор недоступности между ивритом и плоскостью имманентного. Бен-Ави отказывается превращать перверсию в объект невротического желания, он настаивает на ее осуществлении, на обеспечении беспрепятственного доступа к ивриту со всей содержащейся в нем святостью.
И однако: само отождествление «невозможности» и принадлежности к абсолютному прошлому не претерпевает никаких изменений. Для того, чтобы оставаться самим собой, иврит должен сохранить себя в качестве абсолютно-прошедшего: в этом у Бен-Ави нет никаких сомнений. Он лишь считает, что существует способ обеспечить эту «прошедшесть» иврита и в зоне абсолютной имманентизации.
Противники латинизации нуждаются в расстоянии и помехах для того, чтобы обеспечить невозможность невротического объекта: объект является невозможным из-за того, что он отсутстсвует и в той мере, в какой он отсутствует. Переход к латинской письменности позволяет сделать присутствующим само отсутствие: латинские буквы – графическое и материальное присутствие абсолютного прошлого в настоящем. Но само предположение о том, что для сохранения невозможности невозможного необходимо его отсутствующее присутствие, присутствие, вся суть которого сводится к указанию на собственную недостаточность, к отсылке за и через себя – само это предположение остается неизменным.
Дополнительность, расщепление присутствия и отсутствия как средство удерживания невозможного в его невозможности даже и тогда, когда оно становится возможным: внутренее ядро невроза остается без изменений как у противников латинизации, так и у ее сторонников. Бен-Ави полагает, что существует способ обеспечить явленность самого расщепления, самого движения отталкивания и избегания, удерживающего невозможное в его всегдашнем отсутствии: наиболее внутренней и наиболее скрытой составляющей невротического механизма, никогда не делающейся достоянием сознания самого невротика.
Теологоический невротик всегда имеет дело лишь с продуктами, производимыми машиной – но не с самой машиной; суть невроза – в том, чтобы всегда опаздывать, всегда оказываться на месте события на секунду позже, чем нужно, в момент, когда выталкивание в ускользание уже завершено, уже поглощено выталкиваемым; в том, чтобы увидеть лишь контуры машины вытеснения, услышать отзвуки отдаляющегося грохота шестеренок. Бен-Ави оказывается способным взглянуть этой машине в лицо: обнажает ее наиболее внутреннюю действенную составляющую, приводит к присутствию само выталкивание, само вытеснение. Латинизация успевает: ей удается вовремя оказаться в той точке, куда невротическая теология всегда опаздывает. И однако, точка эта остаетсяi>той же самой: пунктом абсолютно прошедшего, не-перестающего проходить.
«Увидишь меня лишь сзади, лик же мой останется сокрыт», – говорит Господь Моисею. Бог теологии – это Бог, который всегда проходит, грохот, доносящийся из тьмы. Итамар Бен-Ави отваживается проникнуть в темноту, достичь самых глубин теологического. Лик, который он обнаруживает в этих глубинах – лик отворачивания и прохождения, лик, являющийся основанием теологическо-невротического сознания, и при этом всегда остающийся от него сокрытым. Латинизация – это не освобождение от невроза, но освобождение самого невроза: она позволяет увидеть основание поля божественного — однако не выходит за его пределы.
Иными словами: имманентизация невозможного, сохраняющая его в качестве невозможного, и обеспечивающая эту невозможность как не-данность, как ускользание, как всегдашнее отстуствие, не может быть основой проекта секуляризации, поскольку именно это отождествление возможности невозможного и данности не-данного является самой основой, средоточием теологического. Именно поэтому «впадание в теологию» проекта латинизации ни в коей мере не может удивлять: даже и в моменты самого радикального прорыва этот проект оставался внутри границ поля божественного – оставался, возможно, более теологичным, чем была когда-либо сама теология.
Означает ли это, что секуляризации, для того, чтобы преуспеть, следует отказаться от самого проекта имманентизации невозможного? Однако ведь и в таком случае мы по прежнему останемся в пределах теологического поля – постольку, поскольку его границы определяются именно отождествлением «невозможного» и «не-данного». Отказываясь от невозможного из-за того, что оно неминуемо связано с абсолютным прошлым, с ускользанием, мы принимаем правила теологической игры, соглашаясь с тем, что единственным путем имманентизации невозможного является обеспечение данности самого ускользания. После этого основополагающего согласия уже не так важно, хотим ли мы имманентизации невозможного как абсолютного прошлого, или отказываемся от невозможного, поскольку оно находится во власти невротического: в обоих случаях мы проигрываем, причем, заранее.
Подлинная секуляризация возможна лишь при условии размыкания связи между невозможным и прошлым, между возможностью невозможного и данностью не-данного: при условии избрания иной стратегии имманентизации невозможного. Однако возможна ли здесь иная стратегия – и какой именно должна она быть?
Прежде, чем ответить, нам следует задать еще один вопрос – возможно, самый важный вопрос, связанный с предприятием Бен-Ави, и остававшийся до сих пор незаданным. Высвобождение теологического невроза выводит на поверхность сам акт выталкивания и откладывания. Однако случаен ли характер той поверхности, на которой происходит подобное выявление? Почему именно предприятие латинизации оказывается пространством прояснения динамической структуры божественного? Являются ли латинские буквы лишь медиумом, средой, позволяющей увидеть лик божий – или же сами они часть этого лика?
Мы имеем здесь дело не с одним «склеиванием», но с двумя: прежде всего, проблема возможности невозможного смыкается с вопросом о данности не-данного, но, кроме того, данность не-данного оказывается обеспеченной путем овладения речью, и не просто речью, но речью, находящейся в руках Эдома, латинского Запада. Является ли вторая из этих смычек столь же непосредственно связанной с сутью теологического, как и первая? И если да – то каков характер этой связанности?
Для прояснения этого вопроса нам необходимо обратиться к тем моментам, в которых еврейскому теологическому неврозу удавалось дать наиболее полный отчет о самом себе – удавалось «почти успеть», или опоздать в наименьшей степени. Явление за «малым ликом» Бога, ликом отворачивания и прохождения, «лика великого», лика Эсава, брата близнеца, «уловляющего устами»: вот вечно возвращающийся и навязывающий себя мотив, связывающий эти моменты. Именно он позволяет прочертить диаграмму, связывающую каббалу Идр, Хаима Виталя, Яакова Франка и Итамара Бен-Ави.
«Лика моего не увидишь», – говорит Господь Моисею: возможно, и разговаривая с Господом «уста к устам», Моисей видит лишь «малый лик», то, что видит смотрящий сзади, если ему вдруг случится забежать вперед. Однако куда раньше праотец Яаков говорит Эсаву: «Ибо видел я лик твой, и будто видел лик Божий». Предприятие латинизации — лишь одна из стадий движения куда более древнего: похода к Эсаву, похода в молчании, похода, целью которого является обретение священного знания, обретение способности говорить, избавление от изначальной немощи косноязычия. Желающие пробудиться от теологического сна должны последовать траектории этого движения – даже если выяснится, что двигаться придется одновременно в две противоположные стороны: поскольку это – единственный путь проникновения во тьму, в которой Господь.

1 Слово «ави» означает на иврите «мой отец»; в то же время буквы, из которых оно состоит, являются аббревиатурой имени отца Бен-Ави, Элиезера Бен-Йегуды. Таким образом, псевдоним Бен-Ави означает, прежде всего, «сын Элэзера Бен-Йегуды», но одновременно и «сын моего отца».
2 Здесь, также как и во многих других местах, мы опираемся на статью Илкера Айтюрка, посвященную неудавшимся попыткам латинизации иврита, а также на его неопубликованную диссертацию.
3 Фигура «теневого начала», «начала, предшествовашего всякому началу», является еще одним беспрестанно возвращающимся мотивом, как в биографии Бен-Ави, так и в его творчестве и деятельности; без всякого сомнения, это один из элементов в деятельности «механизма двойного поглощения», определявшего движения машины «первый-иврит-ребенок«. Собственно, и само имя Итамар, которое было частью избранного им псевдонимом, заменившее подлинное имя Бен-Цион, также было возвращением к неосуществившемуся началу: Бен-Ави утверждает, что именно так хотела назвать его мать, однако моэль, совершавший обряд обрезания, не позволил ей это сделать, ссылаясь на то, что такого имени не существует. Однако и за этим началом, которое в конечном итоге было осуществлено и реализовано, скрывается иное, навсегда оставшееся лишенным реальности: имя «Итамар» было лишь вторым вариантом, отвергнутым моэлем; перед этим он – по той же причине – отверг предложенное отцом Бен-Ави имя «Эвер». И точно так же в теологическо-историческом мифе, который Бен-Ави излагает в своей книге «Ханаан, земля наша», увидевшей свет в 1933 году (также, как и «Дрор»), выясняется, что и приход Авраама в землю Ханаанскую был по сути дела возвращением.
4 Сравнение между проектом латинизации Итамара Бен-Ави и реформой Мустафы Кемаля является, конечно же, напрашивающимся. Еще в 1929 году лондонская газета The Jewish Chronicle писала о «движении за переход на латиницу, основанном в Палестине по примеру турецкой реформы». Однако Бен-Ави поспешил и здесь, по своему обыкновению, превратить начало в повторение, и источник – в копию: в письме в редакцию он заявляет, что его попытки латинизации опередили реформу Мустафы Кемаля «как минимум на четыре года». Это разъяснение представляется ему необходимым – не оттого, что он не хочет быть сравниваем с Кемалем, но оттого, что «с исторической точки зрения, если можно так выразиться, /это сравнение/ не верно». Пока что речь идет всего лишь о предшествовании во времени, но и здесь за историческим прошлым скрывается прошлое абсолютное, мифологическая сцена, в ходе которой мнимый первенец лишается первенства: в своих воспоминаниях Бен-Ави утверждает, что сама идея реформы была подсказана Мустафе Кемалю никем иным как Итамаром Бен-Ави. По утверждению Бен-Ави, он познакомился с Кемалем еще когда тот был молодым капитаном турецкой армии, и неоднократно встречался с ним в ресторане «Каменец» в Иерусалиме. В ходе этих встреч Бен-Ави и удалось заинтересовать Кемаля идеей перехода на латиницу. Вскоре Кемаль был переведен в Триполи; прощаясь с Бен-Ави, он поднял тост «за латинские буквы для иврита».
5 Следует заметить, что с формально-стратегической точки зрения предприятия Бен-Ави и Шолема обнаруживают многочисленные пункты пересечения: не случайно в обоих случаях центральная роль отводится теме предательства. Для Шолема, так же как и для Бен-Ави, обеспечение присутствия невозможного означает прежде всего обеспечение данности неданного, превращение в наличествующее самого ускользания. Важно также и то, что, подобно Бен-Ави, именно присвоение «наследия Эсава» – то есть филологическо-исторического научного аппарата – является для Шолема условием «захвата священного» и осуществления того, что оказалось не под силу говорящим на секулярном «волапюке».

Моше Идель: ТЕХНИКИ СНОВИДЕНИЙ В ЕВРЕЙСКОЙ МИСТИКЕ

In ДВОЕТОЧИЕ: 12 on 24.07.2010 at 21:27

Сны во многих культурах воспринимались как способ связи с иными, духовными измерениями; это справедливо и в отношении еврейской мистики. С одной стороны, считалось, что во сне божественные посланцы проникают в человеческое сознание, чтобы сообщить важные вести; с другой, можно было вызвать сны, прибегая к раличным онейрическим техникам. Мы приведем здесь лишь несколько примеров подобных техник из огромного массива литературы – примеры эти показывают, что каббалисты использовали самые различные формы сновидческого опыта. Данный аспект Каббалы еще ждет анализа со стороны ученых.

В области исследований Каббалы незаслуженно забыт литературный жанр рецептуры сновидений: так называемые шеэлот халом [«вопрошания ко сну»], т.е. сформулированные перед сном вопросы, ответ на которые должен был явиться в сновидениях. Во многих случаях, ответы принимали форму библейского стиха, тем или иным образом связанного с исходным вопросом; для того, чтобы понять смысл ответа, следовало интерпретировать стих в контексте вопроса. Иными словами, литературная форма сновидения требовала интерпретации. Изложение онейрической практики шеэлат халом встречается во многих каббалистических манускриптах. Приведем два примера.

Каббалист начала XIV века, р. Исаак Бен Шмуэль из Акры [Ицхак из Акко], рассказывает следующее1: «Я, юноша Исаак из Акры, спал в своей постели, и в конце третьей стражи мне было явлено чудесное вопрошание ко сну. Было то истинное видение, словно я бодрствовал, и таков был {cтих}: ‘Будь непорочен пред Господом, Богом твоим’ [Второзаконие 18:13]… ‘Непорочен будь пред Господом, Богом твоим’…» Р. Исааку открываются всевозможные комбинации слов и их нумерологические эквиваленты, намекающие на божественное имя YBQ, он «размышляет о четырех буквах Имени в том виде, в каком они произносятся … мыслит умозрительно, содержательно, понятийно, не так, как мыслят от сердца к гортани…»2.

Таким образом, каббалист в самом сновидении познает технику получения ответов на «вопрошания ко сну». Ему следует произнести буквы божественного имени, содержащиеся в библейских стихах, чьи слова должны быть переставлены. Однако, еврейский закон запрещает произносить божественное имя вслух, что делает невозможным само обращение к соответствующему стиху. Решение, также предложенное во сне, состоит в том, чтобы соединить каждую букву Тетраграмматона с другими буквами таким способом, который сохранит исходный стих, но исключит необходимость произносить буквы божественного имени в их исходной форме и порядке. Решение р. Исаака (отнюдь не новое, так как оно напоминает технику XIII в., используемую Авраамом Абулафией) отражает, по моему мнению, те затруднения в области теологии и еврейского закона, что были вызваны его интересом к экстатической Каббале – квинтэссенцией которой являются комбинации букв, составляющих божественные имена; и действительно, Авраам Абулафия, основатель экстатической Каббалы, называл свою каббалистическую систему, среди прочего, Каббалой божественных имен.

Другой пример онейрической практики шеэлат халом связан с одним из наиболее известных каббалистов, рабби Хаимом Виталем, который советует: «отходя ко сну, молись «Да будет Воля Твоя», и используй одно из произношений <божественных> имен, написанных пред тобою, и направь мысль свою на ту сокровенную сферу, с которым оно связано. Затем упомяни свое вопрошание, если желаешь познать нечто в сне и то, чему предстоит совершиться, либо добиться желаемого, и после задавай <вопрос>»3.

Упомянутый каббалист, стремясь получить ответ на некое вопрошание, использует также технику цветовых образов; при этом, он пребывает состоянии, подобном сну: «Представь, что над твердью Аравот [cедьмое небо в Вавилонском Талмуде] имеется громадная белая завеса, на коей написано четырехбуквенное Имя {цветом} белым как снег и вавилонскими письменами и цветом… написаны там великие буквы, и каждая велика, подобно холму или горе. Представь в мыслях своих, что вопрошаешь сочетания букв, изображенные там, и они ответят, либо одухотворят рот твой, или впадешь ты в дремоту, и они ответят тебе, точно во сне»4.

Еще одной сновидческой техникой, о которой повествуется в еврейских мистических текстах, является мистический плач – а именно усилие, направленное на достижение, путем сознательно вызванных рыданий, некоего паранормального сознания или видения в отношении некоей тайны. В апокалиптической литературе имеется несколько примеров использования молитвы, плача и поста для призывания божественного Слова в снах5.

Связь между рыданиями и паранормальным восприятием, приходящим в сновидениях, также явственна в следующей мидрахической истории6:

«Один ученик р. Симеона бар Йохая забыл то, что учил. Весь в слезах он побрел на кладбище. Из-за его великого плача он <р. Симеон> пришел к нему во сне и сказал: ‘Как станешь плакать, брось три узла, и я появлюсь’. Ученик отправился к толкователю снов и рассказал ему о том, что видел. Последний сказал: ‘Повтори главу, {которую учил}, трижды, и знание возвратится к тебе’. Ученик так и поступил, и так и случилось».

Взамосвязь между плачем и посещением могилы, по всей видимости, намекает на практику, использовавшуюся для того, чтобы вызвать видение. Понятно, что подобная практика являлась частью более общего контекста, в котором кладбища воспринимались как места, где человеку может явиться видение. Засыпание в слезах, о котором здесь говорится, в свою очередь представляется стадией определенной последовательности: посещение кладбища, плач, засыпание в слезах, сон-откровение.

Техника плача, направленного на получение «мудрости», красноречиво разъясняется р. Авраамом ха-Леви Брухим, одним из учеников Исаака Лурии. В одной из своих программ, поставив первым условием «молчание», он называет «условие второе: во всех молитвах, и во все часы учения, когда испытываешь затруднения, будучи не в силах усвоить и понять вводную науку или что-либо сокрытое, заставь себя горько плакать, покуда глаза твои не покраснеют от слез, и так рыдай сколько можешь. Плачь еще больше, не закрывай врата слез – и пред тобой откроются божественные врата»7.

Рыдания для Лурии и Брухим служили способом преодоления умственных трудностей и раскрытия тайн. Поучение р. Авраама ха-Леви Брухим сходно с автобиографическим признанием его друга, р. Хаима Виталя: «В году 1566, в канун субботы, восьмого дня тевета, я произнес «Кидуш» и приступил к трапезе; глаза мои источали слезы, я все вздыхал и печалился … меня околдовали чары… и плакал я также о том, что в последние два года забросил Тору… и отчаяние мое было таким, что я не мог проглотить ни кусочка и бросился на постель лицом вниз, плача, и, обессилев от рыданий, я уснул и приснился мне чудный сон»8.

Как можно заметить, среди ранних хасидов и в практике их оппонентов, митнагдим, плач служил одной из составляющих мистической техники; еще во второй половине XIX века об этом рассказывалось в мистической лиретатуре и комментариях.

Данные сновидческие рецепты («вопрошания ко сну», цветовые образы, мистический плач), как и другие мистические техники, являются формообразующими элементами еврейской мистики. Предполагается, что мистик может взять на себя контакт с иными сферами и, используя подобные техники, инициировать определенные явления. Поэтому в еврейской мистике следует видеть активную духовность, предполагающую способность мистика добиться отчетливых переживаний.

Примечания

1 Из неопубликованной каббалистической рукописи.
2 Сефер Оцар Хаим [«Книга сокровища жизни»], MS Moscow-Guensburg 775,fol. 100b-101a.
3 Ктавим Хадашим л’Рабейну Хаим Виталь (Иерусалим 1988), с. 8.
4 Ibid. , с. 7.
5 Енох во II Книге Еноха; Эзра в IV Книге Эзры, Барух и Иеремия в «Апокалипсисе Баруха».
6 Коэлет Рабба 10:10.
7 MS Oxford 1706, fol. 494b.
8 Сефер Ха-Хезйонот (Книга Видений), ред. A. З. Эшколи (Иерусалим 1954), с. 42.

Пояснительные вставки от переводчика даны в квадратных скобках.

Перевод с английского: СЕРГЕЙ ШАРГОРОДСКИЙ

: МОШЕ ИДЕЛЬ родился в Румынии в 1947 г., с 1963 г. живет в Израиле. Профессор на кафедре еврейской мысли Hebrew University в Иерусалиме. В кажестве приглашенного профессора преподавал в Йейле, Гарварде, Принстоне в США и Ecole des Hautes Etudes en Sciences Sociales в Париже. Лауреат Премии Израиля за выдающиеся достижения в области еврейской философии. Автор книг «Каббала: Новый взгляд» (1988), «Исследования экстатической Каббалы» (1988), «Голем: Еврейские мистические и магические традиции искусственного антропоида» (1990), «Маймонид и еврейская мистика» (1991), «Хасидизм: Между экстазом и магией» (1994), «Мессианские мистики» (1998), «Восприятие совершенств: Каббала и интерпретация» (2002), «Каббала и Эрос» (2005) и др.

И.Зандман: THE BRIEF HISTORY OF LONGING (в 46 снах и нескольких письмах)

In ДВОЕТОЧИЕ: 12 on 24.07.2010 at 17:15

Хотел читать и написал уже лекцию «О любви в современной литературе», но градонач[альник] не разрешил.
(Из письма Н. Е. Пояркова — Ив. Ал. Новикову, 2 марта 1908)

Я шёл никуда, ни к кому и ни зачем. Не так, как прежде, когда каждый выход из дома был окутан слабой ветошью надежды: встретить N.
Подъём всегда давался мне непросто: напоминала о себе заработанная в детстве астма. Но когда я добирался до сквера, где умерла француженка с бассетом, и выходил на относительно прямую дорогу, идти становилось легче.
Теперь же, вместе с надеждой я, как будто бы, утратил и всякое желание его встретить. Передвигать ноги стало ещё труднее. Я чувствовал себя так, как, наверное, чувствовал бы себя человек, несущий перед собой круглый аквариум с парой астронотусов. Идти ему неудобно, стеклянный шар так и норовит выскользнуть из рук. Приходится прикрывать аквариум от посторонних взглядов, чтобы никакие дети не бросались под ноги с криками «Ой, рыбки!», чтобы никто не приставал с расспросами, задерживая его и без того медлительное продвижение. Он идёт неловко, ему неловко и физически, и иначе: он смущён своей драгоценной ношей, своей сосредоточенностью на ней, мыслями об астронотусах, сравнением их с попугаями-неразлучниками, которое он услышал от продавца зоомагазина, созвучием их названия со словом «астронавт», так часто применявшимся к нему окружающими. И вот аквариум всё же вырывается из рук и летит прямо на колдобины тротуара. Человек на секунду зажмуривается, потом нехотя раскрывает глаза, чтобы взглянуть, нельзя ли спасти хоть что-то, и видит, что не только не разбил ничего, но даже и не расплескал, потому что всё, что он принимал за стекло, воду, жизнь – сделано из пластмассы.
Больше всего мне хотелось лечь на асфальт и заснуть. Каждый шаг давался мне лишь в борьбе с этим вожделением. В любой точке, на тротуаре или на проезжей части, там, где зависала нога, можно было опустить не правую или левую, но всё целиком, всю свою бессмысленность и безмысленность разом. Этот соблазн был сильнее всего, когда-либо мною испытанного. Не знаю только, почему я считал нужным его преодолевать.
Дойдя до сквера, я по обыкновению, восстановил в памяти фотографию из письма: скамейка, на которой умерла француженка с бассетом, на следующий день после её смерти; и в который раз попытался представить себе тот запах, о котором писал мне Додик. Вообразить большой пляжный зонт и три тележки, увезённые из ближайшего супермаркета, наполненные и обвешанные со всех сторон бесконечными разноцветными пакетами, мне ничего не стоило, хотя кто только не присаживался с тех пор на эту скамью и даже – кто только на ней не селился. Я видал на ней и потомка инков, принявшего вместе со всей своей деревней иудаизм и совершившего восхождение, в войлочной буденовке и со свалявшимися в войлок косой, пейсами и длинной косичкой бородки, и русского паломника Сашу с ясными до прозрачности глазами, на долгие годы застрявшего в Святой Земле и часто звонившего своей матери в Россию по мобильному. Да и других, менее колоритных и оттого менее запоминающихся странников: молодых ешиботников, филиппинских рабочих, американских туристов, курдских старух, всё странствие которых заключалось в подъёме от собственного дома до этой или до соседней скамейки. Мой маршрут теперь совпадал с ними, с той только разницей, что я не хотел присаживаться.
Но запах мне не давался. Он и должен был оставаться в полном соответствие с дефиницией, данной ему Додиком, «неопределимым».
Проделав в который раз это ментальное упражнение, я возвращался домой.
Дома я перечитывал оставшиеся от Додика бумаги. Мне казалось, что в них я найду разгадку своей неудачи с
N. Наши истории были похожи, как похож мой путь к скверу на путь моих курских соседок. Иногда, правда, я выбирал параллельную нашей улицу и тогда поднимался по ней до бывшего йеменского дома, того самого, о котором тоже писал мне Додик. Новый, трёхэтажный дом готовится к въезду жильцов. На стеклянной двери подъезда ещё не смыли «алеф» из клейкой ленты, заменяющий, по-видимому, обычный «икс», призванный укреплять стекло от ненужных потрясений. Поскольку на заднем дворе мальчишки швыряются щебёнкой в брандмауэр с замазанной белилами надписью «СИМПАТИЯ», эта предосторожность показалась мне нелишней. На стене у входа появилась розового туфа мемориальная доска

ДОМ РЕЦАБИ,
заложенный родителями
МОШЕ И МАЛКОЙ
И СЫНОМ ГАВРИЭЛЕМ,
покоящимися в раю


Сын Гавриэль. Наверное, это он и был. Тот старик, сновавший взад-вперёд по двору под охраной двух полосатых котов, о котором писал Додик. Это его дух хотели упокоить под каменной доской новые домовладельцы. Вряд ли им это удалось. Я видел его как живого, почему-то в чёрном кафтане и шляпе. Разве йеменцы такое носят? Откуда мне знать! Тем больше во мне уверенности, что именно «сына Гавриэля» я лицезрел во дворе отстроенного дома. Даже если со всей возможной убедительностью и обстоятельностью кто-нибудь объяснит, что мне попался на глаза полубезумный ешиботник, спятивший на теме собственного облысения и собирающий по всем углам и пустырям редкую в этих местах крапиву, я не приму во внимание его резоны.
«Йеменцы! У них всегда одни тайны!» — как сказал Додику лавочник-сосед. Впрочем, у кого их нет, этих тайн? У самого Додика их всегда было хоть отбавляй, своих и чужих. Дом бесов, дама с собакой, квартира Пейсаховичей, да и совместная их с Ондржихом жизнь, и весь его роман с З., иногда казавшийся мне выдуманным от начала до конца, а время от времени — пародией на мою собственную историю. Одно, впрочем, не исключает другого.

Из письма Додика:
…………………………………..

pesachovich1

Сегодня я снова заходил к Пейсаховичам. Двери по-прежнему зарешёчены, на решётке – цепь на замке. Надписи полузамазаны. Жёлтое елестричество через верхнее оконце, вернее – через застеклённую часть двери – неожиданность! Вероятно, с другой стороны есть парадный вход. И там кто-то проживает. Смешно, что я не догадывался раньше. Когда выходил из подъезда, наткнулся на филиппинца в майке. Потом ещё один к нему подошёл. Они испуганно смотрели на меня и на мою мыльницу. Похоже, они работают в соседней ресторации, а здесь живут коммуной. Может быть, и у Пейсаховичей. Пока я озирал окрестности, раздумывая не щёлкнуть ли мне ещё рыбий хвост, вызывающе торчавший из цветочного горшка с пересохшей землицей и дохлой араукарией, ко мне подкатил местный биндюжник с осторожными расспросами на ломаном английском. До меня дошло, что надо сматывать подобру-поздорову и, рассеянно пробормотав «Йес, йес», я пошёл восвояси. Работодатель, трудоустраивающий нелегальных эмигрантов. Небось, вообразил, что я из налогового управления, мэрии и полиции разом. Не стоило лишать его слабой надежды, что в моём лице он имеет дело с больным на всю голову иностранцем. Тем более, что в некотором роде, так оно и было.
Видел издалека З.

«Видел издалека З.» Это предложение с печальной регулярностью появлялось почти в каждом письме Додика. Периодически его сменяло другое: «Видел во сне З.»
Если после такого сообщения, как правило, следовало схематичное изложение сновидения, то после первого не следовало ничего. Точка сокращения имени всегда оставалась точкой завершения фразы, а в этом случае — и последней точкой письма. После этого ничего не следовало и следовать не могло. Молчание нарушалось только новым письмом с описанием городских сумасшедших и бомжей, с невнятными чёрно-белыми фотографиями и полупроглоченной в своей определённости констатацией факта. «Видел издалека З.»
Я знал, кто был З. и как его звали. Это не было для меня тайной. В самом начале их знакомства Додик легкомысленно расписывал мне их первую встречу и своё разочарование при виде не оправдавшего его надежд на китайского мандарина, конфуция и гейдельбергского даоса в одном лице З. Тогда З. ещё обладал именем и фамилией, происхождением и вероисповеданием, а также домашним адресом и местом работы. Однако скоро и незаметно для самого Додика всё сократилось до одной буквы. Поначалу меня немного раздражал наш общий инициал. Я обратил на это внимание и попытался успокоить себя тем, что первая буква имени и первая буква фамилии суть разные буквы. В дальнейшем это уже не имело никакого значения. Я перестал задумываться над семантическим треугольником отношений между именем, его смыслом и содержанием. Буква стала цифрой. Забавный экзотический персонаж превратился во властителя дум, в вершину возводимой объединёнными усилиями Ондржиха и Додика пирамиды. Впрочем, в эпистолярном преломлении она представлялась египетским треугольником.

««Три» не есть третье число, но первое», — говорит Хайдеггер. З. не мог этого не знать, в отличие от Додика, практически невосприимчивого к философской мысли. О двоих мы говорим «оба-два», о троих мы можем сказать «все». «Треобразное единичество», говорит словарь Даля.
«Всякой твари по паре» и «третьего не дано» — говорит пуританское общественное мнение в неотрефлексированном совпадении с мыслью Реформации.
«Почему мы должны с этим соглашаться?» — спросил Ондржих, когда в отчаянном осознании происходившего Додик заговорил с ним о планировавшемся ими прежде двойном самоубийстве.

Из писем Додика:
……………………………..
«Я люблю его, но хочу умереть с тобой», — выдавил я, глотая тихие слезы от умиления собственной откровенностью и безысходностью ситуации. «Зачем тебе умирать?» — скривился Ондржих. «Ну как же!» — с плохо сдерживаемым раздражением выпалил я. – «Я же сказал, он меня не любит».

…………………………………
Последние дни еле ползаю. Жара. Сегодня добрался до соседней лавочки – кончились и кофе, и хлеб, и всё остальное. За остальным бы не пополз, сам понимаешь. А насупротив, на лавочке в сквере – та француженка, помнишь, я писал тебе о ней как-то. Что она француженка, это я сам решил. Непроверенная информация. Как-то ночью, когда Ондржих хлопнул дверью и понёсся в очередной раз кончать с собой, а я, с некоторым опозданием, понёсся следом, она сидела неподалёку от нашего жилья, и я спросил её, не видала ли она, в какую сторону направился вышедший из этого подъезда человек. Мне казалось, что это простой вопрос, на который можно получить простой ответ. Мне достаточно было кивка или взмаха руки, только бы не метаться из стороны в сторону, боясь пропустить его возможное возвращение, но оказалось, что всё гораздо сложнее. Пришлось медленно переспрашивать ради сбивчивого невразумительного ответа, благодарить за него и ломать голову над его значением. Тогда-то, по грассирующему «эр» я и решил, что она француженка. Я встречал её уже несколько лет. Она всегда где-нибудь сидела. Кажется, ни разу не видел её идущей. Всегда в центре города, всегда хорошо одета, чаще с собакой, иногда без неё. Странным в ней могло показаться лишь одно – она попадалась мне в любом часу дня и ночи, но, с другой стороны, и я попадался ей в те же самые часы, так что я не слишком долго раздумывал об этом. Последней зимой стало очевидно, что на улице она проводит целые сутки. Ондржих рассказал мне как-то, что спросил у неё, не нужно ли денег и есть ли, где переночевать, и она ответила, уверенно грассируя, что у неё есть квартирá и всё в порядкé. Потом настал день, когда она протянула мне пластиковый стаканчик: «Немножко денéг – купить продуктóв – спасибó». Больше такого, правда, не случалось, и мы с Ондржихом попривыкли к этим встречам на улице, иногда здоровались с ней на ходу, иногда проходили мимо. Мало ли, может, у человека клаустрофобия или свежего воздуха ему не хватает или ещё что.
Чудиков здесь предостаточно, взять хоть меня. Просто, город маленький, событий немного, вот и смотришь по сторонам, глазеешь, приглядываешься. Если б не жара, можно было бы к морю податься, а так — себе дороже. Плавать в собственном поту многосольным огурцом – врагу не пожелаю.

…………………………………
Ондржих опять накупил себе шекелевых английских книжек. В дневнике Дороти Вордсворт нашёл эпиграф к твоей и моей ненаписанной книге: ”Балет нам был невнятен, поскольку историю излагали пеньем”1. Иногда он кое-что понимает. Я не имею в виду по-английски. С этим у него порядок. У него вообще со всем порядок. Это дома у нас полный разгром, но до уборки у него руки не доходят. Зато притаскивать каждый день штук пять насквозь пропылённых томов, это – пожалуйста. Представляю себе, как ты улыбаешься. Да, да, мне это мешает, вообрази. Если бы я хоть мог их читать. Но я уже давно почти не беру книг в руки, это во-первых. А во-вторых, ты же знаешь мои отношения с иностранными языками. Английский, и то выучить не смог. На иврите с трудом «тода раба» выговариваю. И не смейся. Я, конечно, иврит подучил немножко, но если бы ты знал, какой паралич на меня нападает, когда я захожу в нашу лавку за хлебом! А хозяин скоро и по-русски начнёт изъясняться, вот тогда я вконец онемею, помяни моё слово. По-румынски он уже давно с местными работягами гуторит. Французский, английский и арабский не составляют для него никакой проблемы. Легкость, с какой он способен открыть рот и сказать мне в один прекрасный день «Тринадцать шекель сорок агорот, спасиба», заставляет моё сердце сжиматься предчувствием недоброй тишины, что поразит меня как следствие такого поворота событий.
Сегодня я пытался расспросить его о судьбе углового дома. «Йеменцы! – возвёл он очи горе. — У них всегда одни тайны!» Больше ничего от него не добился. Дом снесли уже третьего дня, а на брандмауэре соседнего кто-то вывел громадные синие буквы: «ХИБА», симпатия, то есть.

………………………………
Представь себе, после того, как уже в четвертый или пятый раз замазали граффити на брандмауэре граничащего со стройплощадкой дома, кто-то снова потрудился написать, и на сей раз, даже более пространно: «ХИБА И-ЭФШАР ЛИ-МХОК БЭ-ЭМЕТ» — «симпатию на самом деле не стереть». И впрямь? – зададимся мы вопросом. И впрямь, — с уверенностью ответим мы себе. А кому мы ещё можем ответить?
С недавних пор я решил не расставаться со своей мыльницей. Ондржих считает, что это обсессия. Я с ним, в общем-то, готов согласиться. Последнюю ХИБУ я снял (фото прилагается), теперь жалею, что не заснял все предшествующие. Предпоследняя замазанная, как мне теперь навязчиво мерещится, была высотой с дом. Эту тоже, наверное, скоро замажут. И не лень ведь некоторым!
Ты знаешь, я заметил, что у меня даже восклицательный знак вызывает чувство неистребимой усталости. Иной раз поставлю его и замечаю, что перенапрягся.
Будь мы с тобой моралистами, мы непременно призадумались бы над смыслом происходящего. Я, конечно, не о восклицаниях и не вообще. Я о «йеменском» доме и о буквах на стене. Дом казался вечным. Фундамент его и двор находились метра на три ниже уровня улицы. Во дворе была свалка всяческого старья, вызывавшего моё любопытство, и множество кошек. В доме, скорее всего, тоже. Черепичная крыша едва возвышалась над полуметровой оградкой, отделявшей дом от тротуара. Хозяина я никогда не видел до того самого дня, когда увидел его в первый и последний раз потерянно бродившим между собранной за долгие годы рухляди. За ним, наставив в небо милицейские палки хвостов, неотступно следовали два полосатых котяры.
На следующий день я проходил мимо как раз, когда два шасника2. разбирали обломки чужого совершенного прошедшего и грузили их в тендер. Они делали своё дело, воровато озираясь, и на меня взглянули весьма косо.
Ещё через два дня дом снесли до основания.

sympathy-s

…………………………………………
Запахи улиц делятся на терпкие и сладкие.
Терпкие:
скошенных сорняков, ещё вчера пробивавших асфальтовую скорлупу, как птенцы археоптериксов мощными клювами: звездчатка, чертополох, козлобородник, тимофеевка, крестовник, что-то вымахивающее почти на глазах со свекольными метёлками мелких цветочков. Прошёл араб с газонокосилкой, посланный горсоветом, и следа от сельской идиллии не осталось, только запах ещё витает;
запах мочи в переулке, где отливают ешиботники;
кошачий дух, налетающий внезапно, порывами;
запах осени на единственной улице в городе. Там подолгу не убирают круглые сердцевидные палые листья. Они преют под зимними дождями, и запах осени ощутим до самого начала лета;
запах колорадских жуков на улице, в честь них именуемой Жуковской. Он ненадолго исчезает зимой, но возвращается снова с первыми весенними днями.
запах свежего асфальта. Заасфальтировали очередную кочку. Местные работники катка необычайно бережно относятся к городским достопримечательностям, каждый бугор, каждая рытвина и яма консервируются под ежегодно обновляемым слоем гудрона;
запах грязной мыльной воды, выплеснутой радивой хозяйкой с балкона;
запах подрезанного перечного дерева.

Сладкие:
слабый запах кофе с молоком;
запах дохлой кошки в заколоченном дворе. Две недели пробираешься мимо бегом, пока он не выветрится. Хорошо, если вовремя вспомнишь, перейдёшь на другую сторону улицы;
запах цветущего лавра, особенно, в хамсины;
то же касается запахов роз, жасмина, жимолости, кустарника с белыми соцветиями, чьё название я регулярно нахожу в определителе растений и столь же регулярно забываю;
восхитительный запах жаркого. Есть бы не стал, а запах по-прежнему волнует;
вызывающие резкую тошноту автомобильные выхлопы;
запах пекущейся сдобы;
зимний запах топящихся углем буржуек;
невесть откуда взявшийся запах горячей карамели.

Запах только что развешанной стирки бывает и терпким, и сладким, зависит от того, как и что постирали. Если только что использованную половую тряпку, то определенно – терпкий.

Но тот запах, что обосновался в сквере на углу, неопределим. Несмотря на то, что источник его известен всему кварталу.
Женщина с собакой, перезимовав на автобусной остановке, откуда шибавший в нос аммиачный запах изгонял каждого ожидавшего автобуса, иногда под дождь, а иногда и трусцой – до следующей остановки, и где она опоясала себя тремя стенами пластикового сине-жёлтого домика, перебралась на скамейку в сквере. И там она тоже окружила себя некоторыми удобствами. Рядом со скамейкой утвердились большой пляжный зонт и три тележки, увезённые из ближайшего супермаркета, наполненные и обвешанные со всех сторон бесконечными разноцветными пакетами. Тогда же появился и этот запах.

…………………………………
Вчера умерла женщина с собакой.
Ещё утром я не знал, что уже к ночи мы избавимся навсегда от запаха, оцепившего сквер, где она жила в последние месяцы, и привычно подумал с неуклюжей беспомощностью: отдал бы с готовностью ту тыщу пособия, что получил на прошлой неделе, только бы что-то сделать, только бы можно было с этим что-то сделать. Потом подумал, что от тыщи уже мало что осталось, пошёл дальше, стараясь не дышать, и тут понял, каким был этот запах. Он был нестерпимым, это было его исчерпывающим и точнейшим определением.
Я возвращался поздно, после целого дня занятий, и на углу столкнулся с молодой религиозной парой, как-то недоуменно всматривавшейся в темноту нашего сквера.
Я приостановился, и они обернулись ко мне: «Она умерла сегодня. Её только что увезли». Ты знаешь, я был бы этим счастлив, если бы только мне удалось узнать, что стало с бассетом, с её собакой. Сегодня утром я сфотографировал скамейку с её пожитками, их ещё не успели убрать. Может быть, пришлю тебе снимок в следующем письме.

french-woman-s

Раз за разом я раскладывал его письма как пасьянс. Он не сходился, но каждый новый расклад, казалось, приближал меня к пониманию. Впрочем, нередко мне казалось и прямо противоположное: будто бы каждый расклад всё дальше меня от понимания уводит.
В какой-то момент мне пришло в голову; что я напрасно играю одними картинками, мелочь может оказаться ничуть не менее важной. Я взялся за дневник снов, который Додик вёл в последние годы жизни. Чаще всего возвращались повторяющиеся сны со сборами и отъездами, в которых постоянно возникали его родители, дед и другая родня. Их я решил оставить без внимания. Изредка попадались причудливые истории. Они были настолько литературны, что поверить в их реальность я бы затруднился, когда бы не знал столь хорошо абсолютную неспособность моего друга к любого рода фантазиям. Эти я решил до поры не трогать. Меня интересовали записи только тех сновидений, в которых упоминался З. Даты их отличались от всех прочих, у них было иное летоисчисление, по образцу, установленному в 1-ый год Республики. Я не уверен, брал ли Додик за точку отсчёта год своего знакомства с З. или тот год, когда они расстались, но предполагаю, что первое вероятней.

26 декабря 3-его года.
Снился З., запущенный, неухоженный, нездоровый.

12 января 6-ого года.
Вчера позвонил Мамочка. Ему приснилось, что он в постели по нездоровью, неожиданно вхожу я, и он говорит мне: «Вот теперь я могу говорить с тобой о З.»
Наяву он сказал: «Я до сих пор не могу понять, что за функцию ты выполняешь в моих снах».

15 января 8-ого года.
Приснилось, что Блинчик сообщает мне о приезде З. на несколько дней, почему-то предполагается, что я должен с ним увидеться, то ли на лекции самого Блинчика., то ли на семинаре З., параллельно с этим идут какие-то мои разговоры с художницей, на своём перформансе набросавшей мой карандашный портрет.

23 марта 8-ого года.
Сегодня:
рядом со мной идут Ондржих, которого я держу за руку, и левее Ондржиха – З.
Я отрываюсь от земли и лечу, держась за Ондржиха. Говорю З.: «Видишь, я могу летать, я покажу тебе».
– «Да, вижу». – «Нет, это не по-настоящему, я и по-настоящему могу».
И очень неуверенно начинаю парить, расставив обе руки в стороны.

18 июня 8-ого года.
Снились мы втроём, как-то очень тихо и дружески, скорее размышление, нежели видение.

23 июня 8-ого года.
Cнилась встреча с З. у лифта. Говорю, что прошлое для меня становится мёдом, да, для меня тоже, отвечает. Пожимает мне руку со значением. Поднимаемся в лифте, что дальше неизвестно, неизвестность – часть сна.

11 июля 8-ого года.
Во сне уезжали в Америку. Видел нас, как в старых фильмах или даже хрониках, на трапе или на борту, будто позирующих фотографу и похожих на молодого Ильича с ….? Наденькой? Инессой дорогой? С нами должна ехать ещё одна близкая нам пара. Потом выясняется, что это они и есть Ульяновы. Они уезжают прежде нас, а мы ещё, вроде, только собираемся.
Долго едем в странном, будто бы старинном, светлом и просторном трамвае. Говорю: «Вот раньше-то какие трамваи были!»
Появляется З. Сперва не хочу на него смотреть, потом решаю, что больше-то я его не увижу, надо внимательно посмотреть, насмотреться. Подхожу ближе. Начинаю что-то ему говорить, знакомлю с двумя мужчинами, об одном говорю: «А это — Леон, мы с ним недавно вернулись из Венеции (имею в виду – мы с Ондржихом и с «Леоном»). Пугаюсь неестественности своего голоса и того, что можно почувствовать за этой фразой – мол, и без тебя обошлись. Решаю выйти из комнаты. Он тоже направляется к выходу, стараясь непременно меня опередить, что я и позволяю ему сделать. Выйдя на улицу, поворачиваем направо под питерскую арку, ведущую в проходной двор. Он говорит что-то насмешливо, вроде «Ты и твои Леоны!» Я отвечаю, что Леонов-то у меня, конечно, никаких нет, но вот Ондржих есть и еще как, с этим ему ничего не поделать. Шастающие мимо бабки нам мешают. Увожу его в нечто напоминающее дачный участок, где есть выделенная оградкой делянка, заросшая травой, эдакий hortus conclusus, но там уже сидят двое. Веду его на мшистую скамейку в другом уголке сада. «Знаешь, что я сделал с тем маленьким гуцулом?» (во сне я знаю, что это игрушка, которую он хотел мне подарить) Он вырезает квадрат асфальта ( почему-то именно асфальта, а не дёрна, хотя мы и на даче), поднимает его как крышку – под ним сундук, где много тонких книжек, в которых я узнаю свои детские, хотя ни одного действительно знакомого названия не вижу. Там же должен быть и «маленький гуцул». У нас совсем мало времени – мы должны вернуться в людную комнату, чтобы не слишком привлекать к себе внимание. Он уткнулся в одну из книжек, говорю ему, что пора спешить, не время перечитывать старые книжки. Он объясняет, стоя ко мне спиной, что не читает, а пытается справиться с одной из гримас, время от времени искажающих его лицо из-за какого-нибудь постыдного воспоминания, вроде … идёт рассказ, которого не запомнил. Уговариваю его успокоиться, рассказываю, как мне было плохо и как я содрогался и бормотал «имале» 3 на каждом шагу. Возвращаемся в комнату, подхожу к Ондржиху, совместный разговор предполагается завтра.

27 июля 8-ого года.
Снилась огромная коммуналка, где появляется З. Он подходит к незнакомой женщине, находящейся в одном со мной помещении, выходит вместе с ней. Меня это не тревожит – очень ясно, что это так, не напоказ даже, а ещё более так, для самозащиты. Потом долго иду по длинным коридорам, слышу, как эта женщина кому-то хвастается по телефону, что он редактор и что-то ещё. Открывается дверь, он приходит с работы, я резко поворачиваюсь, медленно ухожу, он догоняет меня и, когда я оглядываюсь, уже на пороге моей комнаты, говорит: «Нам надо (точно не помню) всё обсудить (? или разобраться?» Потом, глядя на моё грустное и недоверчивое лицо: «Но если ты так к этому относишься, то может быть, ещё не стóит…»
Обсуждаем, где нам присесть, чтобы всё обсудить. К нему нельзя, в его комнате та женщина, я предлагаю, предупредив Ондржиха, зайти к нам, иду на кухню, З. идет следом с собакой на руках. Ондржих сперва очень отрицательно настроен «Что же, я уже в свою комнату не могу зайти?!» Объясняю, что прошу его только постучать предварительно. Помню, что во сне удивляюсь, как это собака согласилась пойти к З. на руки.

23 ноября 8-ого года.
Снилось подробно, как давно уже не снилось:
мы с Ондржихом в кинотеатре, замечаю там З. Начинаю нервно пересаживаться. Перехожу на другой ряд, сажусь возле кого-то их знакомых. Он отходит, я сигналю Ондржиху, пересесть на освободившееся место, З. начинает подниматься со своего кресла, подходит и усаживается справа от меня.
Мы у него в квартире. Я пытаюсь выяснить, с каких это пор, он отвечает, что вот, дескать, как почувствовал, так и подошёл мне об этом сказать.
Знаю, что он обманывает, чувствую, что с напряжением решает: сказать правду или подождать, и думаю про себя, что если не скажет, может отправляться на все четыре стороны. Просыпаюсь.
Потом мы с Ондржихом в Будапеште, масса встреч, кафе, контор. В одной из последних мы встречаемся с неким филологом и его женой и по совместительству секретаршей Эрнестиной Сергеевной. Они решают на сегодня закончить свою работу в собственной филологической конторе и пойти с нами выпить кофе. По дороге мне попадаются старомодные авто-без-пяти-минут-кареты, что потрясает меня своей изобретательностью. Навстречу идут две очень высокие особы в макинтошах (с пропорциями людей на ходулях), решаю, что это полицейские. Одна из них опасливо перепрыгивает через выкатившуюся ей под ноги оранжевую пластиковую бутылку – понятно, что она испугалась бомбы, непонятно, с основаниями или без.
В кафе ловлю на себе неотрывный взгляд филолога. Смущённо улыбаюсь. «Вы не должны смеяться (над этим? над собой? или он сказал – «смущаться»?). Вы завоевали себе место с боем». Пытаюсь что-то возразить, мне неприятен этот воинственный дискурс, просыпаюсь.

3 января 9-ого года.
Приснилось: мы с Ондржихом в постели. Ондржих говорит: מקיימים. Присутствующий З. объясняет мне, что какого-то слова (русского), употреблённого мной в разговоре с ним, просто не существует. Пытался вспомнить, какого именно, бесполезно.

8 января 9-ого года.
Приснилась соседка, вызывающая Ондржиха для разговора с восторженной и восторгающейся его работами американкой. Ревниво обдумываю, выйти ли мне к ним, продемонстрировав тем самым своё военное присутствие в регионе, или воздержаться. Решаю воздержаться. Затем — полная мешанина изо всех мест и ситуаций, где я когда-либо встречал З. Помесь конференц-зала, киношных залов и библиотек. Разговариваю с не очень знакомом и приязненным типом, который резко прерывает беседу возгласом: «А вот и З.! Никому ничего не сказал, ну надо же!» Я оборачиваюсь и вижу его неподалеку. У него не бывавшая никогда прежде прическа — седой хвост. Он старательно отворачивается.

15 января 9-ого года.
Снилось, что звоню Ондржиху в Венгрию и автоматически называю его З. Очень огорчен бессмысленной оговоркой, не знаю, как и объяснить Ондржиху, что она совершенно ничего не значит. Вроде «чтожеделать» или «имале», которые выпаливаются машинально.

13 февраля 9-ого года.
Мы с Ондржихом в каком-то классе (аудитории) чуть ли не на первой парте в центральном ряду, я знаю, что за спиной слева у окна сидит З.
Стараюсь не оборачиваться.
Входит Мамочка. Я всячески выражаю свою радость, усаживаю его рядом, но он, ни слова не говоря, уходит.
Через некоторое время, я понимаю, что З. встал со своего места и собирается уходить. Он идёт мимо доски, проходит перед моей партой, поворачивается ко мне с укоризной: «Видишь? Ты, вообще, что-нибудь видишь?» Мгновенное замешательство, я то ли водружаю на нос очки, то ли пытаюсь вглядеться в него. Он — крошечного росточка противный гном. Ондржих спрашивает меня, заметил ли я, что З. сменил кожу – она теперь гладкая. Отвечаю, что красивее он от этого не сделался. З. начинает говорить что-то сперва со слезами на глазах, потом – с ненавистью. Спрашиваю: «Что же я тебе сделал плохого?» — «Зачем тебе делать? Это я тебе сделал, а не ты мне!»
Я с мамой то на кухне, то в ванной. Вода хлещет из раковины, она этого не замечает. Она: «Теперь ты видишь, что он из себя представляет?» — «Мама, разве ты видела мой сон?» — «Да». Это меня потрясает и удручает одновременно. Она описывает подробности, которых в моём сне не было. На основе этого пытаюсь сделать хоть какие-то благоприятные выводы, вспоминаю про слёзы, но общее впечатление, что после такого сна уже себя не переубедить.

2 июня 9-ого года.
Снилось пространство полу-дачной, полу-комнатной природы, где неожиданно поселяется З. Начинаются взаимные слежки и прятки. Пробираюсь узкой тропинкой, задворками, через крапиву. Жалуюсь отцу: «Папа, ты мог бы хоть посбивать эту крапиву!» Он сбивает. Огромная комната-дача, множество жильцов. Постельные принадлежности З. положены на стул. Их перебирает Блинчик. «Лучше бы Вы, Соломон, их не трогали, а то хозяин увидит и будет вне себя от возмущения», — говорю я не без издевки над «хозяином». Подбираю иллюстрированную детскую книгу – неясно, принадлежит ли она Блинчику, у которого я её прошу посмотреть, или З., о котором думаю: «Вот, прежде он не понимал, что мы с Ондржихом находим в детских книжках, а теперь сам заинтересовался».
З. сидит а постели в оконной нише, присаживаюсь на краешек, он говорит о своей любви, просит меня ответить. Я говорю: «Где же ты был раньше, когда я чуть не умер от горя, и Ондржих вытягивал меня с того света?» Отвечает: «Вот эта обсессия со смертью у вас семейная, я этого никогда не мог понять». Ухожу, рассказать Ондржиху о развитии событий. Общее ощущение умиротворения, завершённости.

17 июня 9-ого года.
Приснилась традиционная уже смесь деловой и маминой квартир. Над ней живёт З. Я хожу по его жилью, заглядываю в его компьютер, тороплюсь уйти, пока он не вернулся.
Последний день Старого года. Мне страшно хочется позвать его к нам, но я ничего не могу придумать. Наконец решаю, что раз он живёт над нами, значит, в квартире нашей соседки, тети Вали. Я могу о том, что он там поселился, не знать и зайти к тёте Вале. Пока я всё это обдумываю, он каким-то образом появляется у нас и в свою очередь выражает изумление при виде меня. Потом сидит рядом, прижавшись щекой к моей щеке, плачет и тычет острым стальным пером себе, кажется, в нос. Я отстраняю перо, параллельно вижу мелко исписанные этим же пером страницы.
Кто-то появляется в квартире и передаёт мне подарок от Ондржиха. Подарок — джинн, он сидит в цилиндрической банке, изнутри измазанной густым мёдом, и похож на синеватую рыбу с человечьим лицом. Я должен никогда не открывать банку, тогда всё будет хорошо. Разве ему хватит там мёда и воздуха, обеспокоен я. Пугаюсь, что Ондржих не хочет возвращаться, но передавшая банку (кажется, это существо женского рода) успокаивает меня, что он за дверью, просто ждёт приглашения. Открываю ему.
З. дарит мне кольцо с красным камнем. Потом заходит речь о якобы потерянной мною серьге. Какие-то люди, вроде бы, родители З., говорят, что ему следовало бы купить мне серьги. Но он уже купил мне кольцо, говорю я, сколько можно. Кольцо дешёвое, отвечают, оно всего-то стоит тридцать два.

15 августа 9-ого года.
Снилась какая-то мясная подливка, которую я приношу к повару со словами: «Этого ведь не хватит на пятерых». Повар, добродушный араб, с готовностью плюхает ещё кучу мяса на тарелку, после чего мне кажется, что мяса излишне много, того, что осталось в котле, может не хватить на два дня, всё же решаю не пускаться в обсуждение с поваром и уношу тарелку к столу.
Снился З. Я у него (неясно где), он вышел. Жду его, потом вызываю лифт (ходящий прямо из комнаты), жду лифта, одновременно с моим приходит и второй лифт, из которого выходит З. Я остаюсь, мы оказываемся в помещении больше всего напоминающем книжный магазин в музее Израиля или что-то вроде, мы лежим там рядом на тахте, засыпаем. Просыпаюсь от звуков немецкой речи (опасаюсь, не общий ли это знакомый), осторожно бужу З. Основная тональность cautious and uncommitted on my part.

10 октября 9-ого года.
Приснилась гостиничная комната с узкими койками, на одной из них, соседней с моей, — З.
Он хочет со мной объясниться, но всё не решается, и в какой-то момент даже будто бы падает с кровати от изнеможения. Его лицо всё время меняется, вызывая у меня попеременно, то жалость, то отвращение. Оно то покрыто прыщами, то относительно благообразно. Я пытаюсь ему помочь, сознавая, что когда-то, наконец, объяснение должно произойти. Присутствие Ондржиха делает разговор невозможным, но я не хочу высылать его из комнаты. Решаю, что выйду сам. Долго иду по больнично-гостиничному коридору в богато убранный туалет – гибрид гостиничной ванной комнаты и театральной уборной, по дороге миную жуткие больничного типа сортиры с какими-то каталками и прочими санитарными приспособлениями. После уборной останавливаюсь рядом с неизвестным мне юношей у бассейна. Он хочет мне помочь, умащает меня каким-то кремом. Потом я вижу его плывущим на спине в бассейне, грациозно и извилисто, как тритон Ар-Нуво. Мне тоже хочется так плыть и я ложусь в воду на спину и плыву. Затем мне приходит в голову, что я ушел уже давно и следовало бы позвонить, чтоб не волновались. Прошу одолжить мне мобильный. Дальше – путаница лиц и положений, не запомнилось.

19 ноября 9-ого года.
Cнился З., примирённый, мягкий. Говорит мне, что надо попробовать, что он мне напишет. Передаёт письмо-пиктограмму, по которой я понимаю, что он прочёл мой дневник, как-то изменился и хочет вернуть нашу дружбу. Говорю Ондржиху, что З. прислал «хорошее письмо».

30 января 10-ого года.
Приснилось, что мы должны встретиться с Блинчиком и Мамочкой в Мишкенот Шаананим. Там к нам должен присоединиться З.
Мы живем в Мишкенот, в доме за железными воротами.
Я отправляю Ондржиха к ним или с ними, перед самым его выходом замечаю, что у него испачкана футболка. Долго и мучительно собираюсь, ищу чистую футболку, недоумеваю, как он её будет там менять, понимаю, что время уходит. Вижу, как З. стоит невдалеке от Блинчика и Мамочки и не знает, что ему делать. Наконец, подхожу с ключом к воротам, вставляю его в замок, с той стороны появляется Ондржих, он пришёл за мной. Подходим к ресторану Мишкенот, З.уже нет. Ондржих говорит: «Да, видно, что он тебя немножко любит… довольно сильно». Соображаю, что теперь сделать, писать или звонить не хочу.

28 февраля 10-ого года.
Приснилось, что я в постели с З. и Ондржихом. Рядом с З., с Ондржихом — валетом. З. показывает мне макет своей книжки, которую перевели на русский и должны издать в Ленинграде. Называется «Прямая речь». Мы с Ондржихом собираемся туда ехать. З. говорит, что ничего, теперь и он туда сможет приехать.
Я смотрю на Ондржиха, который за нами наблюдает, и думаю, что надо будет ему сказать, ведь я люблю его гораздо больше, чем З. Мы друг другу улыбаемся. З. встаёт, начинает одеваться. Он очень растолстел.
Нам пора ехать. С нами ещё какой-то теневой мужик. Из-за него всё время что-то сбивается, то мы должны почему-то ехать на автобусе из-за того, что уже прежде проехались на такси, то ещё что-то. Настаиваю на такси. Спрашиваю Ондржиха, взял ли он наши вещи? Нет, только часть. Ну что же ты?! Собираемся. Садимся в такси. А чёрный чемодан ты положил? Нет. Поднимаемся в дедову квартиру. Я начинаю валить в чёрный чемодан обломки и предметы. Что ещё осталось? Фарфоровая ваза-туфля в белых выпуклых цветах. Сунь её в чемодан. Нет, это не пропустят, слишком большая, я её не возьму. Суп в пакетике, можно его приготовить, может, кто-то захочет ещё съесть. Ондржих старательно размешивает суп в кастрюльке, принюхивается. Если испортился, вылей. Напряжённое присутствие родни. Суют мне ненужные стаканчики. Были же ещё какие-то чашки. Дед сказал, этого не брать, — объясняет Ондржих – не пропустят на таможне. Дед где-то маячит. Я говорю: «Раз дед жив, так может, ещё сюда приедем, не стоит все это увозить.
Теневой мужик уезжает без нас, предварительно что-то сказав про жидов. Пусть, кому он нужен. Наша связь с ним совершенно не понятна. Видимо, просто договорились ехать вместе, а он всю дорогу мешал. Но Ондржих зачем-то решает, что надо поехать одному отвезти вещи, а потом заехать за мной. Во дворе мимо меня проходит множество людей. Кого-то из них – вот, например, этого японца – я видел на семинаре, где был с З. Раскланиваемся. Спрашивает, как меня зовут? Или что-то другое? Говорю ему, слегка удивляясь себе самой: «Я – старушка. Я хочу быть весёлой старушкой!» Японец очень доволен. Ничего не понял, решаю я, и мы расходимся. Дальше не помню. Видимо проснулся и старался не забыть сон. В следующем сне — японская тетрадка, где обо мне среди иероглифов написано в кавычках, будто цитата из – почему-то кажется, что из З., и что тетрадка принадлежит тому японцу: «Он один, не 2 и не 4».

25 мая 10-ого года.
Накануне Ондржих пожелал мне увидеть хороший сон.
Приснилось, что в постоянно меняющихся обстоятельствах, то в дачной местности, то в автобусе, то в гостиничном\университетском лобби, мы сидим неподалёку от З.
В автобусе с нами какой-то студент, я думаю про З. – «пусть поревнует».
Ондржих рассказывает, как на каком-то итальянском кладбище они со студентом прихватили по плошке с полбой, хотели есть… Рассказ всё время прерывается. Я несколько раз переспрашиваю, хочу узнать, что было дальше. Потом с ними заговорил священник, страшно удивившийся, увидев у них в руках эти плошки. Судя по всему, он объяснил им, что полба эта не для еды.
Из «лобби» З. уходит, мы то следуем за ним по дачным улочкам, то оказываемся снова в глубоких кожаных креслах.
Обнаруживаю, что З. забыл на диване свои ручки, записную книжку, блокнот.

Собираю всё в портфель, чтобы отдать ему при случае. Не удержавшись, заглядываю в блокнот и вижу, что он весь в рисунках и акварелях, в основном, мои портреты. Показываю Ондржиху и почему-то говорю: «Видишь, как он решил самоутвердиться».
На портретах я моложе, такой, каким был «тогда», это меня пугает, теперь ведь я изменился из-за болезни. По подписям и общему настроению портретов ясно, что он оплакивал нашу неудачу.
Почта принесла программку с его лекцией.

31 мая — 3 июня 10-ого года (Буда) .
В один из дней проснулся с ясным осознанием, что недавний сон про З. и мои портреты был пародийно повторён сценой с мисс Призм, обнаруживающей свои портреты в фильме «Как важно быть серьёзным», посмотренным накануне отъезда.
На следующую, если не ошибаюсь, ночь снился зеркальный сон, где появлялись две высокорослые девицы, рассказывавшие, что Ондржих то ли писал их портреты, то ли собирался это сделать. «Как же так, — спрашивал я Ондржиха ревниво, — ты же говорил, что не будешь писать никого, кроме меня?!» Потом спохватывался, что не мне его за это упрекать, но всё равно проснулся в огорчении.
Ещё снилась мама, объяснявшаяся мне в любви. Настоящее объяснение с «я люблю тебя» и моими более чем смешанными чувствами – и облегчение, и неловкость, и обида, и радость.

4 июля 10-ого года.
Приснились литературные чтения. На чтении присутствует З. с несколькими знакомыми дамами. Ондржих сказал им, что будет чтение, но не сказал, что оно будет только по-русски. После нескольких выступлений З. поднимается с места и начинает продвигаться к выходу, но вместо того, чтобы просто покинуть зал, он произносит длинную тираду (по-английски?), суть коей сводится к тому, что по-русски он не понимает и не знал, что здесь будут читать исключительно по-русски. Под конец он произносит несколько слов на ломаном русском: «Спасибо, извините» и выходит со своей компанией.
Я боюсь, что он решил, будто это я хотел его заманить на чтения, собираюсь попросить кого-то (во сне – кого-то конкретного, но не могу вспомнить кого), объяснить ему, что я здесь не при чём. Но вместо этого кого-то подворачивается кто-то другой, я начинаю свою просьбу, но спохватываюсь и отменяю её.
Потом в большом питерском дворе я вижу себя с ярко-синим, лазурным пластиковым или лаковым лицом-маской и в таком же плаще с капюшоном и в восторге рассказываю, кажется, Блинчику, что в точности такую же фигуру я видел во сне, и что иногда мне случается увидеть во сне деталь из будущего.

17 августа 10-ого года.
Приснилась афишка, объявляющая о выступлении З. в качестве поэта. Сперва мне обидно, что я не смогу его послушать, а любопытно-то как! Потом выясняется, что он выступает под псевдонимом, так что вполне можно будет пойти на выступление, сделав вид, что я не знаю, кто это такой. Потом появляются сомнения, он ли это. Но ведь о выступлении мне сказал Соломон, к тому же на афишке указана и публика – профессор Х., профессор У, кто-то ещё…

29 августа 10-ого года.
Накануне приснилось, что мы с Ондржихом находимся в таиландском лабиринте. Я заблудился, найтись – нет никаких надежд. Усилием воли представляю себе, где находится Ондржих, мы видим друг друга – как будто и стен никаких нет, но, приближаясь, обнаруживаем, что есть какая-то прозрачная преграда, которую нам не преодолеть. А, — думаю, — это правильно, так и должно быть.
Ближе к утру приснилось, что в гостях встречаемся с З., с лёгкостью и радостью необычайной.
Сегодня проснулся – будто и не снилось ничего. Такого просто не может быть. Напрягся и вспомнил такие приключения с отрубленной головой, лежащей на поребрике, с гондолой, на которой я ухожу от преследователей, плывя по тротуару, переходящему в воду, с какими-то побегами и неведомыми персонажами. Всё равно ничего толком не помню, и помнил бы – не сумел бы записать все эти переливы и превращения участников и обстоятельств, но сознание, что не зря спал, греет.

16 сентября 10-ого года.
Приснилось, что появляется З., понятно, что он пришёл насовсем. Я (только что с постели) начинаю метаться по невероятным просторам, которые и квартирой-то не назовёшь. Обдумываю, что я ему скажу, отошлю или просто слегка помщу, потянув с ответом, и в каком виде мне выйти к нему – вот так, неумытым и неодетым? Пока я мечусь, начинаю прислушиваться к их разговору с Ондржихом и поражаюсь тону непривычной естественности и дружелюбия, с которым З. рассказывает Ондржих обо всём, в том числе и о том, что пять лет он сопротивлялся самой мысли о таком, но с тех пор понял, как это было глупо.
Этот тон заставляет меня поторопиться с выходом и дальше всё идёт с тем же ощущением доверия и любви. Я говорю о расставлении точек над ё и просыпаюсь.

13 декабря 10-ого года.
Из незаписанных вовремя снов. Мамочка, как посредник между мною и З. Он задаёт мне вопросы, а З. где-то за спиной слушает, и я знаю, что доволен моими ответами. Ещё раньше снился З., желавший начать всё с начала, но я был исключительно скучен и разумен и отказал, чем, проснувшись, был даже несколько удручен.

1 мая 11-ого года.
Снилось, что на какой-то конференции я могу увидеться с З., но всё время что-то происходит. То его группу переводят в другую аудиторию. То я неожиданно выхожу из зала и снова попадаю на то кладбище, где встречал маму (кажется, оно мне и ещё снилось, из постоянных нынче мест). Потом снилось, что я пытаюсь фотографировать разных людей, но ничего не выходит: каждый раз, как я навожу камеру, мои «модели» разбегаются или меняют положение. Подробности уже не помню (пишу ночью с 2 на 3 мая). Весь день был исключительно несчастлив. Полнолуние, к тому же.

2 июня 11-ого года.
Счастливый сон: я прихожу к З. домой на приём, минут на десять раньше назначенного времени. Захожу в питерского вида коридор, сажусь с края на скамью под вешалкой, стараясь никого не потревожить. Но он подходит к дверям и впускает меня в комнату. Говорю «Good evening», но он начинает говорить со мной на очень хорошем иврите. Я страшно рад: «Ты хотел, чтобы я узнал, что ты выучил иврит!» Говорим, я слегка путаюсь в языках. «Я же говорил тебе, что ты легко выучишь иврит, он такой простой, красивый и логичный. А теперь ты сможешь и русский выучить, — говорю я в шутку, — они слегка похожи». Потом мы обсуждаем почему-то моих читателей, по моим сонным подсчётам их не меньше тысячи, нет, наверное, ещё человек пятьсот есть. Появляется не то его соседка по квартире, не то сестра, потом ещё какие-то люди. Зовут ужинать. Я извиняюсь, говорю, что уже поужинал дома, отправляю З. под тем предлогом, что пришел раньше на десять минут. Играю с каким-то мальчиком «в музей». З. быстро возвращается, произносит какие-то отдельные фразы, я не сразу понимаю, что они на русском. У меня не остаётся никаких сомнений, что уж русский-то он выучил «только за то».
Он начинает рассказывать, как он испугался за меня, когда… Тут за нашей спиной садятся две женщины и начинают говорить по-русски, мы замолкаем. Смотрим друг на друга, его лицо очень меняется и он не похож на себя. Ничего, приходит мне в голову, в прошлый раз он тоже был совсем на себя не похож.

15 июля 11-ого года.
Многое не записывал за это время. Хороший сон о З., не имевший последствий наяву, видимо, тем самым отбил у меня охоту к фиксации снов. Было даже несколько «вещих» (по мелочи) снов.
в одном из них сердился на Ондржиха за то, что позволил таксисту себя облапошить (что и произошло на следующий день), в другом – находил кучу мелких пластмассовых игрушек и деталек, но что-то помешало мне их собрать (а наяву мы с Ондржихом их подобрали – позавчера).
Сегодня он снился снова. Он склоняется надо мной и говорит то, что я так хотел услышать. Что-то мне всё время мешает слышать его слова, хотя я и способен воспринимать, что он говорит, мне недостаёт самих слов. Со стороны всё время какие-то помехи – присутствие других, параллельные разговоры. Меня успокаивает мысль, что он мне всё это ещё скажет.

4 сентября 11-ого года.
Приснилось, что З. прислал мне ужасное письмо, с откровенным до грубости объяснением в своей нелюбви. Какие-то физиологические подробности, упоминания лингама и омами.
Я показываю Ондржиху письмо и мучительно думаю, как же я теперь смогу жить. Цепляюсь за мельчайшие нюансы, недоумеваю, почему именно теперь он решил мне об этом сообщить. Всё это не укладывается в голове, я вспоминаю, как прежде (в другом сне?) он нёс меня на руках вверх по лестнице. Обдумываю язвительный ответ: «Если бы ты объяснил мне это много лет тому назад, возможно, я был бы признателен за такую определённость…» Но стоит ли, можно ли опять ему что-то писать?
Снова и снова перечитываю письмо, неожиданно обнаруживаю, что в конверт была вложена ещё какая-то картонка с русскими гранками (?!), где поперёк основного текста, сверху вниз не слишком разборчиво написано от руки по-русски «Я люблю тебя». Показываю Ондржиху – может ли быть, что это написал З.? Ондржих считает, что это невозможно.

Утром решил выяснить, что такое омами. Я помнил, что это слово мне где-то попадалось, но не знал, что оно может означать. Оказалось, это пятый вкус в японской традиции – совершенный, не имеющий отношения к четырём привычным – солёному, сладкому, горькому и кислому.

27 января 12-ого года.
Приснилось, что я пришел к какому-то своему другу (я разговариваю с ним во сне, но определённости – кто это – так и не возникает) с расчетом встретить у него З. Однако З., видимо, опасаясь встретить меня, не приходит вовремя. Но, то ли я тоже опоздал, то ли задержался надолго, З. всё-таки появляется. Держится настороженно, я собираюсь уходить (мне уже пора), на прощание всё-таки протягиваю ему руку, с тем, что пришло время нам уже вести себя нормально и по-дружески, он её еле пожимает. Я сержусь, говорю ему что-то насмешливо-раздражённое (что-то насчёт трусости), он пожимает мою руку снова и мне удаётся посмотреть ему в глаза – спокойно и дружелюбно. Мы ещё обсуждаем наше прежнее поведение – каждый своё (ничего не запомнилось). Ухожу, но на улице спохватываюсь, что забыл часть своей поклажи у друга. Возвращаюсь. И тут З. подходит ко мне, распихивающему вещи и собирающему сумки, и начинает рассказывать о себе, жаловаться на жизнь, вспоминает историю с проверкой документов в автобусе – я слегка иронично выражаю ему своё сочувствие и двигаюсь к дверям. Он, подождав секунду, выходит за мной и опять, задерживая меня, заводит разговор. Делается понятно, что это не последняя наша встреча.
Ещё под конец я говорю, что еду сегодня в Вифлеем. Где-то в промежутке я вижу арабскую женщину, очень любящую свою собаку и навещающую её в больнице – собака целиком освежевана, но умереть ей не дают. Это меня невероятно удивляет.
– Зато я могу с ней разговаривать, — говорит женщина.

21 февраля 12-ого года.
Снилось долго и причудливо, как я пытаюсь добраться в гости к Мамочке, где надеюсь встретить З. Параллельно с этим Мамочка с Соломоном оказывались в маминой квартире в гостях, и я пытался производить в уме вычисления: как же я смогу попасть к ним в семь в гости, когда уже семь и они у нас.
Это не помешало мне спешить, второпях садиться в принятую за такси четверть-машинки, покрытую буйной шерстью, а потом с возмущением из неё высаживаться.
З. не было, но мне рассказали, что он, наконец, получил грант на книгу, и я весьма рассудительно соображаю – вот и правильно, я же желал ему добра, так это и работает, на расстоянии.

27 марта 12-ого года.
Снилось что-то связанное с З. То ли поиски его в университете, то ли встреча, не помню, но всё какое-то скучноватое.

21 апреля 12-ого года.
Снилось, что я должен читать свой дневник перед публикой.
Днём на прогулке встретили З., сидевшего с коллегой у Ратисбона.

4 мая 12-ого года.
Снилось, что Зануда написал наш двойной портрет с Ондржихом. Я так удивлен, что постепенно начинаю понимать, что это не он нарисовал, а какая-то немецкая художница с двойным именем, что-то вроде Регины Марии Пашке. Изумляюсь, откуда она нас знает. Вижу ещё несколько наших портретов, в том числе, изображение нас обоих на смертном одре, нечто наподобие соборных надгробий с умершими в полный рост. Думаю, где при таком раскладе мог бы поместиться З.

1 июня 12-ого года.
Мы с Ондржихом в гостях, там же и З. с юнцом, не имеющим к нему особого отношения. Я показываю какие-то книжки, потом – наши с Ондржихом работы, всё это передают из рук в руки сидящие за столом гости. Заметно, что З. ревнует.
Под конец я остаюсь с З. наедине и прошу его простить меня.

11 июня 12-ого года.
Снилось, что я в каком-то многолюдном собрании отступаю на полшага и натыкаюсь на З. Сперва мы будто бы рады, но я всё не решаюсь с ним заговорить, и в следующий раз, когда я поворачиваюсь к нему, он смотрит на меня со злостью. Ну вот, — думаю, — теперь весь день буду мучить Ондржиха обсуждением печальной темы.
Но наяву, к счастью, удержался.

5 июля 12-ого года.
Это не сон. Случилось то, чего я так хотел.
Неважно себя чувствовал, не очень стремился ехать на закрытие фестиваля, но всё же собрался. Во дворе Австрийского хосписа меня чуть ли не за руку схватив, остановил З., окликнул Ондржиха, прошедшего вперёд и, так же как и я, его не увидевшего, и начал говорить, как он рад нас видеть и расспрашивать об общих знакомых. Проговорили, наверное, минут десять, пока не подошли его друзья. Мы отошли к садовому столику, а он с приятелями куда-то ушёл и, хотя мы ещё раз видели его уже на крыше хосписа, но больше не говорили.

Возвращались на такси, промелькнула корявая надпись красным пульверизатором I MISS YOU.

Мне потребовалось перечесть эту запись дважды, прежде, чем я в полной мере смог увериться в том, что это единственная в дневнике запись не являющаяся собственно сном, хотя по тону ее можно заключить, что и сам Додик не вполне был убежден в реальности произошедшего.
5 июля произошло совершенное, окончательное расхождение наших историй. Все бывшие или кажущиеся параллели сошлись в этой точке и устремились в противоположные концы Вселенной.
Признаюсь, каждый раз, когда я доходил до даты 5 июля 12-ого года, волна острой зависти к моему покойному другу захлестывала меня, и мне приходилось старательно прочищать себе мозги, чтобы хоть как-то справиться с её кислотной отрыжкой.

(продолжение следует)

Дмитрий Дейч: ЗАПИСКИ О ПРОБУЖДЕНИИ БОДРСТВУЮЩИХ

In ДВОЕТОЧИЕ: 12 on 24.07.2010 at 17:11

ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ
Меня всегда изумляло честное лицо психоанализа, чьи практические методы базируются на интерпретации рассказов о сновидениях, ведь сон – это всегда непроговариваемое. Сновидение – прежде всего – место, а место – всегда безымянно. Имя не объясняет, не очерчивает всех обстоятельств места, как не описывает оно жест или спектр человеческих ощущений.
Сон рассказать невозможно — как невозможно рассказать саму жизнь. Тем не менее, я регулярно записываю сны с 1992-го года по совету своего наставника: для практикующих буддийскую йогу ночь может оказаться идеальным временем практики. Разумеется, для того, чтобы практиковать йогу сновидений или для начала хотя бы научиться осознавать себя во сне, нужно пройти долгий путь. Утренняя запись помогает практикующему сделать первый шаг в этом направлении, но нужно помнить, что сон записывают не ради слов, которые остаются на бумаге, а ради самого процесса вспоминания. Десятилетиями тренируется определённый ментальный мускул, который однажды начинает действовать, и тогда сновидение становится частью яви. Две области существования, которые большинство из нас полагают разомкнутыми, взаимонепроницаемыми — сливаются воедино.
Я не стану говорить о практике как таковой, тем более, что существует обширная литература, посвящённая этому вопросу. Это краткое вступление требуется только для того, чтобы прояснить исток и некоторые особенности текстов, публикуемых ниже.
С тех пор, как я приступил к регулярной практике, мне посчастливилось познакомиться с особой утренней разновидностью вдохновения – пронзительное ощущение ясности и полноты на грани сновидения и яви, которое частенько заставляет меня, не поднимаясь с места, перейти от записи снов к сочинению прозы. В какой-то момент мои записи естественным образом стали напоминать литературные этюды по мотивам сновидений. Я старался по-прежнему записывать всё, что отложилось в памяти – включая подробности, не интересные никому, кроме меня самого, но в то же время по ходу записи откладывал в сторону какие-то образы или сюжеты – в тех случаях, когда тот или иной фрагмент казался мне самодостаточным.
С появлением интернет-блога freez.livejournal.com короткие отрывки, которые я показывал друзьям, начиная с 2003-го года, стали для меня (и, смею надеяться, для моих читателей) приятным развлечением, но до вчерашнего вечера я не задумывался о возможности журнальной публикации. По просьбе Гали-Даны Зингер, я выбрал те записи, которые мне самому кажутся заслуживающими внимания или просто забавными, те, что дороги мне или те, что вызывают у меня самого изумление пополам с восхищением. Иногда запись того или иного фрагмента сопровождается комментарием, который я сохранил – просто для того, чтобы читатель имел представление о контексте.
15 мая 2009

9 апреля 2008
Принесли именинный торт. Я должен был задуть свечи, но решил сперва их сосчитать, принялся за дело и сразу сбился, начал заново и сбился снова. Люди вокруг принялись нервно перешёптываться: ну давай же! дуй! Но я продолжал пересчитывать, сосредоточенно шевеля губами и указывая на каждую пальцем, пока не заметил, что всякий раз, когда я указываю на свечу, она гаснет. Когда одна из свечей гасла, в комнате оставалось на одного гостя меньше. В конце концов я остался наедине с тортиком и одной-единственной непогасшей свечой, но вместо того, чтобы задуть её, решил отведать угощение. Ножа под рукой не оказалось, и я просто зачерпнул ладонью, будто торт был жидким. На вкус он напоминал дыню, такую свежую и сочную, что просто дыхание перехватило. Я почувствовал дикий голод и понял, что если не удержусь, от угощения мигом ничего не останется. Тут кто-то позвал меня с улицы, я выглянул в окно и к своему ужасу обнаружил, что улица полна людей. Они уже не помещались на тротуарах и заполнили всё пространство перед домом: карабкались на столбы и на деревья, сидели на крышах и капотах машин, оккупировали балконы в домах напротив. Я чувствовал, что им нужен мой торт, но понимал, что на такое количество желающих его всё равно не хватит. И принялся подавать знаки из окна: уходите, мол, нечего вам тут делать! Тут из толпы вышла девочка и сказала: ну что ты как маленький? Не будь таким жадиной! Я ответил: там почти ничего не осталось, он же совсем крошечный! Она засмеялась и крикнула: Дурак! Какой же он крошечный? Посмотри! Я оглянулся и к своему изумлению увидал, что торта больше нет. Вместо него прямо на столе выросло дерево, корни которого продырявили пол и ушли глубоко в землю, а крона поднялась над крышами домов. Я сорвал листик, попробовал его на вкус, и проснулся.

11 мая 2006
Снился человек с рыбой вместо галстука.
Рыба дышала.

13 августа 2006
Я куда-то ехал, бесконечно долго, и уже было зачислил происходящее в разряд ДОРОЖНО-ТРАНСПОРТНЫХ сновидений, всё указывало на это, в том числе — средство передвижения: нечто вроде длинной тележки на рельсах («американские горки»?). Состав пассажиров всё время менялся, не было никаких признаков ОСТАНОВКИ, ЦЕЛИ (как в случае постоянно повторяющегося сна о ГИГАНТСКИХ ПОЕЗДАХ*). И тем не менее, вскоре стало ясно, что мы ПРИБЫЛИ. Это был город, смутно напомнивший Питер: горбатые каменные мостики и речка, низкое тёмное небо.

Девушка, стоящая на одном из этих мостиков, наблюдала полёт кометы.

Комета была похожа на медленную сверкающую каплю.
__________________________________________
*Сон О Гигантских Поездах: сон из тех, что снятся с пугающей (и в то же время — привычной) регулярностью. Этот сон — нечто вроде жизненно необходимого органа. Сон-селезёнка. Что будет, если однажды он перестанет мне сниться?

21 февраля 2008
Снилось, что из живота — чуть пониже пупка — выросло деревце. Маленькое — вроде бонсаи. Ночью несколько раз хотел перевернуться с боку на бок, но — всякий раз вовремя останавливался: боялся раздавить. Во сне деревце не воспринималось как нечто чужеродное, а — наоборот — как некий дополнительный орган, который я себе отрастил намеренно. Так и проснулся — лёжа на спине, с абсолютно реальным ощущением, что корневище проникает всё глубже в недра моего организма.

9 ноября 2005
Я — актёр маленького авангардного театра в роли грабителя банков по кличке Фауст. В первом акте мы с подельниками успешно грабим банк. После происходит делёж награбленного, и, как водится, бандиты не всегда находят общий язык. В конце акта меня закалывает ножом моя же собственная подруга. Убийство превращается в фарс: мы много шутим, публика смеётся. Конец первого акта. Занавес. Актёры собираются за сценой. Режиссёр объявляет: «Второй акт тоже покажем, хоть это и не планировалось». Актёры переглядываются. Я возражаю в том смысле, что репетировал только начало: там, где приходят остальные грабители, и я, умирая, веду с ними комический диалог на тему тщеты и бессмысленности усилий любого рода. После этого я вроде бы умираю окончательно и оставшуюся часть времени просто лежу на сцене, но поскольку дальше не репетировал, полной уверенности нет. «Пустяки, — говорит режиссёр. — Ты и в самом деле лежишь, и по ходу действия, ближе к концу произносишь всего одну фразу. Ничего сложного. Вот тебе сценарий, найди это место. Через три минуты начинаем.» Я лихорадочно листаю сценарий, но ничего не нахожу. К началу второго акта я выхожу на сцену с мыслью о том, что где-то ближе к концу акта меня ждёт серьёзное испытание. После трагикомической развязки некоторое время лежу неподвижно, но чем больше думаю о том, что не знаю когда по сценарию нужно вступать (и что делать, говорить), тем беспокойнее. В какой-то момент, пользуясь тем, что внимание зрителей сосредоточено на прочих актёрах, потихоньку достаю из кармана сценарий и методично, страница за страницей просматриваю его в поисках проклятой реплики. Я так занят, что не замечаю решительного поворота действия, когда внимание вновь сосредотачивается на мне. Зрители смеются: бывший мертвец, развалясь, перелистывает страницы сценария. Один из актёров, справившись с неожиданностью, обращается ко мне: «Фауст, ты почему такой нервный?» Я, разумеется, не знаю что должен ему ответить, но как ни в чём не бывало отвечаю: «Порезался».

Хохот.

Всеобщее ликование.

Занавес.

12 июня 2007
Снились покойные дед и баба. Готовились к переезду, носили какие-то тюки, упаковывали вещи. Дед сказал: «Если бы я знал, что умирать так легко, я бы умирал каждый день.»

2 июня 2003
Лет десять назад, окончив чтение витгенштейновского «Логико-философского трактата» (его только-только перевели с немецкого), я уснул и увидел поразительно яркий сон, где молодой человек запускал воздушного змея. Во сне я твёрдо знал, что воздушный змей буквально означает последние слова «Трактата»: О чём невозможно говорить, о том следует молчать. Сегодня, после беседы с одним молодым докторантом о Давенпорте, я решил перечитать «Аэропланы в Брешии», где Витгенштейн фигурирует в качестве персонажа, и вдруг, заглянув в комментарии, обнаружил, что Витгенштейн изучал аэронавтику в университете и «темой его основного проекта была разработка и постройка воздушных змеев». Тут же пришла в голову мысль уточнить перевод апофатической заключительной фразы «Трактата», и томик Витгенштейна открылся на странице 303, где неожиданно для себя я обнаружил карандашную пометку (оставленную, вероятно, одним из друзей поскольку сам я никогда не пользуюсь карандашом во время чтения), а помечены были следующие слова: «Назови это сном. Это ничего не меняет».

10 мая 2005
Во сне я должен был вскормить двух червей — чёрного и белого. Кормил каждого по отдельности, поместив в стеклянные банки, затем, когда они подросли, решил, что пришло время разминки, и выпустил на волю — пастись и тучнеть. Черви тут же принялись прогрызать дыры во всём, что мягче стали, и комната превратилась в ветшающее на глазах решето. Тогда я изловил чёрного червя и поместил в небольшой металлический бочонок — к тому времени он подрос, помню ощущение своеобразной мягкой (и почему-то тёплой, как бы — молочной) тяжести. Чёрный червь покорно свернулся в бочонке и, кажется, уснул. Белый притаился где-то в комнате, словно чуя на расстоянии грядущую неволю.

Проснувшись, я некоторое время дремотно рыскал взглядом, но довольно скоро понял, что белый червь, вероятно, хорошо спрятался и сегодня мне его уже не найти.

1 февраля 2006
Снился бандит, который вместо «кошелёк или жизнь!» хрипло орал, приставляя нож к горлу: «бытие или время!»

23 февраля 2006
этой ночью приснилось
что в меня ударила молния

очень странное ощущение — когда молния ударяет в макушку

во сне это случилось вдруг, совершенно неожиданно

наверное так же неожиданно это могло бы случиться и наяву

во сне я не умер от удара молнии

я трансформировался

и проснулся трансформированным

выскочил с перепугу на кухню, подумал:

так, меня трансформировало от удара молнией, что же делать?

съел кефиру

вышел на балкон, подышал, сделал разминку

потом — на улицу

погода была хорошая

заглянул в гастроном, купил яиц и молока

всё было хорошо, нормально

и я подумал: видишь, всё нормально

ну — молния, с кем не бывает

30 апреля 2006
Снилось, что Петя Птах ставит на скатерть пластмассовую уточку, и тоном, не терпящим возражений, произносит: кушай, уточка!

И уточка кушает.

5 июня 2006
Снилось, что вместо будильника у меня на тумбочке — человеческий череп, внутри — мерцает свеча. Стоит ей погаснуть, я проснусь. Всю ночь следил за язычком пламени, а под утро — не выдержал — задремал.

26 сентября 2006
Снились фотографии незнакомых людей. Я просматривал их — одну за другой, и раскладывал по стопкам. Принцип дифференциации был совершенно ясен, я делал это не задумываясь, машинально, но по пробуждению не сумел бы сформулировать критерии отбора.

Помню, что в одной из стопок были фотографии людей, которые за всю жизнь ни разу не произнесли слово «археоптерикс».

11 января 2007
Снилось, что я – дерево. Оказывается у деревьев (по крайней мере у тех, какими можно стать во сне) представления о себе совершенно отличны от наших. Нам кажется, что дерево пребывает в неподвижности (деревья стоят и, по-видимому, большую часть своего срока проводят во сне). На самом же деле каждое мгновение своей жизни дерево переживает не менее ярко, чем мы, оно всегда занято, при этом прекрасно осознаёт себя — от корней до кончиков листьев, и всё в нём движется, дышит, живёт. Несметное количество единовременных процессов, которые по интенсивности и глубине переживания не уступают американским горкам или восхождению на Джомолунгму. Понятно, что дереву (в отличии от нас) нет никакой нужды демонстрировать это, проецировать себя вовне.*
_________________________
*Возможно, в этом и заключается разница между животным и растительным существованием.

28 марта 2007
Снилось, что присутствую на съёмках необычного фильма. В соответствии с логикой этого сновидения, предметы оживают когда режиссёр говорит им «Мотор!». Никакой камеры, никаких актёров. Один-единственный человек существует в мире без звука и движения, и оживляет каждый предмет или существо в отдельности. Если это камень, то до прихода режиссёра (включения) он существует потенциально, неявно. Он ещё не выглядит как камень, не трескается от времени, в нём не заводятся муравьи, и лишайник на нём не растёт. Но — стоит сказать «Мотор!», и — перед нами самый настоящий камень. Живой. Каменный.

28 сентября 2007
Во сне зашёл в портняжную мастерскую, чтобы заказать новые брюки.

«Давайте-ка, мы вас померяем», — сказал портной, взял сантиметр и принялся ходить вокруг да около, присаживаться и подниматься на цыпочки.

«Знаете что, — вдруг сказал он, — я не могу пошить для вас брюки».

«Почему же?» — удивился я.

«Лицевой угол не соответствуют ширине ступней».

Меня этот ответ вполне удовлетворил, хотя и раздосадовал, и я вышел из мастерской, думая о том, что брюки — нужны, не могу же я шастать по городу в нижнем белье, а старые совсем истрепались, и в них далеко не уйдёшь.

Может быть, заказать брюки у другого портного? Но ведь любой из них примется мерять меня вдоль и поперёк и рано или поздно обнаружит трагическое несоответствие. Их тоже можно понять: лицевой угол не соответствуют ширине ступней, тут уж не до брюк! Что же делать?

И вдруг я понял: нужно изменить пропорции лица, тогда всё станет на свои места и проблема будет решена. Сказано-сделано: я остановился перед витриной магазина и принялся вглядываться, пытаясь среди бликов и теней найти собственное отражение.

Отыскав нужный угол зрения, я увидел себя, и немедленно проснулся.

28 ноября 2007
Снилось, что Дана Зингер пригласила меня выступить на каком-то лит. мероприятии. Читал поэму* Волохонского в прозе — «Беременный рыцарь». Потрясающее произведение (даром что онейролептическое))).
____________________________________
*Пора, наконец, завести отдельную полку в шкафу: «книги, прочитанные во сне».

21 января 2008
Во сне стал предворителем арт-банды НОВАЯ ИСТИННОСТЬ. Вначале было весело, но заставляли пить горькую, а потом стало грустно и как-то пронзительно глупо. Проснулся в недоумении и растерянности, с ощущением лёгкого похмелья, хоть и не пил с 2002-го года (о чём готов предоставить справку местного вытрезвителя).

23 января 2008
Снился лес. И в лесу — маленький заброшенный полустанок. Железнодорожная колея, похоже никогда не использовалась по назначению: всё заросло травой. Я живу в избушке прямо на перроне. Обходчик — так меня называют звери и лесные духи (сон на удивление безлюден): обхожу владения, постукивая железным костылём по рельсам, и куда бы я ни шёл, рельсы протягиваются впереди, будто расстилающийся на пути ковёр.

12 февраля 2008
Снился безлюдный горный пейзаж. *
_____________________________
*Один из редких снов, где отсутствует субъект сновидения. Не я вижу, но мною видят. И это самоотсутствие — естественное и очевидное (во сне) — всё же кем-то воспринимается (кем?).

6 апреля 2008
Снилось, что на спине моей вырос горб. Вначале он сильно мешал, я всё пытался избавиться от него, будто горб — нечто такое, что можно запросто стряхнуть на землю — как заплечный мешок или рюкзак. Наконец, удалось заглянуть за спину, извернувшись ужом, и выяснилось, что горб представляет собой холмик, поросший лесом, с речушкой, симпатичным домиком сельского вида, людьми, прохаживающимися взад и вперёд, ребятишками, рыбами в реке, собаками, козами, курами и прочими тварями, кишмя кишащими на лугу, в лесу, в реке и во дворе дома. На вершину холма вскарабкался старикашка ростом с мизинец и сообщил, что я должен извлечь на поверхность всю эту пейзанскую идилию, буквально — вытащить на себе. Тут я огляделся и понял, что нахожусь под водой, но берег — рядом, буквально в двух шагах. Я побрёл, преодолевая сопротивление воды, но чем ближе я подходил к берегу, тем сильнее сопротивлялась вода. Наконец, подошёл так близко, что мог дотянуться рукой, но тут движение совершенно застопорилось, я не был способен сделать больше ни шагу. Повернул голову: мол, что дальше? Старикашка ответил, что — ничего не поделаешь, придётся подтолкнуть. Обитатели горбика принялись толкать меня в спину, все разом — и рыбки, и зайки, и муравьи, и прочие твари. Как в детской книжке: дедка за репку, бабка за дедку, и т.п… Вопреки законам физики, я почувствовал, что сил ощутимо прибавилось, и легко вскарабкался — почти взлетел — на берег. И тут же проснулся.

22 апреля 2008
Снилось, что зажигаю спички — одну за другой, и каждую стараюсь удержать в пальцах как можно дольше — пока не погаснет. Сперва я делаю это автоматически, не задумываясь, получая удовольствие от самого процесса, но в какой-то момент становится совершенно ясно, что спички — это слова, и зажигая, я каким-то образом инициирую их. Приходится проявлять чудеса расторопности, чтобы не обжечься.

27 апреля 2008
Снился один из самых популярных весенних снов — про подземный город-лабиринт ванных комнат. Город представляет собой бесконечную галерею гротов, залов и комнат, где искусственное (стенные панно, мраморные подножия, гравировка на меди) сохраняет барочную пышность и кажется нагромождением узоров, подобных тем, какими природа отмечает свои листья, стебли и снежинки, а естественное (включая разломы и пятна плесени) можно принять за плод кропотливой ручной работы. Клубы пара, скользкий пол, обилие разнообразной живности, шмыгающей под ногами, и — множество людей, бредущих в коридорах, мокнущих в ваннах, оживлённо жестикулирующих, беззастенчиво разглядывающих окружающих, или — наоборот — равнодушно демонстрирующих наготу. Иногда это шумные компании купальщиков, переходящие из помещения в помещение — их голоса звучат приглушённо, иногда — одиночки или пары, или просто тени, крадущиеся, выглядывающие из-за угла, возникающие из сумрака и в сумраке пропадающие.

7 мая 2008
Снился Туркестан. Медные люди на жёлтом фоне. Медленные верблюды. Потные скуластые женщины.

14 мая 2008
Маленький уютный зал: кабаре или мюзик-холл. Ни кресел, ни стульев. В зале помимо меня — ни души, но сцена светится изнутри — становится любопытно: что-то готовится, что-то будет. Наконец, занавес поднимается, на сцене появляется Ван Фулай* в костюме фокусника. При нём два ассистента — мужчина и женщина. Каждому из них он даёт в руку электрический провод, извлекает из кармана лампочку, касается проводами лампочки.

Лампочка загорается.

Ван Фулай смотрит на меня и медленно, по слогам, произносит: «Разность потенциалов» (наяву тем же тоном он сказал вчера «философия», когда разъяснял кому-то смысл аналогий для чжан-чжуана пяти элементов).

Я жду продолжения и внимательно смотрю на него. Ван Фулай молча смотрит на меня. Лампочка горит.

Наконец он открывает рот и снова произносит: «РАЗНОСТЬ ПОТЕНЦИАЛОВ». На этот раз слова эти становятся выпуклыми, они как бы повисают в воздухе, я отчётливо вижу каждое слово, и понимаю, что сказанное не имеет прямого отношения к физике электричества, как я было подумал, но речь идёт о природе мужчины и женщины в каждом конкретном человеке.**

____________________________
* Ван Фулай – тайваньский мастер тайцзи-цюань. Раз в год он приезжает в Израиль, чтобы провести недельный семинар, где мы заняты с утра и до вечера шесть дней подряд. Сон приснился во время такого семинара.
** РАЗНОСТЬ означает различное в едином. Мужчина и женщина в каждом из нас едины, имеют одну природу и один общий корень, они как бы произрастают из одного источника, и этот источник — сам человек, недра его существования. Источник РАЗНОСТИ — нечто первоначальное, тёмное, скрытое от сознания. Там, внутри, на самом донышке, нет никакой РАЗНОСТИ, и в этом «нет» зарождается её начало. РАЗНОСТЬ — нечто такое, что только и способно оживить человека (как искра, проскакивающая между проводами, освещает сцену).

ПОТЕНЦИАЛ означает дремлющие, не раскрытые, возможные формы РАЗНОСТИ, её фигуры, её разновидности. При этом каждая такая потенциальная форма сама по себе имеет две стороны — мужскую и женскую. Исследование ПОТЕНЦИАЛОВ, исчерпание возможности каждого из них приводит к истоку, туда, где сама РАЗНОСТЬ пребывает в потенциальном состоянии.

Таким образом РАЗНОСТЬ ПОТЕНЦИАЛОВ — некий самовозобновляющийся и самоорганизующийся процесс, который и есть единственное содержание человеческой жизни. Всю жизнь мы только и делаем, что пролистываем, проживаем единовременно множество форм первоначальной РАЗНОСТИ.

Мы заняты этим постоянно, но обычных человеческих сил хватает лишь на некое поверхностное исследование, мы не копаем глубоко, мы заняты слежением за множеством таких процессов одновременно (жадничаем, хотим многого), но стоит решить, что нас интересует только один из них, тот или иной, сосредоточиться и как бы внедриться, вписаться в него, пройти его до конца, мы попадаем туда, где РАЗНОСТЬ истончается и постепенно сходит на нет.

15 мая 2008
…*
_______________________________
*Записывать сны — всё равно, что веслом хлебушек резать.

Мякиш и крошево.

1 июня 2008
Снилось, что позвоночник мой стал подзорной трубой.

5 июня 2008
Снилась Книга Укусов, похожая внешне на Codex Seraphinianus — нечто вроде энциклопедии агрессии в природе. На каждой странице помещалась одна-единственная статья, где очень подробно рассматривался тот или иной тип агрессивного поведения — не только в растительном или животном царстве, но и в мире минералов, элементалей, ангелов, электромагнитных явлений, а то — вовсе неизвестных мне веществ или существ, якобы обитающих в наших пределах. В конце каждой статьи помещался абзац, озаглавленный «апология», который содержал объяснение и как бы обоснование агрессии того или иного типа. Истинной причиной агрессии в конечном счёте всегда называлась любовь, и к моему изумлению выходило, что каждая страница этой книги говорила о новом, не похожем на все остальные, типе любви.

19 июня 2008
Сон о гигантских грузовиках.*
_____________________________________
*Кажется, появляется закономерность: гиганские поезда, гигантские автобусы, гигантские серебрянного цвета грузовики, оборудованные трубами на манер паровозных (дымный шлейф, уходящий за горизонт). Ощущения этих «транспортных» сновидений схожи между собой: своеобразное чувство «бескрайности» пространства, зов дороги, путешествие без определённых причин, цели и смысла.

21 июля 2008
Снилось женское лицо — на первый взгляд совершенно незнакомое. Вглядевшись, я понял, что всё же знаю его, но не помню — откуда, и принялся перебирать имена и обстоятельства — пока не заблудился окончательно: теперь я уже не был уверен, что события, которые всплыли в памяти, произошли со мной, а не с кем-нибудь другим. Зато образ этой женщины вдруг прояснился настолько, что я и теперь — наяву — помню множество мельчайших подробностей, с нею связанных, хоть и не знаю откуда пришло ко мне это знание.

14 августа 2008
Снилось, что учусь играть на аккордеоне с бесконечной клавиатурой.

Проблемы апликатуры.

1 сентября 2008
Снились триграммы.

Цянь висела у изголовья как крохотная белая звёздочка, смотреть на неё в упор было больно, она светила ровным белым светом, проникающим в самые дальние уголки моей комнаты, не дающим теней, Кунь болталась между ногами, с виду она напоминала сгусток красного дыма, который непрерывно вращался внутри себя самого, жёлтая Ли выкатилась из груди и парила на расстоянии ладони, Кань придавила позвоночник снизу и сзади. На ощупь она напоминала нашлёпку — из тех, что лепятся на заднее стекло автомобиля — мягкая и влажная, Сюнь была похожа на зелёный щит, прикрывавший сверху правое плечо, а Гэнь стала моим правым коленом, она была целиком из кости. Чжэнь лежала в левой руке как заострённый бумеранг — тускло поблескивающий и смертельно опасный, а Дуй повисла над левым плечом на манер глаза или локатора, сканирующего пространство.

8 сентября 2008
Во сне видел человека, который шёл по улице Бен-Иеhуда задом наперёд. Прямо перед его лицом, на уровне глаз медленно летел воробей, а спина была прикрыта бронированным щитом — от столкновений с прохожими и автомобилями. Человек улыбался и что-то непрерывно шептал воробью. Люди обходили его стороной. Я спросил: кто это? Один из прохожих обернулся и сказал: разве ты не знаешь? Это наш новый Генералиссимус.

14 сентября 2008
Снилась Повелительница Мёда

Октябрь, 10, 2008
Снилось, что исполняю гайдновское «Сотворение Мира» в одиночку — все партии, по телефону, для Пети Птаха.

Птах аплодировал.

Ноябрь, 6, 2008
Снился плод.

Круглый, ослепительно-жёлтого цвета, но не цитрус. Не яблоко, не гранат, не киви и не манго. Плод. При этом — я откуда-то знал это — невероятно, потрясающе вкусный. Желанный. Один его запах был способен свести меня с ума. Я осторожно попытался откусить, но ничего не вышло. Тогда я отщипнул ломтик, чтобы отправить в рот, но ломтик исчез, растворился в воздухе прямо у меня на глазах. Я остановился в нерешительности, и тогда плод заговорил. Он сказал: не едят ртом, а едят — животом.

Я принял его на руки, лёг на спину и положил на живот. И плод вошёл в меня. Ощущение — острое и ни на что не похожее: то ли я съел этот плод, то ли плод съел меня. А может — и то, и это.

Проснулся счастливо-недоуменным.

10 ноября 2008
Снились ящики и провода. Помню ящик, на котором мелом было написано от руки «Тусовка в Академгородке»: он был соединён красным проводом с другим ящиком, на котором была фирменная наклейка «Прокат кукол». Во сне я твёрдо знал, что если провод этот перерезать, всё взорвётся.

23 декабря 2008
Мне пять или шесть лет от роду, и меня похитили цыгане. Холодно, хочется пить. Я устал. Заводят в какую-то палатку или кибитку, там сидит слепая женщина. Она ощупывает моё лицо. Мне страшно, я пытаюсь вырваться. От неё странно пахнет. Говорит: «Это — еврейский царь. Нужно продать его евреям.» Кто-то у меня за спиной отвечает: «Если отдадим его даром, евреи не догадаются. Но если продадим, они сразу поймут что с ним делать, и станут сильнее. Нужно подкинуть его.» Меня принимает на руки цыган-старик с трубкой в зубах, ласково улыбается и говорит: «Ты должен вернуть нас в пустыню. Только в пустыне мы станем тем, кем обязаны стать.» Старик даёт мне яблоко, я подношу его ко рту, и вижу, что яблоко — без кожуры. Не то, чтобы кожура была срезана или каким-то образом снята, яблоко выглядит так, будто оно выросло на ветке — без кожуры. Лысым. Я откусываю кусочек и просыпаюсь.

25 декабря 2008
Снилась канатная дорога. Я медленно плыл над крышами домов, горными хребтами, реками и полями. В какой-то момент — неожиданно для самого себя — я оказался довольно высоко и кабинка утонула в облаке. Я ждал, что она пройдёт насквозь и вылетит с другой стороны, но облако всё не кончалось. Внутри было сыро и пасмурно. Тут я огляделся и понял, что очутился под водой. Что облако – это просто парящий в воздухе водоём, где имеется своя подводная жизнь, плывут рыбы, колышутся водоросли. Я разделся, аккуратно сложил одежду, глубоко вдохнул и прыгнул за борт. Течением меня вынесло на поверхность, и я оказался среди высоких волн. Вокруг плавали, плескались – с гиканьем и воплями какие-то люди, вроде бы — пляжники: они подпрыгивали на волнах, ныряли, хлопали друг друга по спинам видно было, что для них всё происходящее — развлечение, аттракцион. Ко мне подплыла какая-то девчушка, её лицо светилось от восторга. «Ты не боишься утонуть?» — закричал я. «Что такое «утонуть»?» — спросила она. Я задумался, пытаясь сформулировать ответ, но она, не дождавшись, рассмеялась и поплыла дальше, поминутно оглядываясь на меня. Тут облако повернулось и все мы соскользнули с него и очутились в воздухе. Мы падали. Далеко внизу была земля, и она быстро приближалась. Сперва я испугался, но посмотрев по сторонам, понял, что все без исключения продолжают веселиться – теперь они кувыркались в воздухе и играли в догонялки. «Что будет, когда мы упадём?» — закричал я, и кто-то из них прокричал в ответ: «Наверное, что-то невообразимое!».

9 января 2009
Снился Голос, сопровождающий все мои действия. Поднимаю руку, он говорит: «поднимая руку». Сворачиваю за угол, говорит: «сворачивая за угол». Сперва я не обращал на него внимания, ощущая его присутствие как нечто далёкое, как фон. Но в какой-то момент остановился и принялся выжидать. Голос тоже замешкался. Наконец, он сказал: «ну всё». Я осторожно пошевелил рукой. Ногой. Тишина. Ничего. Пусто.

4 февраля 2009
Снились голые балерины и Нарцисс за занавесом.

В разгар представления на сцену вышел человек и сказал: я директор театра.

Всё остановилось: музыка и движение.

Директор сказал: всё очень медленно. Нам за это не заплатят. Давайте-ка поживее.

Нарцисс показался из-за занавеса и ответил: приведите волшебника, и всё изменится.

Балерины захлопали в ладоши и закричали: волшебника! волшебника!

Директор кивнул и помахал кому-то за сценой. Вышел волшебник. Свет погас и все оказались в полной темноте.

Волшебник сказал: чудо номер один. Пробуждение спящих!

Я проснулся. И в самый момент пробуждения краем сознания, внутренним каким-то слухом услышал:

Чудо номер два. Пробуждение бодрствующих!

20 февраля 2004
Автомобильная трасса посреди обширной равнины, движение замерло, люди высыпали из машин, стоят, задрав головы: в небе – гигантские металлические шары, как ртутные капли, каждый – размером с Эверест. Запах горячего металла. Тишина: дуновение ветра.

26 февраля 2009
Снился китобойный промысел. Я — ахав в спецовке, с головы до пят перемазанный китовым жиром. Кит — хитёр и ловок, несмотря на габариты. Умён. Охота на кита — не убийство, а ритуал. Оператор гарпунной пушки — редкая профессия. Киты знают меня в лицо. Во сне даю им имена: Пушок, Отшельник, Весёлый Роджер. Киты не умирают насовсем. Время спустя они снова оказываются в океане, и приветствуют меня как старого доброго знакомого. *
_______________________
* Верно, то была китобойная Валгалла, где смерти нет, но есть вечная Охота.

6 марта 2009
Снился первомай. Флаги и ленты. Трибуны. Я с транспорантом: «СЛАВА СМК!» Подходит какой-то мальчик, спрашивает: «Что такое «СМК»?» Я открываю рот, чтобы ответить, и вдруг понимаю, что понятия не имею что такое «СМК». Тут вижу, люди на меня коситься начинают. Мол, непонятный, мутный какой-то человек, и транспорант у него – не наш, не советский. Выхожу на трибуну. «Товарищи! – говорю, — вот вы совершенно напрасно на меня коситесь, потому что лозунг на моём транспоранте – самый что ни на есть партийный, правильный. «СМК» означает «Союз Матёрых Коммунистов». Между прочим, сам товарищ Ленин этот Союз основал в 1914-м году. И только благодаря подрывной деятельности и культу личности Сами Знаете Кого Союз Матёрых Коммунистов был переименован в КПСС.» Говорю так убеждённо, что сам готов поверить, и тут вижу, что праздничную площадь пересекают бегом какие-то люди. Бегу в другую сторону, дворами, переулками, ни на мгновение не выпуская из рук транспорант. И тут навстречу выходит человек в форме, с пистолетом. «Тааак, — говорит, — и что же это на вашем транспоранте?» Разворачиваю к себе транспорант и вижу: «Да здравствует ОКН!» «Что за ОКН? – ласково спрашивает человек в форме, подбираясь поближе, — Организация Капиталистических Наций?» «Нет, что вы! – смущённо говорю я, — ОКН – это Орден Качества Натурального… ээээ… Хозяйства». «Это очень странно, — говорит человек с пистолетом, — потому что если верить вашим словам, должно быть написано «ОКНХ». Немедленно добавьте недостающую букву». Я приписал сбоку – довольно коряво – недостающую букву «Х», и с невероятным облегчением проснулся.

13 апреля 2009
Снилась опера.

Лучано надрывается, как проклятый, ему непросто. Я — в зрителях, в первом ряду. Слушай, — Лучано наклоняется ко мне и жалобно говорит (почему-то с кавказским акцентом): принеси мороженого, а! Ну пожалуйста! Как брата прошу!

Перепетии на пути в буфет: здание оперы выстроено архитектором сновидений так, чтобы запутать следы истины, заморочить случайного зрителя. Наконец, мороженое у меня (и быстро тает).

Иду на звук. Лучано поёт.

Прибываю вовремя: аплодисменты. Цветы на сцену. Мороженое сильно подтаяло, но — всё ещё — съедобно.

Бросаю Лучано брикет вместо букета, ох и ловок итальяшка!

Раскланивается.

Лучано: эту сицилийскую песню я хочу исполнить в честь одного моего старого друга, который сидит в первом ряду. Её исполняли члены мафиозных организаций на своих вечеринках, теперь она стала частью фольклора.

Называется она «Пломбир».

Оркестр вступает.

Лучано: когда друг устал от бесконечной войны, когда ему горько от потерь, невесту погубили враги, мать задушили, и дом его сожгли, машина его на вечном приколе, и ни один механик не способен вернуть её к жизни, револьвер его нуждается в чистке, и сердце его неспокойно, когда наш друг в беде, мы покупаем ему пломбир.

Хор: пломбир, пломбир

Лучано: Во-первых пломбир питателен, он приготовлен лучшими поварами нашего города. Во-вторых, пломбир очень вкусен, это — лучший сорт мороженого. Ну и кроме того

Хор: кроме того

Лучано: пломбир успокаивает сердце и лечит душу (откусывает от брикета и подмигивает).

Хор: пломбир, пломбир.

Я: Лучано, ты же умер.

Оркестр сбивается. Туба.

Лучано: А когда приходит время нести его на кладбище, мы вспоминаем лучшие деньки. Мы плачем над гробом, слёзы струятся по нашим щекам , и только стук колёс тележки мороженщика способен вернуть нам расположение духа. Мы покупаем мороженое, мы вкушаем, и вдруг — о чудо!

Хор: чудо из чудес!

Лучано: наш друг воскрес! Он жив!

Хор: Он жив! Он жив!

Лучано: Он поднимается в гробу, и говорит: как, вы едите без меня? Конечно, если бы не пломбир, этого бы не произошло! Пломбир способен мёртвого вернуть к жизни.

Хор: К жизни вечной!

Лучано: Пломбир!

Хор: Пломбир!

Лучано (коронный номер — долгое до — на пределе человеческих возможностей): Пломбиииииииииииииииииииииииир!

Хор (умиротворённо): Пломбир!

Лучано: И всё остальное, в том же духе…

Спускается со сцены, обнимает меня, плачет и смеётся. *
________________________________________
* Я был настолько вдохновлён по пробуждению, что записал этот сон, ещё не проснувшись окончательно. Перечитав написанное, я попытался поправить текст — чтобы сделать его читабельным, но в конце-концов вернулся к первоначальному варианту — он, конечно, совершенно не литературен, зато способен адекватно передать безумие этой ночи.

15 мая 2003
… *
________________________________________
*Ребёнком, лёжа в постели с открытыми глазами, я часами вглядывался в темноту, исследуя законы сплетения образов. Вначале я видел лишь точки, они исчезали и появлялись, меняли яркость, парили, их движение казалось беспорядочным и бессмысленным, но вынуждало таращиться, напрягать зрение, чтобы обнаружить источник, скрытый порядок, который, насколько я знал из опыта предыдущих ночей, присутствовал в этом мельтешении, до времени избегая распознавания, предпочитая притвориться сырым хаосом. Вскоре выяснялось, что темнота имеет объем и массу, теперь это было нечто отличное от матово-чёрной плоской доски и напоминало снегопад в негативе — хлопья, равномерно движущиеся в одном направлении, в пустоте, косые линии, пересекающие поле зрения. После появлялись цветные узоры, но не сразу, не вдруг, а будто кто-то с течением времени равномерно вводил ощущение цвета в пространство, бывшее прежде пустым и безвидным. Эти узоры научали меня особому чувству ритма, они казались бесконечными, всюду – живая геометрия, дышащая, пульсирующая, вечно изменчивая, как в стёклышке калейдоскопа. Каждый элемент имел связь с привычным миром вещей: какую ниточку ни потяни, разматывается клубок образов и понятий, окружающих тот или иной предмет подобно облаку или сфере. В какой-то миг явь окончательно сдавала позиции, и я уходил дальше, пользуясь одной из найденых нитей в качестве путеводной.
Сегодня я понимаю,что все путеводные нити – во сне и наяву – ведут в одном направлении, туда, где расстояние между сном и явью сокращается до минимума, а то и вовсе исчезает (для некоторых из нас – на время, для иных — навсегда).

20 апреля 2009
Снилось, что во рту моём поселились медоточивые пчёлы.
И делают мёд.

Евгений Сошкин: ИЗ КНИГИ «ЛЕТО СУРКА»

In ДВОЕТОЧИЕ: 12 on 24.07.2010 at 17:05

Если вычесть из жизни младенчество (когда мы живем растительной жизнью), сон, еду, питье, застегивание и расстегивание, много ли останется на самую жизнь? Не больше чем лето какого-нибудь сурка.
Лорд Байрон

в спичечном павильоне
жили живые пони

рослые по масштабам
желудей и каштанов

им давали в щепотке
по овсяной щекотке

чья усатая норма
не глотается в горло

вспухшее как лодыжка
слипшееся как подмышка

а в соседней палате
спал безногий лунатик

надевал он перчатки
на свои отпечатки

и во сне подрабатывал
циркачом-акробатом

а потом спозаранку
засвистав жаворонком

добегал на фантомных
на бегу разбинтованных

до конца коридора
где шумит ниагара

2007

как поезд на путейца
идет во сне по рельсам
как мишка на маресьева
идет по редколесью
идет моя депрессия
и говорит я здеся
хлебни чайку согрейся
намыль щеку побрейся
и ничего не бойся
и ничего не бойся

Сент. 2008

СЕРО-ВОСТОК

когда к переправе
на серо-восток
по всей панораме
разнесся гудок
на сходни с обрыва
как птица за рыбой
товарищ зарытый
в саду под кустом
в две тыщи шестом

низринулся бестия
сжавшийся газ
и отбыли вместе
туда где как раз
годов через двести
живые созвездья
легчайшею взвесью
в назначенный час
начхают на вас

где строят из грязи
и талой воды
и просят с оказией
нашей еды
взбираются на зиму
и падают наземь
как падают наземь
ребенка следы
и манго плоды

2008

Пете Птаху

она к тебе приходит к заспанному
и навсегда заходит за спину

помаргивая на недавнее
просвечивающими ладонями

наводит ласковым черчением
на размышление вечернее

о нем, о божием величестве
и звезд порядочном количестве

даря отсрочку дню продленному
как приговор приговоренному

и чувство абсолютной краткости
источник незаметной храбрости

Февраль 2009

Петя Птах: ФРАГМЕНТЫ МЕТАГЛОРИИ

In ДВОЕТОЧИЕ: 12 on 24.07.2010 at 17:03

я вода глядящая в землю
и тут же земля летящая в небо
и сразу огонь становящийся вещью –
я в этом храме и был и не был

я этой ночью такое понял,
что буду об этом думать целую вечность
я первоцвет покидающий полдень
мне ведом торжественный путь стихий на бумагу

я в эту чашу и плыл и прыгал
с тарзанки – я чуть ли не выдумал эту влагу –
пил её и питал –
только где я теперь?
неужели я всё-таки выжил? в чьей я квартире?
Боже мой, как я давно не спал!

…………………………………………….

я погружаюсь в землю (во всю землю)
а вот колодец решил растворить в земле свои стены
да, он ещё и таков!
одел вместо каменной кладки
высокий цилиндр огня
(внутри пока всё обычно – вода как вода)
чтобы скинуть его одним ослепительным всплеском
подземного фейерверка
на радость корням.

стала сырою землёй наша ванна
стала святая земля оркестровая яма
певчая полость
со звоном ландшафтова чаша
вот оно чудо обетованное!
я погружение дважды
сверхощущение
будто бы нас закопали но не забыли
(не замарали)
мы стали от этого только краше
пружины струны
через себя пустили
открыли стволы
разрешили по стеблям ток
восставляя девять вершин
коронованной день-воронки
о ста головах
камертона дорог, узлов
тут нет никакого обмана
и нет музыкантов
(даже зачатков стиля)
теперь мы флаги
(пора ставить флаги!)
поля (толпы) склоны
поверхности снятые с ручника
золотые сегменты во сне
расчленённого исполина
так получилось
что нам не по жребию выпало
стать ареной преображения
быть её днём
и его священным сюжетом
слоистых колец ущелий
его музыкальным сопровождением
райскою жертвой

вижу землистую губочку мозг облаков
вижу взрывает как горку за горкой зерна
свою мягкую гриву
коллега земли – океан

бугорки бугорки рассыпает
свершение по рядам
теперь сортируй
восхождение по кругам

даже не мёртвое море
конечно не средиземное
буйное марево, тёмные воды видения
рвутся и следуют
лавою богоподобной материи
в форты монастыри деревни
(они из неё же и сделаны)

входит вода не вода в небольшие леса
как к себе домой
превращает холмы предместий в рельефы дна
ой ой ой

от берега до головы (дна) колодца
стремительна взлётная полоса
и обратно на землю из под откоса
из башен да кос выбегает
лесистый десант

там где раньше гуляло море
опять обрыв
и с другой стороны
там где раньше лежало море
конец игры

так среди родников город-взрыв раскинут
как гранат после вскрытия
амфитеатрами плотно посаженных сот
созерцая себя с девяти гранёных сторон –
или сколько их там обращённых в игру и ландшафт
мною отданных органов? –
каждый вздох меду башнями вид
каждый шаг
не построен – застыл и пророс
град-созвездие образов

между вершинами должно держать учреждающий интервал
«октаву и вакуум» – понимаешь о чём это я?

чёрная туча ложится на пол
белая туча выходит на первый план
а под ней перевёрнутый купол
однажды беззвучно упавший волан
а теперь снизу вверх без конца возглашающий рупор –
ах, какой же ты всё-таки крупный, небесный
царь-котлован!

свершение!
сердце растягивает меха
в пещерах
сжимает естественный страх
до размера ларца
до смешных размеров
золочённого птичьего черепа
в сундучках и сокровищницах

пробуждается погремушка в кургане

холм холму проводит по лбу
индевелою веточкой розмарина –
интимный пароль
(операция тайного парка
«роса на снегу») –
протирая стекло
перед тем как разбить витрину
сосной осторожно касается губ,
пианистку подводит к сугробу
(ебёт её в жопу) –
скандал на обочине!

чудо хватает почву за парашют

камень берёт в жёны камень
а она ревёт человеческими слезами:

не откапывай самолёт
пусть планеты играют в гольф
очень надо залезть под лёд
заглянуть под занавес,

очень надо теперь пожелать:

разомкнуть бы и выколупать
припрятанный глаз
сейчас или никогда!
когда же, как не сейчас?

заколпаченный воздух почать
отпустить
(постепенное исчезаю)
дежурную часть,
а волну молодого желания
наоборот – придержать
лишь бы длились ещё эти чары!
ура!

как такое свершение, милые клочья, прикажете величать?

величайте его в этот раз
новобрачный оркестр
(битый час)

среди внутренних органов
и среди рваной бумаги окрест
есть игривые гении мест
есть скрипичных дел мастера
что с утра до утра

упоённые тратой кидают
жемчуг на жернова
и в цеху на работе толкают
железо по желобам
и траншеям трактата
(по воздухопроводам – кровь)

из кургана во сне посылают
сигналы по василькам
по соломке шлют небо по капельке

будто на свадьбе
в знак радости
жгут карту мира
(стреляют по окнам)

а это не та квартира!

…………………………………………….

а на соседнем холме говорят что деревья полые
и что от дерева к дереву ходят чудесные норы
(хочешь попробуй через дупло)
а ещё есть неясный ход посреди дороги

от дерева к дереву ходит земля под своими деревьями
в новую польшу из лифты
счастливая весть
деревья решили проблему подземного сообщения

запросто может каштан посетить наше кладбище
воздухом дальним листать его белые клавиши
сразу на въезде
проведать – ну как там наши

счастливо тронулся путь от чаконы до пальмы
прах на перроне встречает из рима лавры
ходки и почести
вещих дубрав от террасы к террасе

в праздники, осенью
дикий миндаль
в суеверные спины
паломникам крутит дули,
бьёт пилигрима в лицо кулаком
и танцует

толщи под ним пародируют
водное, рыбное
комья под ним в темноте
знают слово обидное

кто заглядится на черные крючья
миндальных кривляний
тот ни за что в октябре не предскажет
его цветенья

кто же прозреет задаток его экстаза
не проживет чтоб увидеть его
хоть еще один раз

дерево-полость
зачем ты дерёшься, чего ты хочешь?

тут ещё эти – фиги –
вскидывают, возбудясь, кулачки
и хлабысь по почкам

не мудрено получить по микиткам от цитрусовых
по сусалам от авокадо
праздно шатаясь в садах
в это время года

дерево-голос
чего ты бушуешь, чего тебе надо?

…………………………………………….

остолбеневшая мантия в гору
пустой походный костюм

плоть переложенная тетрадью –
дорожные хлопоты

…………………………………………….

в стрельчатом хоре трав
колючем ковре смычков
произвол и мутация форм –
не спросить отчего, за что

что это за инструмент – не спросить
гриф как меч
а вместо струн – волосы
я тут как тут – разумеется голый
ложусь в почву
слышу валторну

что это за инструмент который
обходится только дыханием и мокротой
красиво и трогательно
не в голове но около
вижу другое
теперь совершенно другой
источник волшебного клёкота

за контрабасом полезу в норы
я сам нора
в своём роде

переворачиваю берлогу
найду педаль-ногу
руду с удовольствием потревожу

не здесь ли мой предок зарыл
гром и молнию
чтобы теперь я не глядя достал из земли
свирель с двойной тростью

там где раньше был гной
пардон – жир
аккорд теперь делает дррррр
а не как либо там ещё
всё говорит об одном –
забирай наготу подноготную
её и так слишком много
пусть уж лучше она обратится
ещё аккордом
степной окарины, трубы и трубы носорожьей
такой родной!

а когда у далёкой моей, позабытой лодыжки
(удивительный факт, что она где-то там лежит!)
пробуждается принц
за немыслимо тонкою ширмой
(проросший кувшин родник),
повсеместно решают:
воистину в этом краю к стихиям
не подмешивают стрихнин!

…………………………………………….

между мною ландшафтом и инструментом
нету прослойки крема

нет между горлом и шеей водораздела

не маскирует поверхность ядра
подозрительной бреши

не расслоит наконечник копья
волокон пера

от края до края ищи не ищи
нету формулы возвращения

хоть молись на них хоть дави
фосфоресцирующие прыщи

нет предела нашему восхищению!

Владимир Тарасов: СУЩНОСТИ

In ДВОЕТОЧИЕ: 12 on 24.07.2010 at 17:00

1. В Л А Г А

чрезмерность грёз вмещающая
ты
постигшая соблазны бездны
столь рано
вовремя
бессмертно
ушедшая
как с бала – королева

не втиснуться другому звуку
кроме
О-О-О-О-О
……………………………………
………………………………
…………………

утешь меня словами что ты здесь
я лишь недавно слышал близкий голос
душа есть измеренье а не взвесь
недаром восхищение исторглось

невыразима клинопись судьбы
роение живых штрихов с натуры,
жесть пальцев одиночества (кабы
не вирус эвридики и лауры)

летает небо, между облаков
упорно продираясь в этот холод —
а накануне ловок был улов
спасибо милая. Золото от золот.

……………………………………………………………………
…………………………………………………………………………………………
……………………………………………………………………………
………………………………………………………………

…………………………………………………………
……………………………………………………………………………………
…………………………………………………………………………
…………………………………………………………………

про
удаление сурьмы
с расплавленным свинцом из тары

про
изведение из тьмы
дождя лучом от нашей фары

2. П О Ч В А

произведение из тьмы
земли
(тут корни, осторожней)
экраном нашей эры
(память)

согласно неба траектории

соединенью звёзд как веруют в народе

сочетанью качеств

чему мы посвящаем долгочасье
в раздумьях над рождённою фигурой
закваски

замысла

заботы

загляденья

земля — загадки завязь
сна и пробужденья

3. Д Ы Х А Н И Е

чем изъяснимо загодя не зная
произнесённое заведомо вослед
если не…
выдохом,
выходкой — иначе
не назовёшь:
воздуха на вдох не вздорный
(невзирая
на капиТала тяжЁлый взДох)
озона!
обнявшей землю жизни…

……………

лети
листовка
стиля оттиск
лист пятипалый
длани блик

4. П Л А З М А

Пляс очертаний струй горячих – солнечные недра

Там всё себя изжило кроме мощи —
мощь
яростная океана глыб огня

Залог существованья света

Залежи сиянья

5. ЗАТВЕРЖЕННЫЙ ЗНАК

Узора убедительней не вспомнить
в проёмах страстных освоений за чертой

Мир это ствол тепла
не объяснить яснее —
дно
Ствол – твёрдый
затверделый свет
из позвонков на ощупь состоящий,
упругих
созвучий сговорившихся как будто
таинственных и лапидарных —

костей никто не отменил ещё?
нет уж! –
хребет –
вот что тогда собой являет свет –
хребет

<>

А мрак – неописуем

Не постичь
НИЧТО