:

Archive for the ‘ДВОЕТОЧИЕ: 11’ Category

Михаил Король: KESTMINE TULEB SEEST

In ДВОЕТОЧИЕ: 11 on 24.07.2010 at 00:49

Начнем-ка вот так:

Ой-ой, куда пропала ты, коза наша, по имени Хейдрун?
В какую полорогую, блин, Вальхаллу, провалилась?
Только нацелились мы, дети пустыни,
Черти чертога монофизитского Одина,
Пастухи недоваренных рыб,
Кузнецы баал-хададовых чресел,
Мудрецы моавитских Кемошей,
Только собрались мы меда твоего отведать,
Намазанного на ломоть хлеба христова с ветчиной вепря Сехримнира,
Только нацелились,
Только хотели схватить тебя за сосцы ашейровы,
Да за кудри авессоломовы,
Да за рассветы шахаровы,
Да за закаты шалимовы,
И за прочее, и за прочее,
Как ты, коза-дереза, жена козла азазелова,
Провалилась в Вальхаллу бессветную,
В шеол геенский, в мысли дагоновы,
В лоно изидово,
В пещеру номер три кумранскую.
Так. Нам, значит, тебя искать, собирать по осколочкам,
А тебе пергаменты сидеть почитывать?
Про борьбу сынов светы с сынами лены?
Про пидора Муту и лысого Шамшу?
Фиг вытаскивать будем тебя оттуда.
Мед заменим финикийским варением.
Сама читай своего флавия.

Или так можно начать:
Каждое утро я могу выйти на крышу и увидеть воду в Иудейской пустыне. Лежит себе такая лужа в ущелье Одного-из-четырех-райских-потоков, и я говорю ей мантру «И речка подо льдом блестит». Что подтверждает истинность повествования от том, как Саломея, возжелавшая одну известную голову, и сама была вынуждена лишиться собственного краниума с покрывающего его тканями в результате попадания под кромку острых льдин, коими и были перебиты vertebrae cervicales. А еще тут и змея однажды в сопли нажралась и наблевала полный разбойничий кувшин яда. А лихие люди и не такое пивали! Но тут отступили перед силами дикой природы и померли. Все сорок. И у каждого на лбу вырезал Али-Баба первую букву своего имени, то есть «Х», поскольку звали его Харитон-Исповедник. Но «ха» — это вовсе не знак последователей рыбарей галилейских, а именно что «хана», то есть «конец – всему делу венец», потому что «Х» — это не «ха», а «тав» — последняя буква протоалфавита…

И еще есть не менее сорока начал. Но они не в забытых книгах, а в просто невыученных текстах.

Но вообще-то все начиналось вот так:

хохой!
тульге кокку!
тульге кокку кыйк йа куулаке!
тульге кокку кыйк йа куулаке
мида ма тейле йутустан
тульге кокку кыйк
йа куулаке Суурт Лугу!

То есть:

ого-гей!
собирайтесь!
все собирайтесь и слушайте!
все собирайтесь и слушайте
о чем я вам поведаю!
все собирайтесь
и слушайте Великое Сказание!

…Великий Отец всюду ходил и удивлялся всему что он видел

— кто ты
— я Дерево
— Дерево

— кто ты
— я Куст
— аа Куст

— кто ты
— я Зверь
— Зверь

— уу а ты кто
— я Птица
— Птица?
— да

— Дерево Куст Зверь Птица
а я кто
я тоже Дерево
я тоже Куст
я тоже Зверь
я тоже Птица
Дерево! Куст! Зверь! Птица!
вы очень красивые
я вас очень люблю

и тогда услышал он Великую Синюю Мать Высокого Неба
и Глубокой Воды:

Великий Отец слушай меня
ты не Дерево ты не Куст ты не Зверь
ты не Птица…

И понеслась кривая по кочкам! КЕСТМИНЕ ТУЛЕБ СЕЕСТ. СИЛА ПРИДЕТ ИЗНУТРИ. 1983 год. Рейн Рауд. Издательство Eesti Raamat. Это не просто забытая книга, это просто не изданная на других языках, кроме эстонского, книга. Ее просто забыли издать, вот и всё.

утром встал Второй Отец с кровати
и ясными были чувства его

из дерева
вырезал он лицо Великого Отца
а сердцевину выдолбил
изваяние поднял на высокий холм
и укрепил в земле
и стал сторожить

Нет, издать хотели. Даже в план Совписа включили. Но забыли. Не до того стало. Такие мифологии вокруг раскручиваться начали, что не до Великого Сказания стало. А жаль.

один лишь сын был у него
Последний Отец

у него были маленькие ноги
маленькие руки
маленькие живот и грудь
а голова большая
тяжело ему было ходить
и думать
и жить
но его большая голова вмещала множество
полуизведанных троп природы

А там еще, кроме Сказания и комментарии были, названные Бормотанием Огня:

когда меня больше не будет
прилетят крылатые бородатые старики
в моих волосах совьют гнездо
мои ноги протянутся корнями чтобы сосать воду земли
мои руки распустятся цветами
и пчелы соберут в них мед
он даст моим детям мои забытые сны

Ой. В общем, все уже так несвоевременно, кажется, но так уместно. Никуда коза не пропала. Живет себе в городе бога Шалиму. И знает, что закаты лучше рассветов. Хотя сам живет на востоке, чуть ли не на берегу тягучего водоема, о котором классик сочинил правду:
«Еще теперь существуют следы ниспосланного Богом огня и еще теперь можно видеть тени пяти городов. Каждый раз появляется вновь пепел в виде известных плодов, которые по цвету кажутся съедобными, но как только ощупывают их рукой, они превращаются в прах и пепел».

А теперь слушай:

В тебе живет ласточка
она встряхивает крыльями в твоем мраке
мечется и бьется головой о твои стены
открывает беспомощно голодный клюв
ее оперение всклокочено и растрепано
ее птичьи глаза покраснели
и когти ее обломаны

но все-таки она живет
эта ласточка твоя надежда

Михаил Безродный: ЗАБЫТАЯ КЕМ-ТО КНИГА

In ДВОЕТОЧИЕ: 11 on 24.07.2010 at 00:48

Cемидесятые, село Улан-Цацык (красный, что ли, цветок) Оловяннинского района Читинской области. Клуб, а именно кинозал, он же танцзал, и библиотека. Тетка вяжет, ни на кого не глядит. До начала киносеанса можно поиграть в шашки. На полках день поэзии, крылатые защитники родины, история дипломатии, тебе в дорогу романтик, эгоизм и эгоисты из серии реки начинаются с ручейков и „La guerre des dieux, poème en dix chants“ – судя по пометам, из библиотеки Зерентуйского рудника.

Ефим Зозуля: РАССКАЗ ОБ АКЕ И ЧЕЛОВЕЧЕСТВЕ

In ДВОЕТОЧИЕ: 11 on 24.07.2010 at 00:35

1. БЫЛИ РАСКЛЕЕНЫ ПЛАКАТЫ

Дома и улицы имели обыкновенный вид. И небо с вековым своим однообразием буднично голубело над ними. И серые маски камней на мостовых были, как всегда, непроницаемы и равнодушны, когда очумелые люди, с лиц которых стекали слезы в ведерки с клейстером, расклеивали эти плакаты.
Их текст был прост, беспощаден и неотвратим.
Вот он:
«Всем без исключения.
Проверка прав на жизнь жителей города производится порайонно, специальными комиссиями в составе трех членов Коллегии Высшей Решимости. Медицинское и духовное исследования происходят там же. Жители, признанные н е н у ж н ы м и для жизни, — обязуются уйти из нее в течение двадцати четырех часов. В течение этого срока разрешается аппелировать. Аппеляции в письменной форме передаются Президиуму Коллегии Высшей Решимости. Ответ следует не позже, чем через три часа. Над ненужными людьми, не могущими по слабости воли или вследствие любви к жизни уйти из нее, приговор Коллегии Высшей Решимости приводят в исполнение их друзья, соседи или специальные вооруженные отряды.

П р и м е ч а н и я. 1. Жители города обязаны с полной покорностью подчиняться действиям и постановлениям членов Коллегии Высшей Решимости. На все вопросы должны даваться совершенно правдивые ответы. О каждом ненужном человеке составляется протокол-характеристика.
2. Настоящее постановление будет проведено с неуклонной твердостью. Человеческий хлам, мешающий переустройству жизни на началах справедливости и счастья, должен быть безжалостно уничтожен. Настоящее постановление касается всех без исключения граждан — мужчин, женщин, богатых и бедных.
3. Выезд из города кому бы то ни было на все время работ по проверке права на жизнь безусловно воспрещается.»

2. ПЕРВЫЕ ВОЛНЫ ТРЕВОГИ

— Вы читали?
— Вы читали?!
— Вы читали?!
— Вы читали?! Вы читали?!!
— Вы видели?! Слышали?!
— Читали???!!!
Во многих частях города стали собираться толпы. Городское движение тормозилось и ослабевало. Прохожие от внезапной слабости прислонялись к стенам домов. Многие плакали. Были обмороки. К вечеру количество их достигло огромной цифры.
— Вы читали?!
— Какой ужас! Это неслыханно и страшно.
— Но ведь мы же сами выбрали Коллегию Высшей Решимости. Мы сами дали ей высшие полномочия.
— Да. Это верно.
— Мы сами виноваты в чудовищной оплошности!
— Да. Это верно. Мы сами виноваты. Но ведь мы хотели создать лучшую жизнь. Кто же знал, что Коллегия так просто и страшно подойдет к этому вопросу!
— Но какие имена вошли в состав Коллегии! Ах, какие имена!
— Откуда вы знаете? Разве уже опубликован список всех членов Коллегии?
— Мне сообщил один знакомый. Председателем выбран Ак!
— О! Что вы говорите! Ак? О, какое счастье!
— Да. Да. Это факт.
— Какое счастье! Ведь это светлая личность!
— О, конечно! Мы можем не беспокоиться — уйдет из жизни только действительно человеческий хлам. Несправедливостям не будет места.
— Скажите, пожалуйста, дорогой гражданин, как вы думаете — я буду оставлен в живых? Я — очень хороший человек. Знаете, однажды во время крушения корабля двадцать пассажиров спасались на лодке. Но лодка не выдержала чрезмерного груза, и гибель грозила всем. Для спасения пятнадцати — пятерым пришлось броситься в море. Я был в числе этих пяти. Я бросился добровольно. Не смотрите на меня недоверчиво. Теперь я стар и слаб. Но тогда я был молод и смел. Разве вы не слыхали об этом случае? О нем писали все газеты. Четверо моих товарищей погибло. Меня же спасла случайность. Как вы думаете, меня оставят в живых?
— А меня, гражданин? А меня? Я роздал бедным все свое имущество и капиталы. Это было давно. У меня есть документы.
— Не знаю, право. Все зависит от точки зрения и целей Коллегии Высшей Решимости.
— Позвольте вам сообщить, уважаемые граждане, что примитивная полезность ближним еще не оправдывает существования человека на земле. Этак — всякая тупая нянька имеет право на существование. Это — старо. Как вы отстали!
— А в чем же ценность человека?
— В чем же ценность человека?
— Не знаю.
— Ах, вы не знаете! Зачем же вы лезете с объяснениями, если вы не знаете!
— Простите. Я объясняю, как умею.
— Граждане! Граждане! Смотрите! Смотрите! Люди бегут! Какое смятение! Какая паника!
— О, сердце мое, сердце мое… А-а-а!.. Спасайтесь! Спасайтесь!
— Стойте! Остановитесь!
— Не увеличивайте паники!!
— Стойте!

3. БЕЖАЛИ

Бежали по улицам толпы. Бежали краснощекие молодые мужчины с беспредельным ужасом на лицах. Скромные служащие контор и учреждений. Женихи в чистых манжетах. Хоровые певцы из любительских союзов. Франты. Рассказчики анекдотов. Биллиардисты. Вечерние посетители кинематографов. Карьеристы, пакостники, жулики с белыми лбами и курчавыми волосами. Потные добряки-развратники. Лихие пьяницы. Весельчаки, хулиганы, красавцы, мечтатели, любовники, велосипедисты. Широкоплечие спорщики от нечего делать, говоруны, обманщики, длинноволосые лицемеры, грустящие ничтожества с черными печальными глазами, за печалью которых лежала прикрытая молодостью холодная пустота. Молодые скряги с полными улыбающимися губами, беспричинные авантюристы, пенкосниматели, скандалисты, добрые неудачники, умные злодеи.
Бежали толстые женщины, многоедящие, ленивые. Худые злюки, требовательные и надоедливые, скучающие, самки, жены дураков и умниц, сплетницы, изменницы, завистливые и жадные, сейчас одинаково обезображенные страхом. Гордые дуры, добрые ничтожества, от скуки красящие волосы, равнодушные развратницы, одинокие, беспомощные, наглые, просящие, умоляющие, потерявшие от ужаса всеприкрывающее изящество форм.
Бежали корявые старики, толстяки, низкорослые, высокие, красивые и уродливые.
Управляющие домами, ломбардные оценщики, железоторговцы, плотники, мастера, тюремщики, бакалейщики, любезные содержатели публичных домов, седоволосые осанистые лакеи, почтенные отцы семейств, округляющиеся от обманов и подлости, маститые шулера и тучные мерзавцы.
Бежали густой, стремительной, твердой и жесткой массой. Пуды тряпья окутывали их тела и конечности. Горячий пар бил изо ртов. Брань и вопли оглашали притаившееся равнодушие брошенных зданий.
Многие бежали с имуществом. Тащили скрюченными пальцами подушки, коробки, ящики. Хватали драгоценности, детей, деньги, кричали, возвращались, вздымали в ужасе руки и опять бежали.
Но их вернули. Всех. Такие же, как они, стреляли в этих, забегали вперед, били палками, кулаками, камнями, кусались и кричали страшным криком, и толпы бросались назад, оставляя убитых и раненых.
К вечеру город принял обычный вид. Трепещущие тела людей вернулись в квартиры и бросились на кровати. В тесных горячих черепах отчаянно билась короткая и острая надежда.

4. ПРОЦЕДУРА БЫЛА ПРОСТА

— Ваша фамилия?
— Босс.
— Сколько лет?
— Тридцать девять.
— Чем занимаетесь?
— Набиваю гильзы табаком.
— Говорите правду!
— Я говорю правду. Четырнадцать лет я честно работаю и содержу семью.
— Где ваша семья?
— Вот она. Это моя жена. А вот это сын.
— Доктор, осмотрите семью Босс.
— Слушаюсь.
— Ну, каковы?
— Гражданин Босс малокровен. Общее состояние среднее. Жена страдает
головными болями и ревматизмом. Мальчик здоров.
— Хорошо. Вы свободны, доктор. Гражданин Босс, каковы ваши удовольствия? Что вы любите?

— Я люблю людей и вообще жизнь.

— Точнее, гражданин Босс. Нам некогда.

— Я люблю?.. Ну, что я люблю… Я люблю моего сына… Он так хорошо играет на скрипке… Я люблю поесть, хотя, право, я не обжора… Я люблю женщин. Приятно смотреть, как по улице проходят красивые женщины и девушки… Я люблю вечером, когда устаю, отдыхать… Я люблю набивать гильзы… Могу — пятьсот штук в час… И еще многое я люблю… Я люблю жизнь…
— Успокойтесь, гражданин Босс. Перестаньте плакать. Ваше слово, психолог.
— Чепуха, коллега. Сор. Самые заурядные существа. Бедное существование. Темперамент полуфлегматический, полусангвинический. Активность слабая. Класс последний. Надежд на улучшение нет. Пассивность 75%. Мадам Босс еще ниже. Мальчик пошляк, но, может быть… Сколько лет вашему сыну, гражданин Босс? Перестаньте плакать.
— 13 лет…
— Не беспокойтесь. Сын ваш пока останется. Отсрочка на пять лет. А вы… Впрочем, это не мое дело. Решайте, коллега.
— Именем Коллегии Высшей Решимости, в целях очищения жизни от лишнего человеческого хлама, безразличных существ, замедляющих прогресс, приказываю вам, гражданин Босс, и вашей жене оставить жизнь в 24 часа. Тише! Не кричите! Санитар, успокойте женщину. Позовите стражу. Они вряд ли обойдутся без ее помощи.

5. ХАРАКТЕРИСТИКИ НЕНУЖНЫХ СОХРАНЯЛИСЬ В СЕРОМ ШКАФУ

Серый Шкаф стоял в коридоре, в главном управлении Коллегии Высшей Решимости. У него был обыкновенный солидный, задумчиво-глуповатый вид, как у всех шкафов. Он не имел ни в ширину, ни в вышину трех аршин, но был могилой нескольких десятков тысяч жизней. На нем красовались две коротеньких надписи:
— «Каталог ненужных».
И:
— «Характеристики-протоколы».
В каталоге было много отделов и, между прочим, такие:
— «Воспринимающие впечатления, но не разбирающиеся».
— «Мелкие последователи».
— «Пассивные».
— «Без центров».
И так далее.
Характеристики были кратки, объективны. Впрочем, иногда попадались и резкие выражения, и тогда на обороте неизменно алел красный карандаш председателя Коллегии Ака, отмечавший, что бранить ненужных не следует.
Вот несколько характеристик:

Ненужный № 14741
Здоровье среднее. Ходит к знакомым, не будучи нужен или интересен им. Дает советы. В расцвете сил соблазнил какую-то девушку и бросил ее. Самым крупным событием в жизни считает приобретение мебели для своей квартиры после женитьбы. Мозг вялый, рыхлый. Работоспособности нет. На требование рассказать самое интересное, что он знает о жизни, что ему пришлось видеть — он рассказал о ресторане «Квиссисана» в Париже. Существо простейшее. Разряд низших обывателей. Сердце слабое. — В 24 часа.

Ненужный № 14623
Работает в бондарной мастерской. Класс — посредственный. Любви к делу нет. Мысль во всех областях идет по пути наименьшего сопротивления. Физически здоров, но душевно болен болезнью простейших: боится жизни. Боится свободы. По праздникам, когда свободен, одурманивается алкоголем. Во время революции проявлял энергию: носил красный бант, закупал картофель и все, что можно было: боялся, что не хватит. Гордился рабочим происхождением. Активного участия в революции не принимал, боялся. Любит сметану. Бьет детей. Темп жизни ровно-унылый. — В 24 часа.

Ненужный № 15201
Знает восемь языков, но говорит то, что скучно слушать и на одном. Любит мудреные запонки и зажигалки. Очень самоуверен. Самоуверенность черпает из знания языков. Требует уважения. Сплетничает. К живой настоящей жизни по-воловьи равнодушен. Боится нищих. Сладок в обращении из трусости. Любит убивать мух и других насекомых. Радость испытывает редко. — В 24 часа.

Ненужная № 4356
Кричит на прислугу от скуки. Тайно съедает пенку от молока и первый жирный слой бульона. Читает бульварные романы. Валяется по целым дням на кушетке. Самая глубокая мечта: сшить платье с желтыми рукавами и оттопыренными боками. Двенадцать лет ее любил талантливый изобретатель. Она не знала, чем он занимается, и думала, что он электротехник. Бросила его и вышла замуж за кожевенного торговца. Детей не имеет. Часто беспричинно капризничает и плачет. По ночам просыпается, велит ставить самовар, пьет чай и ест. Ненужное существование. — В 24 часа.

6. ЗА РАБОТОЙ

Вокруг Ака и Коллегии Высшей Решимости образовалась толпа служащих-специалистов. Это были доктора, психологи, наблюдатели и писатели. Все они необычайно быстро работали. Бывали случаи, когда в какой-нибудь час несколько специалистов отправляли на тот свет добрую сотню людей. И в Серый Шкаф летела сотня характеристик, в которых четкость выражений соперничала с беспредельной самоуверенностью их авторов.
В главном управлении с утра до вечера кипела работа. Уходили и приходили квартирные комиссии, уходили и приходили отряды исполнителей приговоров, а за столами, как в огромной редакции, десятки людей сидели и писали быстрыми, твердыми, неразмышляющими руками.
Ак же смотрел на все это узкими, крепкими, непроницаемыми глазами и думал одному ему понятную думу, от которой горбилось тело и все больше и больше седела его большая, буйная, упрямая голова.
Что-то нарастало между ним и его служащими, что-то стало как будто между его напряженной, бессонной мыслью и слепыми неразмышляющими руками исполнителей.

7. СОМНЕНИЯ АКА

Как-то члены Коллегии Высшей Решимости пришли в управление, намереваясь сделать Аку очередной доклад.
Ака на обычном месте не оказалось. Искали его и не нашли. Посылали, звонили по телефону и тоже не нашли.
Только через два часа случайно обнаружили в Сером Шкафу.
Ак сидел в Шкафу на могильных бумагах убитых людей и с небывалым, даже для него, напряжением думал.
— Что вы тут делаете? — спросили Ака.
— Вы видите, я думаю, — устало ответил Ак.
— Но почему же в Шкафу?
— Это самое подходящее место. Я думаю о людях, а думать о людях плодотворно можно непосредственно на актах их уничтожения. Только сидя на документах уничтожения человека, можно изучать его чрезвычайно странную жизнь.
Кто-то плоско и пусто засмеялся.
— А вы не смейтесь, — насторожился Ак, взмахнул чьей-то характеристикой, — не смейтесь. Кажется, Коллегия Высшей Решимости переживает кризис. Изучение погибших людей навело меня на искание новых путей к прогрессу. Вы все научились кратко и ядовито доказывать ненужность того или иного существования. Даже самые бездарные из вас в нескольких фразах убедительно доказывают это. И я вот сижу и думаю о том, правилен ли наш путь?
Ак опять задумался, затем горько вздохнул и тихо произнес:
— Что делать? Где выход? Когда изучаешь живых людей, то приходишь к выводу, что три четверти из них надо вырезать, а когда изучаешь зарезанных, то не знаешь: не следовало ли любить их и жалеть? Вот где, по-моему, тупик человеческого вопроса, трагический тупик человеческой истории.
Ак скорбно умолк и зарылся в гору характеристик мертвецов, болезненно вчитываясь в их протокольно-жуткую немногословность.
Члены Коллегии отошли. Никто не возражал. Во-первых, потому, что возражать Аку было бесполезно. Во-вторых, потому, что возражать ему не смели. Но все чувствовали, что назревает новое решение, и почти все были недовольны: налаженное дело, ясное и определенное, очевидно, придется менять на другое. И на какое?
Что еще выдумает этот выживший из ума человек, у которого была над городом такая неслыханная власть?

8. КРИЗИС

Ак исчез.
Он всегда исчезал, когда впадал в раздумье. Его искали всюду и не находили. Кто-то говорил, что Ак сидит за городом на дереве и плачет. Затем говорили, что Ак бегает в своем саду на четвереньках и грызет землю.
Деятельность Коллегии Высшей Решимости ослабела. С исчезновением Ака что-то не клеилось в ее работе. Обыватели надевали на двери своих квартир железные засовы и попросту не пускали к себе проверочные комиссии. В некоторых районах на вопросы членов Коллегии о праве на жизнь отвечали хохотом, а были и такие случаи, когда ненужные люди хватали членов Коллегии Высшей Решимости и проверяли у них право на жизнь и издевательски писали характеристики-протоколы, мало отличающиеся от тех, которые хранились в Сером Шкафу.
В городе начался хаос. Ненужные, ничтожные люди, которых еще не успели умертвить, до того обнаглели, что стали свободно появляться на улицах, начали ходить друг к другу в гости, веселиться, предаваться всяким развлечениям и даже вступать в брак. На улицах поздравляли друг друга:
— Кончено! Кончено! Ура!
— Проверка права на жизнь прекратилась.
— Не находите ли вы, гражданин, что приятней стало жить? Меньше стало человеческого хлама! Даже дышать стало легче.
— Как вам не стыдно, гражданин! Вы думаете, что ушли из жизни только те, кто не имел права на жизнь? О! Я знаю таких, которые не имеют права жить даже один час, а они живут и будут жить годами, а, с другой стороны, сколько погибло достойнейших личностей! О, если бы вы знали!
— Это ничего не значит. Ошибки неизбежны. Скажите, вы не знаете, где Ак?
— Не знаю.
— Ак сидит за городом на дереве и плачет.
— Ак бегает на четвереньках и грызет землю.
— И пускай плачет!
— Пускай грызет землю!
— Рано радуетесь, граждане! Рано! Ак сегодня вечером возвращается, и Коллегия Высшей Решимости опять начнет работать.
— Откуда вы знаете?
— Я знаю! Хлама человеческого еще слишком много осталось. Надо еще чистить, и чистить, и чистить!
— Вы очень жестоки, гражданин!
— Наплевать!
— Граждане! Граждане! Смотрите! Смотрите!
— Расклеивают новые плакаты.
— Смотрите!
— Граждане! Какая радость! Какое счастье!
— Граждане, читайте!
— Читайте!
— Читайте! Читайте!
— Читайте!!!

9. БЫЛИ РАСКЛЕЕНЫ ПЛАКАТЫ

По улицам бежали запыхавшиеся люди с ведерками, полными клейстеру. Пачки огромных розовых плакатов с радостным трескучим шелестом разворачивались и прилипали к стенам домов. Их текст был отчетлив, ясен и так прост.
Вот он:
«Всем без исключения.
С момента опубликования настоящего объявления всем гражданам города разрешается жить. Живите, плодитесь и наполняйте землю. Коллегия Высшей Решимости выполнила свои суровые обязанности и переименовывается в «Коллегию Высшей Деликатности». Вы все прекрасны, граждане, и права ваши на жизнь неоспоримы.

Коллегия Высшей Деликатности вменяет в обязанность особым комиссиям в составе трех членов обходить ежедневно квартиры, поздравлять их обитателей с фактом существования и записывать в особых «Радостных протоколах» — свои наблюдения.
Члены комиссии имеют право опрашивать граждан, как они поживают, и граждане могут, если желают, отвечать подробно. Последнее даже желательно. Радостные наблюдения будут сохранены в Розовом Шкафу для потомства».

10. ЖИЗНЬ СТАЛА НОРМАЛЬНОЙ

Открылись двери, окна, балконы. Громкие человеческие голоса, смех, пение и музыка вырывались из них. Толстые неспособные девушки учились играть на пианино. С утра до ночи рычали граммофоны. Играли также на скрипках, кларнетах и гитарах. Мужчины по вечерам снимали пиджаки, сидели на балконах, растопырив ноги, и икали от удовольствия. Городское движение необычайно усилилось. Мчались на извозчиках и автомобилях молодые люди с дамами. Никто не боялся появляться на улице. В кондитерских и лавочках сластей продавали пирожные и прохладительные напитки. В галантерейных магазинах шла усиленная продажа зеркал. Люди покупали зеркала и с удовольствием смотрелись в них. Художники и фотографы получали заказы на портреты. Портреты вставлялись в рамы, и ими украшали стены квартир. Из-за таких портретов даже случилось убийство, о котором много писали в газетах. Какой-то молодой человек, снимавший в чьей-то квартире комнату, потребовал, чтобы из его комнаты были убраны портреты родителей квартирохозяев. Хозяева обиделись и убили молодого человека, выбросив его на улицу с пятого этажа.
Чувство собственного достоинства и себялюбие вообще сильно развились. Стали обычным явлением всякие столкновения и дрязги. В этих случаях, наряду с обычной бранью, донимали друг друга и таким, ставшим трафаретным, диалогом:
— Вы, видно, по ошибке живете на свете? Как видно, Коллегия Высшей Решимости весьма слабо работала…
— Очень даже слабо, если остался такой субъект, как вы…
Но, в общем, дрязги были незаметны в нормальном течении. Люди улучшали стол, варили варенье. Сильно увеличился спрос на теплое, вязаное белье, так как все очень дорожили своим здоровьем.
Члены Коллегии Высшей Деликатности аккуратно обходили квартиры и опрашивали обывателей, как они поживают.
Многие отвечали, что хорошо, и даже заставляли убеждаться в этом.
— Вот, — говорили они, самодовольно усмехаясь и потирая руки, — солим огурчики, хе-хе… И маринованные селедочки есть… Недавно взвешивался, полпуда прибавилось веса, слава Богу…
Другие жаловались на неудобства и сетовали, что мало работала Коллегия Высшей Решимости:
— Понимаете, еду я вчера в трамвае и — представьте себе! — нет свободного места… Безобразие какое! Пришлось стоять и мне и моей супруге! Много еще осталось лишнего народа. Толкутся всюду, толкутся, а чего толкутся — так черт их знает! Напрасно не убрали в свое время…
Третьи возмущались:
— Имейте в виду, что в четверг и в среду меня никто не поздравлял с фактом существования! Это нахальство! Что же это такое?! Может быть, мне к вам ходить за поздравлением, что ли ?!

11. КОНЕЦ РАССКАЗА

В канцелярии Ака, как и раньше, кипела работа: сидели люди и писали. Розовый Шкаф был полон радостными протоколами и наблюдениями. Подробно и тщательно описывались именины, свадьбы, гулянья, обеды и ужины, любовные истории, всякие приключения, и многие протоколы приобрели характер и вид повестей и романов.
Жители просили членов Коллегии Высшей Деликатности выпускать их в виде книг, и этими книгами зачитывались.
Ак молчал.
Он только еще более сгорбился и более поседел.
Иногда он забирался в Розовый Шкаф и подолгу сидел в нем, как раньше сиживал в Сером Шкафу.
А однажды Ак выскочил из Розового Шкафа с криком:
— Резать надо! Резать! Резать! Резать!
Но, увидев белые, быстро бегущие по бумаге руки своих служащих, которые теперь столь же ревностно описывали живых обывателей, как раньше мертвых, махнул рукой, выбежал из канцелярии — и исчез.
Исчез навсегда.
Было много легенд об исчезновении Ака, всякие передавались слухи, но Ак так и не нашелся.

И люди, которых так много в том городе, которых сначала резал Ак, а потом пожалел, а потом опять хотел резать, люди, среди которых есть и настоящие, и прекрасные, и много хлама людского — до сих пор продолжают жить так, точно никакого Ака никогда не было и никто никогда не поднимал великого вопроса о праве на жизнь.

1919

Маргарита Нейман: ОБРАЩАТЬСЯ К ИЗД-ВУ АРТЕЛИ ПИСАТЕЛЕЙ «КРУГ»

In ДВОЕТОЧИЕ: 11 on 24.07.2010 at 00:33

В 1919 писатель Ефим Зозуля написал рассказ об Аке и человечестве. Рассказ был напечатан в томе первом, зачитанным до дыр и умело переплетенном, так что узнать, сколько всего томов сочинений Зозули было напечатано издетельством «КРУГ» Москва – Петербург в 1923 году, весьма затруднительно, разве только попытаться содрать намертво прикленную хорошим старинным клеем бумагу, похожую на размытый слезами коричневый могильный мрамор.
Между безымянной обложкой и текстом рассказа имеется страничка, на одной стороне которой вся вышеизложенная информация, а на обратной, в верхнем левом углу, объявление:
«Право перевода и перепечатки закреплено за издательством.
По всем делам, связаным с названным правом, следует обращаться к Изд-ву Артели Писателей «КРУГ», Москва, Леонтьевский пер., 23.»

Что можно сказать по этому печальному поводу? Артель напечатала рассказ об Аке, но человечество, по своему обыкновению, уклонялось от грубой действительности. Оно продолжало делать вид, что все в порядке и любой гражданин может зайти в Леонтьевский переулок и там вместе с писателями-юмористами хохотать до слез от фантастических выдумок, пока Артель Писателей вместе со своими любопытными читателями вдруг не стала, как ненужный объект, исчезать в праздничном водовороте устройства новой жизни. Очень многие так хорошо исчезли, что до сих пор неизестно, где их искать.

В 1941 году недалеко от Москвы через дорогу от совхоза «Коммунарка» были уничтожены следы зверского уничтожения многих тысяч людей, занимавших солидные посты. Их забирали прямо со службы и везли по Калужской дороге к яме, в которую они укладывались штабелями с простреленным затылком. Перед самой войной в опустевшие бараки загнали как последних свидетелей служебных собак и все сожгли. На этом месте выросла высокая трава и мужики из Коммунарки пытались прокормить ею отощавших коров. Коровы отказывались там пастись и обнесенное оградой огромное пространство с сочной зеленой травой много лет хранило страшную тайну.

Двадцать лет назад в Москве, в долгой очереди за продуктами я прочитала рассказ об Аке и мне хватило времени не только его прочитать, но и разглядеть человечество, понуро стоящее в очереди. Это была отличная иллюстрация к рассказу, по спине моей пробежал холодок.

Действующее ныне поколение в очередях не стоит. В магазинах все есть. Но люди чего-то боятся. Надо им дать прочитать забытый рассказ об Аке и человечестве. Может быть они засмеются и смех убъет страх.

Кари Унксова: ПОЭМА О ЗАМКНУТОМ ПРОСТРАНСТВЕ

In ДВОЕТОЧИЕ: 11 on 24.07.2010 at 00:32

ПРОГРАММА

1. Посвящение. Пятистопный ямб
2. Нисхождение в двух ступенях
Верлибры
Свободный ямб
3. Плач по своему телу. Пятистопный ямб
4. Плач по своему пространству. Верлибры
5. Альба. Хориямб
6. Коллаж из двух народных песен. Дольники
7. Ликование. Амфибрахий

1. ПОСВЯЩЕНИЕ
И.Бродскому
А.Волохонскому
Г.Воскову
А.Хвостенко

Бесценные учители мои
Тебе, изгнанник нервный и понурый
Певец пронзительный гудящий древний лук
Изогнутый отравленной стрелою
— Тебе, блистательный и радостный схоласт
Ты птаха среди знаков Зодиака
К моей свече, сложив крыла и плащ
Слетающий. И ты, мой прежний друг
Наставник терпеливых чаепитий
Замолкнувший – И ты, родной, певец
Открытый легкий стаи отлетевший
В своем гнезде неведомый теперь –
Прилежные мои благоговенья.

2. НИСХОЖДЕНИЕ В ДВУХ СТУПЕНЯХ

ВЕРЛИБРЫ

Отчего не люблю не люблю я Москву, этот город открытый державный
Эскалаторы – внутренний спрут перегруженного метрополитена
Крестовины умышленных улиц, этранжеры, цветы и газеты
Горбоносый разлад тупиков и церковных амбаров фольгу…
Вот и сад, вот и дом со спокойствием стекол литых
Вот и сквер Гефсиманский, где дремлет «и кого вы здесь ждете?»
Пирожок коротает со мной необъятные прелести буден
И уже отражается свет городской островерхой зари
Вот и сад, вот и дом с полубальным спокойствием лестниц
Где ревниво на ярмарку мы поднимались невесты
Генерал-вахтер государственный муж на бумажку
Благосклонно глядит и кивает набрякшим ярмом
Вот и путь по ступеням наверх, все на верх по пологим ступеням наверх
Вот прекрасный мой врач в милосердном клубится пространстве
От окна обернулся, где город, приглушенный садом
Зажигает огни бледноватые в чуде зари
Он закончен. Прекрасен. Рубашка льняного нейлона
Не одно поколенье индусов сработало это дыханье
Этот розовый цвет хорошо облелеянных щек
Крытых чутким загаром хитроумных затей туризма
И Европа своим отторженьем служебных времён
Изучила вот это движение, которым он стул придвигает
Так уверен и счастлив. Раздражение исключено
Сигареты… Еще бы и виски – но там, лет через десять
Берет нерешительно, а какая заря
Пришлось задержаться как при царе Горохе
Какие-то странные фразы без начал запятых и без смысла
Не найти концов в этом кладбище скороговорок
А дома… стакан крепкого чаю именно в этом стакане
Теплится в вымытых пальцах черненая грузинская ложечка
Жена уютно подбирая пушистую мытую прядку
Мило грассирует первые французские вокабулы
Принесенные сыном из специального детского сада
Девочка совсем еще… не вчера ли о Боже
Завтра пятница. Машина уже умыта.
Несколько композиторов… милые ребята – все-таки она умница
И Томаз – известный уже психиатр – какой шашлык и какие тосты
Он честно на нее не глядя раздает шампуры
Потом поднимает глаза – ну и фары у Томаза – кровь куда ее денешь
Снисходительный муж, чуточку легкого флирта
Некоторые идиотки ищут счастья в месткомах
Что же всё-таки молчит эта лимонная рожа
Ничего. Опыт приходит. Проходят на что-нибудь годы
Сколько их тут сидело тоскливых общипанных птиц
Сейчас мы лампу.

СВОБОДНЫЙ ЯМБ (вторая ступень)

Он склюнул сладкое.
Когда остекленел горящий зрак
И жадно прикурил
На падаль глядя
Там что-то шевелилось, но уже
Заплывший глаз подернут смертной мукой
И тяжкое приходит забытье
Дрянной окурок вывернул табак
Хотелось пить; тяжелая дремота
Не приближало долгий час когда
Он чавкал по грязи и матерясь
Пройдет во тьме по улице. Автобус
Придет, обвешанный упрямым бабьем мясом,
Притиснут дерматиновым углом
Он будет долго сглатывать досаду
Пока на полустанке у разъезда
Толпа не свалит к дальнему поселку
Привычной цепью растянувшись к лесу
Кондукторша заставит попросить
Его по требованью, так за ночью ночь
Ему привычно отомстив усталость
Воды, воды!
Воды вот, вот – воды
Скорей бы ночь, скорей бы ночь кончалось
Вода сочится из подвальных труб
И дышит детство первыми словами
Я вижу увядшие ивы
Я вижу запущенный сад
Порой одиноко, тоскливо
Листами они шелестят.
И запах детства, тленье пустырей
Осколки чашек медленно цветут
И мальчик гипсовый обрубок уронил
И падает в матерую крапиву
Сочится слизь. Забитое окно.
И бледное дитя в своих нарывах
Перебирает тихие листы
Потом к роялю слабо шелестит
И разгребя наваленные Томы
Заветное находит си-бемоль
И замок повисает над водами
Куранты бьют и озеро струится
Помойка теплая курится во дворе
И крысы гроздьями висят на ржавых гирях
Воды, солдат. А он в тоске глядит
Ах, бедный, бедный, ночь ему сидеть
Погас окурок. Двери разломив
Автобус вывалил служивого на снег
И он вошел на чистые снега
Бела дорога. Полная луна
Свой твердый путь вела меж зодиаков
Бесчисленные тонкие кристаллы
Хрустели и ломались под ногами
И с веток осыпались на лицо
Но вкус их мертвечиной отдавал
Он сплюнул сладкое
Он сплевывал и брел
Вот ведь ее… А мне она – воды
И мечется солдат в смертельной жажде
Там на окраине в оранжевом окне
Стрекочет зингер, роясь в полотне.
Вдова уложит, напоит, накормит.
А завтра как по рельсам проползет
Тяжелый поезд, засветло разбудит
И он напьется всласть перед дорогой
Студеный ковш о зубы ощущая
Рука скользит на сломанной ключице
Ишь, бедная, покоя не найти
Вот хоть моя. Да бабы словно кошки
Живучи – и примеренным движеньем
Целительный бросает он кулак.
И острый крик, ударившись о своды
Слетает бабочкой в натруженную руку.

3. ПЛАЧ ПО СВОЕМУ ТЕЛУ. Пятистопный ямб

Читатель, что нам делать с насекомым
Искусством левитации влекомым
Из грязных тряпок к замыслу врача
Ведь он не может, ужасом объятый
Отторгнуться игры замысловатой
Прихлопнув насекомое с плеча.
Се не мираж. Он в воздухе не тает.
Сырые крылья медленно вздыхают
И плотное шевелится брюшко
И в переливе плоском лабрадора
Колеблется мерцание узора –
Верблюд пролез в игольное ушко!
Прощай же, перебитая ключица
Прощай, цветок, под тряпками зарытый
Что будешь ты, раздавленный Нарцисс,
Кто над тобой, пленительно склоненный,
Заводит речь о влаге обновленной
Добычу тащит дальше дальше вниз…
Иваном репрессированный пращур
Возьми назад экстравагантный прищур
Вам баронесса гордые плеча
Пусть там где не нужна уже надежда
Мой призрачный привет растает нежно
Провеяв над десницею врача
Но полукрылья вынесли из плена
Всю тяжкую работу гобелена
И бархата густое торжество
И на пыльце необоримой схемы
Невнятные, но точные фонемы
Причудливое божье ремесло.

4. ПЛАЧ ПО СВОЕМУ ПРОСТРАНСТВУ. Верлибры

Никогда, никогда
Говорят, что существуют
Туристические рейсы в Антарктиду
И значит, голубые айсберги
Политы желтой мочой
Организованное стадо
Деловито ловит пингвинов
В квадратные кадры
Изумительных по яркости слайдов
Но нам, но нам
Не добраться и до Северного полюса
А те, кто там побывали
Не были больше нигде
Та же глянцевая пленка
Химических красок фирмы Кодак
Единственное око
В джунгли или в пустыни
Никогда я больше не буду
Девой, что силой чистоты
Побеждает песчаного льва
Никогда больше моя безупречная верность
Не кинет меня на костер
Мне незнаема вовеки
Страшное потрясение
Первого касания рук
Я уже не могу
Беззаветно отдаваться дружеству
Я знаю что завтра
Друг покинет меня
Мой брат, мой любимый брат
Наперсник несытого детства
Ушел от меня навсегда

5. АЛЬБА. Хориямб

Так будет, так будет
Вырастают голенастые дети
Ваши первенцы погибают
На острых ланцетах хирургов
Телефоны звонят
Сообщить несколько слов
С которыми обрываются
Лоскутки былых любовей
Так будет, так будет
И иначе уже никогда.
О, моя бессмертная Психе,
Слишком много я знаю
Чтобы снова и снова
Ломать кровавые перья
О ножи и ржавые гвозди
Слишком много я знаю
И слишком мало могу.
А если это любовь –
То земля горит под ногами
Слишком много я знаю
О том, что такое грех.
О, моя бессмертная Психе,
Все это уже умирает
Умирает сейчас
Не дождавшись последнего дня
Из этого кокона
Ты вылетаешь, заснув,
Но мы не знаем
Этого мы не знаем.
Тогда совершается
Последняя справедливость
И тот, кто жену
Бил по свежим швам
Отекшего живота
К тому она
Приходит в последний час
И смертный пот
Выпивает, плача от жалости
Старуха, у которой
Дочь блядь, а сын в тюрьме
И брошенный внук
Играет вчерашним калом
Пока она
Плачет и кается в церкви –
К ней приходит
Из самой-самой богатой иконы
Отборные ангелы
Исключительно только к ней
И в светлый рай
Где святые в амбарных книгах
Аккуратно записаны
Жирным сусальным золотом
Из этой юдоли
Пропитанной смрадом нечестий
Ее ведут
Под сухие, но белые руки
Но ты если
Тебе даруется роскошь
Умереть естественной смертью
Ты умрешь не так.
Самый тайный
Из твоих омерзительных помыслов
Сначала сбудется трижды
И у тебя и в тебе
Ты будешь умирать многажды
Раздавленными тобой комарами
Над тобой покуражится
Самая слабая тварь
Когда ты забудешь
Начало своих мучений
Тебе дадут знание
Непонятное никому
Ты будешь мычать
Отчаянно жестикулировать
Тебе скажут:
Да, да веселящий газ
И ты поймешь,
Что это не было смертью
Но уже никогда не поверишь

6. КОЛЛАЖ ИЗ ДВУХ НАРОДНЫХ ПЕСЕН. Дольники

У кота- муркота
Была мачеха лиха
Она била кота
Приговаривала:
Не ходи котик
По чужим по дворам
Не качай котик
Чужих деточек
Но а я тебе коту
За работу заплачу:
Дам кувшин молока
И кусок пирога
Баю-баюшки баю
Кашки я тебе сварю
Кашка маслянистая
Ложка крашеная
Все по лавочкам сидят
Кашку масляну едят
Ложка гнется нос трясется
Глазки выскочить хотят.
Проснись, мой милый,
Свет тревожит веки
Не удержать
Завесою зари
Настало утро
И лица его
Нам не дано испить
Взаимными глазами
Нет места на земле
Нет места нам у Бога
Прощай. Луна
Отходит от порога
И тает в золотистой вышине
Что нежности
Что нежности причина
Покровы слов
Остались на земле
И может быть
Их впитывают травы
Отравленное сердце превозмочь
Любви не может.
Остается время
Снимающее бремя и покой
Нам приносимый отвергает снова
Проснись, мой друг, проснись
Любимый мой, прости.
Дай, Боже, помощь страннику в пути

7.ЛИКОВАНИЕ. Амфибрахий

Из распахнутых окон
Голоса голоса голоса
И бутылки звенят хор ликующих пьяниц доносит
Вместе с детскими воплями солнце в глухие дворы
Это рай это сердце изрезано жаждой надежды
Это ты ожиданье и вы золотые костры
Это кони огней покидают покинули стойло
Это легкий эфир растворяет пески пустырей
Это счастье полета косого полета над морем
О страдания мир дорогие мои Палестины
Вы веселье и плач бубенцы говорят бубенцы
Это смирна и мирра в кувшине предания мирра
И глубокий колодец молчания полной души.

1971-1973. сент.

Илья Зунделевич: НЕСКОЛЬКО СЛОВ О КАРИ

In ДВОЕТОЧИЕ: 11 on 24.07.2010 at 00:29

Уже в 1988 году, когда нам в руки впервые попало «Избранное» Кари Унксовой, эта книжка, выпущенная мифическим издательством «Лира» в 1985 году в Тель-Авиве была раритетом. Свой экземпляр мы позаимствовали в университетской библиотеке, пересняли на ксероксе и возвратили с благодарностью. Скопированные страницы со следами библиотечных печатей до сих пор хранятся в папке с надписью «Картонажная фабрика Эйн-А-Шлоша».
«Избранное» было издано посмертно. 3 июня 1983 года Кари Унксову сбила машина, это произошло за две недели до вынужденного властями отъезда из Советского Союза. Нарочитая непоследовательность служила вящему устрашению несогласных.
За вывеской «Лира» стояла подруга Кари, Беата Дорин, издавшая книгу на свои средства и представлявшая её по всему русскоязычному миру за пределами России.
В следующем номере мы надеемся не только продолжить публикацию прежде не печатавшихся стихов Кари, но и дать большое интервью с госпожой Дорин.
А в этом — мы решили задать несколько вопросов Илье Зунделевичу, двадцать два года тому назад подготовившему «Избранное» Кари Унксовой к печати вместе с Анри Волохонским. Наш разговор предваряет не вошедшую в «Избранное» «Поэму о замкнутом пространстве».

Г.-Д. Зингер, Н. Зингер

Илья, расскажите о своем знакомстве с Кари.

С Кари я познакомился, думаю, в году 1972-1973. Меня познакомала с Кари Беата Малкина, ныне Дорин. Дело было в Таллинне. Обстоятельства частных приездов Кари в Таллинн описаны в воспоминаниях Беаты Дорин. В те времена я был просто заворожен поэтической интонацией Кари, музыкальным настроем ее текстов. Немаловажную роль сыграла и ее погруженность в восточнуые философии и практики, которые тогда были определенным маркером принадлежности к диссидентам от культуры. Ее «гуру» был Кришнамурти, популяризатор для западных умов довоенной Европы. Помню, как моя покойная матушка рассказывала ей о приезде Кришнамурти в Таллинн и о его лекциях.

Кари открыла для меня мир питерской художественной жизни того времени. У нее в подвале на Кировской я впервые увидел живописные работы Хвостенко и Пятницкого. Кари передала мне большую подборку стихов Анри Волохонского, что стало весьма важным этапом моего поэтического образования. Я ночевал там в окружении безумных работ питерских художников, которые наутро уехали на Измайловскую выставку в Москве. До сих пор помню сильное потрясение от безудержного китча этих работ. Тоже школа.

В один из приездов Кари в Таллинн, в здешнем пединституте проходила некая филологическая конференция. Гая Левитина, моя жена от первого брака, в те времена работала на кафедре, и по тартуским конференциям знала Гарика Левинтона, ныне Георгия Ахилловича. Таким вот образом мы вчетвером просидели до утра за каким-то таллиннским пойлом вроде ликера «Южный» местного северного разлива. Кари, надо сказать, была не очень сильна в этих упражнениях. Помню, что как-то мы немного поспали, и утром, Кари, Левинтон и я, отправились на прогулку. Естественно, что я добрел до ближайшей пивной на Тартуском шоссе. Она располагалась в маленьком покосившемся деревянном домике середины 19 века. Сегодня на этом месте стоит высотное здание одного из банков. Там даже и по тем временам собиралась редкая компания околорыночных алкоголиков и бывших сидельцев за правое эстонское дело. Лет десять, как на свободе. Я любил это место за его настоящее, скажем, аутентичное, состояние духа. Аутентичное истинному состоянию умов в неофициальной Эстонии. День как-то продолжился и после пивной. Наутро Кари уехала в Питер. В свой следующий приезд она прочитала стих, где встречаются строки «…Фиалки в бороде простолюдина». Это реальные подснежники, которые торчали из бороды нашего соседа по круглому столику, за которым мы все стояли с кружкой в руках. Мы с ним нечто такое важное обсуждали, и я переводил его разговоры на русский язык. Этот стих — отражение ситуации тех дней в зеркале Кари.

В чём заключалась работа над книгой — какими принципами Вы руководствовались при отборе текстов?

Сегодня мне довольно трудно восстановить ход мыслей по этому поводу. Но, если, у человека есть в голове некие принципы композиции, то они будут так или иначе реализованы. Неважно, в отборе не своих поэтических текстов для сборника в прошлом, либо собственных фотографических работ для выставок в настоящем. Должны присутствовать несколько доминант. Одна составляет нарратив, другая являет собой некую музыкальную гармонию, которая этот нарратив «чистит», приводит в порядок, заставляет убирать лишнее. Если речь идет о плоскости листа, то этого, видимо, достаточно. В пространстве возникает еще одна составляющая. На самом деле на эту тему написаны целые библиотеки, так что, добавить тут нечего. Собрать тексты под обложку — это такая же задача по композиции, как и в любом ином жанре.

После того, как я собрал свою версию, Анри Волохонский, которого я попросил пройтись «рукой мастера», это, действительно, сделал. Кое-что изменилось, кое-что осталось без изменения. Не в этом суть. Кари определенно собрала бы этот томик как-нибудь на свой лад. На то она и автор.

Надо сказать, что Кари называла Анри Волохонского одним из своих учителей. Так что, можно предположить, что окончательная версия Анри оказалась бы ей ближе, нежели мой вариант.

Как был воспринят сборник читателями?

Понятия не имею. В Израиле в те времена, людей, могущих адекватно оценить поэтические тексты на русском, было несколько десятков. Мнения некоторых из них мне были известны, и не все они были расположены к Кари. Я тоже не включил в сборник некоторые вещи, потому что они казались мне слишком робкой попыткой использования некоторых приемов, которые выглядели для ее текстов недостаточно органично. Например, коллаж.

Как бы Вы объяснили, что такой самобытный поэт оказался практически забыт или вообще не узнан?

Отвечу по-еврейски, то есть, вопросом на вопрос. А почему «попса» во всех жанрах искусства столь популярна, что отражается даже в ее названии? Поэзия вообще не может быть популярной. Популярность поэзии это проявление государственного вмешательства в культуру. Пушкин стал главным поэтом благодаря Сталину. Также и Маяковский. Популярность Пастернака, Цветаевой, Ахматовой, Мандельштама возникла с подачи советской государственной машины. Нельзя же говорить о популярности поэтов, если их стихи распространяются в рукописях среди приятелей и единомышленников. Когда Бродский стал Пушкиным нашего времени? Назовите поэтов вне пределов российской Ойкумены, которых печатали бы в таких количествах, как Бродского и поэтов Серебряного века в России в 90-е годы. Все это к нормальности имеет весьма далекое отношение.

В случае с Кари можно говорить об определенных политических и культурных условиях брежневского застойного времени, а также начала перестройки, и при помощи такого анализа показать, почему тексты Кари так и не вошли в полноценный оборот. Помимо названных причин, можно упомянуть еще и отсутствие «толкача», кто, в отсутствие Кари, смог бы вынести ее тексты на поверхность. Одна наша книжка, изданная в условиях еще реального «железного занавеса» — не в счет.

Но все-таки нельзя говорить о полной забытости Кари Унксовой. Была публикация в журнале Арион, ее стихи читались на фестивале Независимого искусства в Манеже в Москве в 2004 году, ее прозаические и поэтические тексты в последнее время появляются в различных сборниках. Поисковая система Google на запрос «Кари Унксова» выдает 764 ссылки.

И. Зандман: ИЗНАНКИ. ЮНОСТИ НЕЧЕСТНОЕ ЗЕРЦАЛО

In ДВОЕТОЧИЕ: 11 on 24.07.2010 at 00:25

ИЗНАНКИ

Backs. Как перевести эти Backs? Испод, изнанка, обратная сторона… Словарь предлагает даже левую сторону. Почему левую? Левое – всегда теневое, отчасти, будто бы даже лишнее, уж во всяком случае, побочное, постороннее, потустороннее. Правая же сторона даже в стороннести своей оказывается в центре внимания, в середке, в сердцевине. И только сердце, даже находясь слева, право всегда.
Живопись и рисунки на оборотной стороне картин Национальной галереи. С предисловием и комментариями Мартина Дэвиса. Лондон. 1946.
«Эта книга содержит воспроизведение живописи и рисунков на задней стороне картин Национальной, — объясняет нам прямодушный составитель, дабы не подумали мы чего иного. — Студентам редко дозволяют взглянуть на изнанку оригиналов; так что собрание репродукций должно пригодиться. Я не могу поручиться, что достиг полноты. Так просто что-нибудь забыть, еще проще, в случае, когда речь идет о рисунках, не увидеть то, что есть; но я немало потрудился, чтобы найти всё, что мог».
Книга полностью соответствует своему названию. Но объяснение его (название) и ее (книгу) не исчерпывает. «Так просто что-нибудь забыть, еще проще […] не увидеть то, что есть».
Стоит ли называть книгой 42 чёрно-белые фотографии, полторы страницы предисловия и двенадцать столбцов комментариев? Вопрос риторический. Так назвал это автор, почему бы нам не повторить вслед за ним.
Тем более, что повторять за ним, обстоятельным и подробным хочется все время, по возможности, неуклюже сохраняя при переводе английские обороты:
«Я должен предложить последующее объяснение того, что включено здесь и что намеренно исключено.
Ничто на холсте не включено».
Неодолимо тянет написать: «Ничто на холсте включено», повинуясь закону отрицания двойного отрицания. Но, справившись с искушением, продолжу:
«Весьма распространено, что более или менее незаконченные куски картин переворачиваются и закрепляются на подрамнике. По крайней мере, в одном случае в Национальной галерее, такая перелицованная часть является фрагментом ранней картины; художник только соскоблил неудачную попытку и вновь использовал холст для того, что ныне является лицом картины. Эти куски столь обрывочны, столь странны по форме и столь незначительны, что все они были опущены в этом томе; но все подобные примеры будут отмечены в большом, медленно подготавливаемом каталоге Галереи».
Далее Мартин Дэвис отмечает единственный случай, когда в его собрание не был включён рисунок, а также сообщает, что он не рассматривал случаи крашеной оборотной стороны.
«Вопросы атрибуции, зачастую совершенно нерелевантные в случае изнанки, лишь поверхностно здесь затронуты; и последующие примечания касаются лишь моментов, нуждающихся в немедленном разъяснении».

Ил. 7. Передняя сторона – часть алтаря Макиавелли, представляет Св. Марка и Св. Августина. Сзади на доске виден рисунок по неподготовленной деревянной поверхности. Резко очерченный предмет, возможно, ни с чем не связан; или обозначает сердце позирующей, к которому рисовальщик проявлял интерес.

ЮНОСТИ НЕЧЕСТНОЕ ЗЕРЦАЛО

Я написал «Талантливая поэтесса стояла перед зеркалом» и запнулся. Я молчал бы еще долго, тупо обдумывая незадавшиеся свои отношения с зеркалами, состовляя каталог упущенных литературных и художественных аллюзий, играя с намерением, возможно, все еще осуществимым, перевести «Зеркала» Массимо Бонтемпелли, когда бы не приключившаяся со мной на днях история. Но сначала я все же хотел бы рассказать вам о Бонтемпелли. Хотя сами посудите, что я могу рассказать вам о Бонтемпелли? О его существовании узнал я совсем недавно, прочитав те самые «Зеркала», вошедшие в изданную в Соединенных Штатах Америки 1934 году антологию рассказа. Изданную еще при его жизни, за двадцать шесть лет до его смерти, случившейся за два года до моего рождения. Я пишу о датах и числах, как будто они что-то значат, что-то определяют, что-то меняют. И я действительно верю, что они действительно действует именно таким, как говорили мы в школе, не образом, а действием. Так же, как я верю в тавтологию, в ритмические повторы, шарканьем спички о подошву, подошвы об асфальт раздражающие меня время от времени в собственных и чужих сочинениях, так же, как верю я в аллитерации, паромазию и давно исчезнувшие с лица Святой Земли счастливые билетики.
Массимо Бонтемпелли родился 12 мая 1878 года. За пятьдесят лет до его рождения на свет появился Габриель Чарльз Данте Россетти, а на сто лет позже — эквадорский писатель Хорхе Икаса. Данте Габриэль мне неплохо знаком, хотя я и предпочитаю ему его сестру Кристину, Хорхе Икаса абсолютно неизвестен. Клаудио Монтеверди опередил Бонтемпелли на триста одиннадцать лет. Эдвард Лир на сто шестнадцать. В тот же день в 1859 году умер Сергей Тимофеевич Аксаков, а в 1884 году Бедржих Сметана. Когда Массимо праздновал свой одиннадцатый день рожденья, Федор Сологуб написал «Я рано вышел на дорогу…» и «Не поверь лукавой лжи…», а год спустя в день грядущей спустя шестьдесят два года кончины Бонтемпелли в стихотворении, начинавшемся словами «Помнишь ли город тревожный…» Сологубу ответил Блок:

Ложной дорога казалась —
Я не вернулся назад.

Тогда же, в 1898 Сологуб написал и «Мечты о славе! Но зачем…»:

Враждебно-чуждых жизней двух
Столь незаконное слиянье!

А ровно через год его слова внятно отразились у Блока:

В этом дальнем отраженьи,
В этих отблесках огня
Притаилось пробужденье
Дней тоскливых для меня…

Предположить, что из этих ходов и возникла “Шахматная доска перед зеркалом” (1922) представляется мне нестерпимо тенденциозным. Эта партия не должна никуда вести, ей следует продолжаться вечно.
23 августа 1842 года, за сто восемнадцать лет до смерти Массимо Бонтемпелло, скончался Вильгельм Кюхельбеккер, а 23 августа 1863 года — Михаил Щепкин.
В этот день в 1880 году, как свидетельствует литературный календарь, родился Александр Грин (Александр Степанович Гриневский; «Алые паруса», «Бегущая по волнам»), а в 1897 году Федор Сологуб написал «Под звучными волнами…»
Тогда же в стихотворении «Не поверь лукавой лжи» было сказано со всей определенностью «ныне отпущаеши» — Жизнь твоя и не твоя.
Кто может предусмотреть рождение Андрея Андреевича Вознесенского 12 мая 1933 года, ровно на пятьдесят пять лет позже моего героя, или Андрея Алексеевича Амальрика еще пять лет спустя. Они не вписываются в сей сюжет, как не вписываются в него и родившийся 23 августа 1919 года «фронтовик Георгий Соломонович Лепский, автор песен на стихи П. Когана, С. Наровчатова, Д. Самойлова и др. поэтов», невзирая даже на тот многозначительный, казалось бы, факт, что первой написанной им песней стала знаменитая «Бригантина», и обогнавший его на пять лет «поэт, пеpеводчик, кpитик Лев Адольфович Озеров», и за год до рождения Озерова, за сорок семь лет до смерти Бонтемпелли, открывшийся в Копенгагене памятник Русалочке.
Я ничего не знаю о Бонтемпелли. Если я не ошибаюсь, в сборнике «Итальянская новелла ХХ века» был опубликован перевод одного его рассказа, чье название слишком напоминает мне и арагоновскую «Пизду Ирены», и не менее бессмысленную песенку «Остров сирен» группы «Крематорий», для того, чтобы я всерьез принялся разыскивать «Остров Ирэн». Хотя и ртутный шарик «Острова Рено» посверкивает здесь, равно как и Ренкины трусики, так беззаботно позабытые под игорешкиным столом.
Достаточно и того, что «Зеркала» попали ко мне вовремя.
«Обретя веру во Время и Пространство, беспристрастные и абсолютные… мы приступим к следующей задаче — открыть личность, уверенную в себе, уверенную в ощущении себя; в ощущении себя, а не других. Мы создадим личность, наделенную принципами и понятием долга, страстями и вселенской моралью. <…> Надлежит заново обучиться искусству созидания и найти свежие образы… Довольно нам разевать рот на собственные охи да вздохи. Довольно водить хороводы и упиваться пестрой круговертью самых утонченных своих ощущений. Мы водрузим перед собой прочный, обновленный мир. <…> В самой обыденной и привычной жизни хотим увидеть полное неожиданностей чудо; вечная опасность и вечный союз геройства и хитрости в стремлении этой опасности избежать».
Это credo, хвастливое и заливистое, обнаруженное мной на каком-то сетевом форуме и изложенное Бонтемпелли в статье 1926 года «Четыре преамбулы», настолько же противоречило моему впечатлению от автора рассказа, насколько соответствовало эпохе и месту написания.
Нынче, когда на фонарных столбах развешивают приглашения на вечера «разоблачения вашего истинного лица»*, а СМИ смакуют известия о рождении безликой девочки**, собственное лицо по-прежнему остается для нас тайной, однако, и то лишь при условии, что мы верим в его существование.
Я выпятил губы, сначала – нижнюю, а потом и верхнюю, скосил глаза на кончик носа, надул щеки, поглядев сперва на правую, затем – на левую, и отчаялся выставить, насколько мне известно, и так достаточно резко выдающийся вперед подбородок. Знакомство со своими отражениями здесь ничему не споспешествовало. Расплывчатые границы чего-то неопределенного, я бы даже сказал, бесформенного, вот и все, что мне удалось узреть из отзывавшейся на представление о моем лице плоти.
Моя неспособность увидеть собственную физиогномию показалась мне необходимым, пусть и недостаточным, условием моего зрения. Что же в таком случае сказать о чужой неспособности восспринять ее зрительно? Но я забегаю вперед. Пока что я хотел бы познакомить вас с «Зеркалами» Бонтемпелли.

*
Undressing your True Identity
Exploring modesty as an unveiling of our inner selves.
With Sarah Crispe

Mrs. Sarah Crispe is an author and lectures internationally.
The Living Room Coffeehouse, 8 Ramban St., the Windmill

Admission NIS 15 (coffee included)

** На свет появилась девочка… без лица

18 декабря 2004 | 18:43
Подробности
По материалам: Утро.ru

Когда чета Уетмор ждала ребенка, родители гадали, на кого он будет похож: на маму или на папу. Можно себе представить, что испытали врачи американского городка Джексонвиль, когда увидели, что родившаяся девочка не похожа ни на одного из родителей. У ребенка попросту не было лица.

Пока я прикидывал, с какой стороны подступиться к переводу, мне захотелось проверить по живожурнальному поиску, что писали об отражениях другие пользователи системы. По счастью, поиск сработал быстро, не выбрасывая каждые несколько секунд просьбу «Подождите минуточку, идет поиск…», и предложил мне ровно тысячу записей с упоминанием этого слова. Меня хватило только на сотню, возможно, я еще вернусь к этому предсказуемому чтению, которое во многих случаях сводилось к рассматриванию фотографий. Ночные отражения, ледяные отражения, отражения в витринах, в лужах, в очках занимали предусмотренное им моим предчувствием почетное место в дневниках соседей по ЖЖ. Кроме того встречались стихи с упоминанием отражений солнца, рассуждения об отражении чего ни попадя в СМИ и отражении удара противника (шла ли речь о политике или о кон-фу, я не очень вникал), а также разнообразные медитации перед зеркалом. Одни восхищались своим новогодним костюмом Снегурочки, другие – хеллоуинским прикидом вампира, в то время как третьи – сетовали на нелюбовь к своему отражению и призывали к ней окружающих. Я почти механически прокручивал ленту, когда перед глазами мелькнула ссылка «Перевод статьи Игоря Сандмана». Зандмана, столь же механически поправил я неизвестного юзера и замер. Речь шла не обо мне. Я вернулся к убежавшей уже записи и открыл страницу ссылки. Igor Sandman, бельгийский веб-дизайнер, музыкант и кинематографист двадцати пяти лет от роду. Это точно не я.
И, пожалуйста, не делайте скоропалительных выводов по поводу моего имени. Меня не зовут Игорь и я не откликаюсь, когда меня так зовут. Я – ИЗандман, и похоже, это имя давно стало моим псевдонимом, хотя бы потому, что почти никто из моих знакомых не способен его произнести.
Я не бельгиец, чему искренне рад. Мне слегка обидно, что я не веб-дизайнер, не музыкант и не кинематографист. Мне давно не двадцать пять, и я не жалею об этом.
И я не склонен провидеть в неожиданной встрече с тезкой глубИны смысла. Но я пристрастен в этой игре, которую ведет со мной случай, я на его стороне, задержав дыхание, жду каждого нового хода и не знаю, чем на него ответить, как его отразить.
Между тем, я все же окончательно пришел к выводу, что не стану переводить Бонтемпелли. Почему-то мне нестерпимо хочется написать «я решил против перевода» и я не вижу особых причин отказать себе в этом. Кальки с английского меня особо всегда соблазняют, причем не в толмаческих трудах, но именно в исповедальне Живого Журнала.
Так вот, я принял решение супротив перевода «Зеркал» не менее, чем по двум причинам. Первая заключается в моем незнании языка оригинала, ибо переводить перевод представляется мне занятием равным новогодним гаданьям меж двух зеркал, когда неведомый суженый-ряженый должен быть уловлен дурной бесконечностью отражений. Вторая – непосредственно в воспитательных целях моего повествования. Не прячься за цитатами, в который раз наставляю я себя. Не бойся проговаривать, коль скоро ты не боишься проговориться. Не комкай повествование, ты никому не интересен. Излагай, раз тебе не нужно лгать. Изложения были самым простым заданием на уроках русского, отчего же после появился этот ком в горле, когда испуганные собственным завихрением мысли, схватывают меня за горло, блокируют связки, парализуют язык. Пусть краткость будет сестрой таланта, ты же не зарывай в землю свой многословный талан.
Обращаясь в очередной раз к зеркалам, писал Бонтемпелли, я непременно должен извинить себя за злоупотребление темой. Я бы предпочел, чтобы какой-нибудь недоброжелатель не предположил, будто я провожу перед зеркалом большую часть своей жизни. Напротив, как раз оттого, что я редко использую это поразительное приспособление, оно и способно все еще создавать для меня странные иллюзии, в которых отказывает тем, кто превращает его в обычный и повседневный предмет.
Далее, он рассказывает, как

Здесь я ненадолго прервусь, чтобы объяснить себя возможному читателю и себе самому. Я, дорогой Читатель (ты ведь всегда один на один со мной, вот и получается, что Читатель – твое имя собственное, твое собственное имя), и ты, дорогой Зануда (себе это я, себе), хочу избавить и тебя, и себя от этой по.лит.корректности. Расшаркивания перед героем повествования и перед повествователем, уверения их в совершеннейшем к ним почтении, сводящемся к тому, что мы ни в коем случае не склонны смешивать их с автором повести или, прости господи, рассказа, утомляют меня смертельно. Пользуясь тем, что мы здесь одни, я позволю себе отряхнуть прах профессионального жаргона с подошв своих и употреблять местоимения третьего лица единственного числа, упоминая первого, второго и третьего Массимо «Зеркал». Ведь говорим же мы «я», глядя на свое отражение в зеркале, которому по справедливости надлежало бы зваться «оно». Продолжу:

его разбудила квартирная хозяйка.
— Вам телеграмма, синьор Массимо!
— Телеграмма?
— Из Вены.
С трудом продирая глаза, он прочитал: «завтра буду риме тчк ариведерчи тчк массимо». Имя и адрес были правильными. Никаких Массимо в Вене он не знал. Кроме себя самого. Решение у этой загадки могло быть только одно: поелику никаких Массимо в Вене, кроме себя самого он не знал, следовательно, телеграмму ему прислал он сам.
Здесь Бонтемпелли прервался, чтобы поделиться со своим Читателем историей о пропавшем зонтике, в недалеком прошлом телеграфировавшем о своем возвращении. По его мнению, приняв во внимание столь необычный жизненный опыт, даже самый материалистически настроенный Читатель будет вынужден признать такое объяснение вполне естественным. Тут ему вспомнилась и другая история, напрямую связанная уже не с телеграммами, а с зеркалами. Два месяца тому назад, когда, собираясь на вокзал, он завязывал галстук перед зеркалом венской гостиницы, оно разлетелось вдребезги. Он сразу понял, что причиной была шальная бомба – в городе проходили демонстрации — и, завязав галстук уже без зеркала, поспешил на римский поезд. На следующее утро, уже в Риме, он заметил, что остался без отражения и, осознав произошедшее разразился хохотом.
Всем, кто пользуется зеркалами, писал Бонтемпелли, и особенно женщинам, должно быть знакомо легкое неудобство, ощущаемое при попытке отойти от зеркала. Едва ощутимый рывок расставания, происходящий в результате небольшого, почти незаметного усилия, которое совершается, когда, уходя, изымаешь свой образ, чтоб унести его с собой.
Это и произошло с Бонтемпелли в Вене. Зеркало разбилось столь неожиданно, что он не успел извлечь с его поверхности свой мгновенно исчезнувший образ. В течении почти двух месяцев ему приходилось завязывать галстук наощупь, чистить зубы по запаху и бриться по слуху. Основная сложность заключалась в необходимости избегать зеркал и посторонних взоров одновременно. По воссоединении с пропавшим образом Бонтемпелли еще с неделю продолжал его игнорировать в наказание за проявленное самоуправство, однако в конце концов, все-таки опасливо взглянул на него, ожидая увидеть следы разгульной жизни, новых впечатлений или хотя бы обиды на проявленное безразличие, но напрасно. Образ взирал на него с тем же самым непробиваемым спокойствием и внешним равнодушием, что и он сам.

Бонтемпелли считал, что отходя от зеркала мы изымаем свой образ, уводя его с собой, персонажи Кокто извлекают себя из предзеркалья, входя в зеркала, мне же всегда представлялось, что отражения остаются в зеркале, все больше отдаляясь от нас. Зазеркальный мир, должно быть, перенаселен, отражая не только все наши передвижения на расстоянии, но и действия всех предыдущих наших образов, начиная с того момента, когда нас впервые поднесли к зеркалу.
Я отправился на знакомый мне сайт примет и гаданий, чтобы проверить, с какого возраста считается безопасным показывать зеркало младенцу. Сайт строился на базе какой-то переводной английской книги, чье авторство мне не удалось установить.
«Многие женщины не позволяют младенцам до года заглядывать в зеркало, боясь, что у них задержится рост, или они останутся хилыми, или рано умрут», — утверждали на сайте. Мне же доводилось слышать более разумное объяснение этого суеверия – боязнь напугать восприимчивое дитя. Да и возраст назывался менее определенный, связанный то ли с первым зубом, то ли с зарастанием родничка.
Через пару строк после не пригодившейся мне информации я прочитал следующее:
«Самая плохая из связанных с зеркалом примет (к счастью, встречающаяся в легенде чаще, чем в жизни) — это заглянуть в зеркало и не увидеть в нем своего отражения. Смерть в этом случае неизбежна и уже очень близка, ибо душа уже отлетела».
Это показалось мне интересным, так как почти вплотную подводило к причине, побудившей меня снова обратиться к зеркалам.
Дело в том, что пару недель назад, я отправился сфотографироваться для нового удостоверения личности. Старое исчезло при весьма удивительных обстоятельствах, о которых я, возможно, еще расскажу. Знакомый фотограф, жовиальный румынский еврей, живущий и работающий под началом своей ротвейлерообразной супруги, встретил меня радушно. Не так давно я заказывал у него диск с фотографиями Додика, и потому он принял меня, как старого знакомого. По шаткой металлической конструкции, гордо именуемой винтовой лестницей, мы поднялись на антресоль, столь же гордо именуемую вторым этажом. Я был усажен на треногу, безо всякого основания названную стулом, и увидел свое встревоженное изображение на экране. «Отлично!» – воскликнул фотограф и направился к принтеру. Через минуту чертыханий он попросил меня снова усесться на треногу, с которой я только что слез с преждевременным облегчением. Опять белая вспышка, опять блин моей сплющенной личности на экране. Опять чертыхания фотографа. «Он отказывается вас печатать, — с изумлением в голосе признался он, — может, переработался. Если у вас остались еще какие-нибудь дела в городе, мы могли бы попытаться еще раз немного попозже. Я покорно сполз со своего треножника, который, памятуя предшествующий свой опыт, не спешил покидать, постепенно начиная ощущать себя то ли пифией, то ли вторым объективом на штативе. Никаких дел в городе у меня не оставалось, так как никогда и не было, однако мне не хотелось огорчать честного ремесленника, как написал бы, наверное, Жан-Поль, и я отправился в «Чашки и шашки» выпить кофе и поглазеть на прохожих.
Прошло уже больше трех недель, как я прервал на этом месте изложение событий. За три недели я не только получил с третьей попытки абонемент в Синематеку, но и догадался о причине своих писательских затруднений. Причин, по меньшей мере, две. Во-первых, оказывается (здесь Читателю позволительно усмехнуться), элементы вымысла как элементы исповеди, обладают не только освобождающим эффектом, но и, как следствие неограниченной воли, порабощающим воздействием. Три недели понадобились мне, чтобы обдумать, зачем я слепил воедино две, произошедшие с разрывом лет в десять, совершенно правдивые истории. Какая связь существует между утерянным удостоверением личности, знакомым фотоателье и тем фактом, что обновляя свой киноабонемент я трижды не мог получить магнитную карточку из-за странной неисправности компьютера, наотрез отказывавшегося напечатать мое изображение, только что шевелившееся на большом экране особого фотоустройства. Дважды на меня бросали изумленные взгляды девушки-билетерши, в третий раз за компьютером сидел молодой человек. Все трое были смущены и от смущенья хихикали. Одна из них призналась, что подобная незадача случается только со мной, и на моих глазах извлекла свежую карточку стоявшей следом даме. Наконец, некоторое время спустя, мне позвонили домой и сообщили, что проблема разрешена. Они продублировали мою старую фотографию, абонемент будет ждать меня в кассе, я могу получить его, когда пожелаю. В виде компенсации за доставленные неудобства мне обещали дополнительный билет, буде я пожелаю кого-нибудь пригласить.
Доступные нам элементы вымысла, понял я, потребны для дополнительного, я бы даже сказал, отраженного переживания свободы выбора. Это бонус, предлагаемый нам за пережитые неудобства.
По существу он ничего изменить не способен, однако с большей наглядностью свидетельствует о предопределенности заданного итога.
Как известно, действия вследствие внутренних побуждение и указаний рассудка считаются свободными, разумными и уголовно-наказуемыми. Они-то и приводят носителя свободной воли к финалу, ожидающему как тех, кто его когда-либо ожидал, так и тех, кого он застанет врасплох.
Однако, не приводя к отклонениям от точки нашего назначения, сей бонус чреват непредвиденными осложнениями. Например, неожиданная идея лишнего билетика способна занять и даже ненадолго увлечь праздные мои мысли. Я стану играть со всевозможными привлекательными и\или пугающими возможностями. Я даже способен вообразить себе, как в порыве игривости кидаюсь наперерез прохожим с предложением пойти со мной в кино. Как ни обескураживающе это может показаться, я не оставляю ничего на усмотрение случая в выборе фильма. Нет, по такому поводу должны непременно показать «Dreams that money can buy» Ганса Рихтера. Ни на что иное я ни за что не поведу своего первого встречного. Зато я буду долго и внимательно всматриваться в прохожих, представляя себе, кто же окажется на их месте, в тот день, когда в программе объявят облюбованную мной ленту.
Вдруг это будет кто-нибудь знакомый? Адольф Фрэнч? Фрэнча я вспомнил, конечно, лишь потому, что именно его я и подозреваю все эти годы в похищении своего удостоверения личности. Даже не знаю, уместно ли в такой ситуации говорить о подозрении. Удостоверение лежало на столе, за столом сидел Фрэнч, когда он встал из-за стола и вышел за дверь моей квази-квартиры в центре абсорбции, удостоверения на столе уже не было. Тот факт, что я ничего не знаю о Фрэнче, о его мотивах и о возможных выгодах обладания моим бывшим удостоверением еще не превращает уверенность в подозрение. Интересно, к каким выводам можно прийти, призадумавшись над двумя этими понятиями. Слепая вера и подспудное зрение.
Кстати, я не могу вспомнить, зачем Фрэнч ко мне пожаловал. Кажется, он не только подрабатывал массовками, но и выполнял роль курьера в конторе «Тель-Ада». Судя по всему он явился или пригласить меня на съемки какой-нибудь толпы эфиопов-репатриантов, или, напротив, сообщить об их отмене. Хотя в этом случае он навряд ли бы стал себя утруждать. Помнится, последнее мое появление в «Тель-Аде» как раз и ознаменовалось отменившимися съемками, за которые всем нам, собравшимся изображать ультра-ортодоксов Бней-Брака, забрасывающих камнями субботних автомобилистов, еще и заплатили. Не приклеивать к собственным несуществующим бакенбардам фальшивые пейсы, не париться в тридцатиградусную жару в лапсердаках с чужого плеча. Если кто не догадался, объясняю: это было счастье. Был ли там Фрэнч? Мне уже не вспомнить.
Во-вторых, возвращаясь к причинам своей трехнедельной немоты, должен признаться, что мне мешает страх отражения. Он вяжет руки-ноги, он вяжет мысли, он вяжет язык не хуже той среднеазиатской хурмы с Кузнечного рынка, которую необходимо было перед употреблением подморозить, если вы не отличались особо утонченным вкусом, повелевающим своему обладатетелю притуплять его всеми доступными способами, в том числе и поеданием не подмороженной хурмы.
Я люблю зеркала, но боюсь своего отражения. Я предпочитаю приближаться к зеркалу сбоку, исподволь, спокойно сознавая, что кто-то, несомненно, найдет в нем и мой образ, я же сам избавлен от необходимости его созерцать. Я не обязан служить со-зерцалом мною же отправленного отражения. Если хотите, такова моя идея вольноотпущенника. Во всяком случае, смотреть в зеркало, не видя самого себя, предпочтительнее дремлющей в амальгаме возможности вместо собственного отражения уткнуться носом в чужое.
Кстати сказать, именно в «Чашках и шашках», на самом деле называющихся «Чашка и книжка», я нашел двенадцать лет тому назад небольшой томик «Фантастических историй» Уго Таркетти, среди которых был и рассказ «Дух малинового куста», описывающий выдающееся событие, ужаснувшее и поразившее скромных жителей калабрийской деревушки в 1854 году.
Молодой барон Б., чье полное имя повествователь по вполне понятной причине не называет, а потому не станем называть его и мы (хотя я, например, лично имел честь быть представленным не столь уже молодому скрипачу Б. Барону, воздержусь все же от далекоидущих умозаключений), чувствовал себя неуютно после таинственного исчезновения дворовой девушки легкого нрава.
В то свежее ноябрьское утро, когда и произошли описываемые события, он кликнул своих Полкана с Трезором, простите, Фидо и Азора, и отправился в поля на голубиную охоту.
Голодная земля чавкала под его ногами, с каждым третьим шагом норовя поглотить, если не самого барона, то хотя бы его сапог. Вдобавок ко всему, собаки, не приученные к охоте на голубей, распугивали добычу. Невзирая на все возраставшее раздражение, на котором мне хотелось бы особо задержать, как свое, так и ваше внимание, барон Б. продолжал упорно преследовать намеченную и разлетавшуюся в разные стороны цель, пока не наткнулся на горевший спелыми ягодами малиновый куст, выросший невесть откуда в овраге. Мне нелегко представить себе знакомство молодого помещика с каждым малинником в округе, однако ноябрьская малина и сама по себе представляется мне явлением ненормативным. Хотя знакомство мое с родной природой Калабрии и оставляет желать лучшего, все же возьму на себя смелость предположить, что нищее калабрийское крестьянство вкупе с голодными неотстрелянными голубями не оставили бы малинник полыхать среди сжатых полей. Тем не менее, подобные соображения не озаботили молодого барона, и он утолил свою жажду ягодами с подозрительного куста. С этого-то момента началось острое и кратковременное помешательство, приведшее барона к просветлению, а убийцу исчезнувшей Клары – в исправительное заведение, где и встретил его в 1865 году рассказчик, с которым он поделился историей убийства. Раздвоение личности дошло в бароне Б., порабощенном духом убиенной девы, до закономерного апофеоза в сцене с зеркалом:
Неподалеку находилось зеркало, и он бросился к нему взглянуть на себя. Как странно! Он более не был собой, или, по крайней мере, отчетливо видя там свой собственный отраженный образ, он воспринимал его, как образ другого; он видел два образа в одном. Сквозь прозрачную оболочку его тела просвечивало второе изображение, чьи контуры были дымчаты, подвижны, знакомы. И это казалось ему совершенно естественным, поскольку он знал, что это единство содержит в себе двоих, что он был не одним, но двумя в одно и то же время.
Не так ли и мне случается, глянув походя в зеркало, застать там себя и свою мать одновременно. Ждет ли она, как и при жизни, что я опознаю в себе ее убийцу или заходит на огонек к неудачному дитяте, мне неизвестно.
Барона Б. спасли рвотным и изрядной клизмой, тело Клары удостоилось христианского погребения, убийца отсидел положенные двенадцать лет, рассказ Таркетти был написан в 1869 году.
В 1869 году, 25 марта, Иджинио Пьетро Теодоро Таркетти умер в возрасте двадцати девяти лет от роду. В свидетельстве о рождении первое имя было исправлено от руки: Иджино. Однако впоследствие он предпочел ошибочный вариант, добавив к нему имя любимого писателя Уго Фосколо (настоящим, как любят писать биографы, именем которого было Никколо). Иджинио Уго Таркетти по собственной воле избрал себе имя, начинающееся с чреватой бедами гласной. «Буква У», так назывался первый прочитанный мною рассказ Таркетти. Даже не прочитанный, но раскрытый и мгновенно зацепивший мое внимание. Я не раз предавался унылому созерцанию У, уподобляясь убогому узнику рассказа.
Убить У! Ужели ум, ужели ученость узнают, угадают, узрят убежище, где угнездилась, угол, где укоренилась убийственная, уголовная уникальность У. Увечная, увядшая, усохшая ее козья ножка удручала меня своей устремленностью к увиливанию угрем, ужом, удавом, удавкой и угарный углекислый угасающий уговор угодливость уголья угробить угроза угрызения угрюмый удалить удар ущемить ущерб уязвимый участь ухудшение ухищрение уховертка ухмылка ути-ути утихомирить умора утлый утес утроба утруждаться утро утюг удой ущелье ужас указка уроки учительница ученик учебник учет утиль усушка утруска упокоевать…умоляю, не напоминайте мне о том, что латинская U и русская У суть разные гласные. Между нами нет разногласия в этом вопросе. Я в курсе. Иджинио Уго Таркетти уловил меня на удочку умалишенного убийцы, умершего в сумасшедшем доме в Милане 11 сентября 1865 года.
Прочитав Таркетти я понял, что придет день, когда я смогу написать свою книгу. Прочитал Таркетти и попался. Короткие, разочаровывающие своей будничностью истории, аккуратность изложения, фактическая точность. Случаи. Случайности небытия.
Первой его новеллой стал перевод «Смертного бессмертного» Мэри Шелли, изданный им в том же 1865 году под своим именем под титлом «Бессмертный смертный (с английского)».
Свою первую и, надеюсь, последнюю книгу я пытаюсь расположить на слабо отражающей пошарпанной плоскости, пролегающей между моей жизнью и чужой литературой. «Чужое – мое сокровище». Станет ли мое – чужим сокровищем, предпочтительней не задумываться.
Я собирался писать о любви. О нескольких людях. О двух городах. Я надеялся в чем-то разобраться, что-то понять. Но кажется, я уже устал всматриваться в их черты, проступающие сквозь мое отражение. Прежде я любил кривляться перед зеркалом, доходя в ужимках до состояния отстраненного, головокружительного отвращения. Подобное чувство охватывало меня долгие годы и при чтении так называемой исповедальной прозы. Когда, двадцать лет тому назад, я написал «Талантливая поэтесса стирала чулок», то извивался от умственной тошноты. Значит ли это, что теперь, почти избавившись от корчей воображения, я причиняю те же муки своему нечаянному читателю? Должно ли это меня заботить? Должно ли заботить человека с трудом открывающего рот, чтобы назвать имя своего убийцы, неблагозвучие раздавшегося хрипа? Назвала ли она мое имя в пустой, обветшавшей за годы моего отсутствия квартире, перед тем, как началась рвота и наступила смерть? Через десять дней я должен был приехать после тринадцатилетнего отсутствия. Я звонил ей в день смерти, никто не взял трубку. Наверное, многим знакома опустошенность, выпотрошенность зуммера в доме, где некому подойти к телефону. Поверьте мне, есть и другая гулкость.
Документы уже проходили все требуемые инстанции, я не знал и не хотел знать, можно ли что-то изменить, мне сказали, что уже поздно, и я не настаивал. Кремация прошла без меня. Я приехал через десять дней, как и предполагалось.
На поездку домой было несколько часов. Домом я называю любое место, где мне предстоит переночевать. Так сложилось, после того, как в 17 лет я ушел из этого дома. Я поднялся этажом выше, взял у соседки ключи. Их было больше, чем прежде, за время моего отсутствия лестничную площадку перегородили и закрыли на два засова. И все же ключей не хватило. Я долго отказывался верить очевидному: замков на двери было больше, чем ключей в связке. Снова помчался к соседке, она уверяла, что дала мне все ключи, оставленные ей родственниками после похорон. Позвонил знакомым, у которых хранилась вторая связка. Договорился о встрече на полпути, встретился и вернулся.
Собрал несколько ненужных мне книг и предметов, которые позже, в оставшиеся до отъезда полтора дня рассовывал по немногочисленным знакомым. Пооткрывал все ящики: два в серванте, четыре в тумбе из коридора, два на кухне. Нашел клеенчатую бирку на марлевой тесемке, которую привязывали мне на руку в роддоме, выбросил ее в помойное ведро, схватил связку собственных писем, школьные и олимпиадные грамоты, вырезки из газеты «Ленинские искры». Все это подлежало уничтожению. С идиотской ухмылкой перечитал одну из двух своих газетных публикаций – ответ ученика 7-го Б класса на вопрос о круге чтения. Помнится, ученик 7-го Б класса написал что-то о невозможности объять необъятное, о чем в заметке подписанной его именем не было ни слова. Цензура. Дома тоже была цензура. На нее иногда жаловался отец перед тем, как его окончательно выставили из дома. Обычное дело.
Времени почти не оставалось, я побросал в сумку какие-то лекарства из холодильника. Некоторые из них мне пригодились, запасы валидола служат и до сих пор. Задвинул ящики. Во втором сверху ящике коридорной тумбы стеклом вниз лежало старое мамино зеркало. Толстое, граненое, с деревянным исподом, проволочной ножкой и черными проплешинами. Мама подносила это зеркало к затылку, стоя перед другим, поясным в прихожей, и придирчиво оглядывая свою прическу.
Его полагалось всегда класть стеклом вниз. Если не соблюсти это правило, муж должен был непременно бросить.
Перед тем как уйти, я постучал ключами по зеркалу у вешалки, по пластику вешалки, по стенке в розоватых обоях, по внутренней двери, по двум английским замкам, по лбу. Когда-то это музыкальное путешествие начиналось утром на кухне, после завтрака, когда зажав между большим и указательным тщательно облизанную после яйца всмятку чайную ложку, я начинал обход квартиры, заканчивавшийся в коридоре перед поясным зеркалом. Долгие годы я считал его паясным. «Не паясничай перед зеркалом!» — говорила мама.

Талантливая поэтесса стояла перед зеркалом и хлестала себя по щекам. Это не были голливудские пощечины, это было истязание плоти. Нет, она не испытывала к себе чувства ненависти. По крайней мере, в данный момент, она его не испытывала. Хотя, конечно, случалось. Нередко. По крайней мере, так ей хотелось думать. «Нередко чувство саморазрушительной ненависти захлестывало ее с головой», — любила она подумать о себе. Но не сейчас. Сейчас ее отношение к себе можно было бы определить как довольство собой. Самодовольство. В некотором роде, самоудовлетворенность. Да, она занималась самоудовлетворением, отвешивая себе полноценные пощечины. Ей хотелось заняться самобичеванием и вериг, так же точно, как ей хотелось варенья, а после – с еще липкой от варенья ложкой – чего-то иного. Слово аутоэротизм было ей неизвестно, слово мазохизм пугало, не меньше, чем слово садизм. Однако ей нравилось прижиматься к раскаленному змеевику ванной, а потом проводить по обожженному телу кубиком льда или вытащенной только что из морозилки рыбьей головой, которую мама предназначала соседской кошке. Контрастный душ ей нравился тоже. Вообще, ей многое нравилось в жизни, не нравившееся же ей в жизни было неисчислимо. Мысль о том, что она онанирует доставляла ей массу неприятных переживаний. Она не желала увязываться с ее представлениями о собственном предназначении. Ее предназначение состояло в творчестве и великой любви. Онанизм же был смертным грехом и неприличием. Его нужно было скрывать любой ценой от людей. От Бога его было не скрыть. Бог, решила Талантливая Поэтесса, простит. Она слышала это выражение от школьной нянечки тети Нины, когда та поливала Талантливую Поэтессу грязной водой своего красноречия, помавая шваброй и призывая в свидетели поэтессиных следов на линолеуме всякого проходящего. «Проститепожалста-большетакнебу», — монотонно бубнила Талантливая Поэтесса, тщетно надеясь еще успеть в столовую за булочкой с изюмом, на которую она каждый раз тратила свои, выдаваемые на обед, 14 копеек, всяк проходящий проходил, прибавляя свои следы к поэтессиным, а тетя Нина все продолжала разорятся. «Чужой труд не уважаешь, парень! Не уважаешь ты, парень, чужой труд! Труд чужой, парень, ты не уважаешь!» Наконец, исчерпав возможности своей импровизированной секвенции, она обратила внимание на стершиеся от повторения многократно пройденного следы поэтессиного прегрешения, и, пообещав непременно пожаловаться классной руководительнице, величественно отпустила грешницу с неутешительным напутствием «Бог простит!», доказав тем самым, что не вовсе глуха была к однозвучному подголоску «Проститепожалста-большетакнебу».
Талантливая поэтесса размахнулась и лихо съездила себе сперва по правой щеке правой ладонью, а потом и по левой – левой. Она уже почти не промахивалась и даже не морщилась. Ей нравилось хлестать себя по щекам, само звучание фразы «Талантливая поэтесса хлестала себя по щекам» доставляло ей ни с чем не сравнимое наслаждение. «Верба-хлест! Бьет до слез!» вспомнилось ей вычитанное из какой-то книжки и то, как на даче она сражалась с Алешей Размышляевым на пучках тимофеевки. В Алешу она была влюблена лета три подряд по меньшей мере. В пылу сражения они на два голоса распевали «Верба-хлест! Бьет до слез!», пока у Алеши не брызнуло внезапно из глаз. «Ты что, спятил?» — спросил он с обидой у зашедшейся в воинственном экстазе и оттого ничего не понимавшей Талантливой поэтессы, еще несколько раз повторившей свое вербное заклинание, и пошел домой. «Курочка или петушок?» спросила свой поредевший веник тимофеевки Талантливая поэтесса и, получив невразумительный ответ, побрела восвояси. Восвоясях ее встречало ожиданное разочарование. Хозяин дачи, дядя Костя, затопил печку и нагрел воду. Талантливая поэтесса знала об этом с самого утра, однако с утра ей еще ничто не мешало надеяться на отмену приговора. Теперь же надеяться было не на что. Дедушка уже собрал чистое белье, мыльницу, мочалку, два махровых полотенца и поджидал на короткой тропинке к душевой. Они прошли мимо грядок с морковкой и огурцами, обогнули душевую, зашли в нее и начали раздеваться. Дедушка аккуратно сложил свои чесучовые светлые брюки на лавке в предбаннике, повесил на торчавший из стены крюк рубашку и сменную сеточку, заменявшую ему майку, и остался в трусах. «Тело должно дышать», — услышала Талантливая поэтесса и испугалась живости слуховых своих галлюцинаций. Впрочем, она столько раз слышала эту фразу, стоило ли удивляться, что фраза обрела свое второе, независимое от тела, ее произносившего, существование. Фраза эта повторялась, как правило, в защиту сеточек от сторонников маек. Талантливая поэтесса начала медленно стягивать трусы. Отсутствие симметрии в их с дедушкой облачениях всегда вызывало в ней чувство неловкости и неприязни. Она стягивала трусы и пристально смотрела при этом в латунную печную заслонку. В латунной заслонке что-то медленно переливалось, однако ничего путного видно не было. «Жаль, — подумала Талантливая поэтесса, — отражающая поверхность непременно должна отражать, иначе, что же за отражающая поверхность?» Может, она отражает натиск отражений? Не даром ведь, латунь. Латы. Латынь. Veni, vidi, vici. Sic transit gloria mundi. Ave cesar — как там дальше – идущие на смерть приветствуют тебя. Вьется в тесной печурке огонь. Бьется в честной дочурке дюгонь. Если бы она могла разглядеть что-нибудь там, в этой латунной заслонке, если бы хоть одна саламандра выскочила из своего золотого печного горшка и отразилась в сияющей счастьем раскаленной поверхности, что бы случилось тогда? О чем бы она попросила у отраженной, о чем – у отразившей? Чтобы ничего этого не было? Этой дачи, этой дочки, этой душевой, этого дедушки? Или все же не стоит размениваться на пустяки, забиться в угол, забыться, забыть, забить, а если уж просить, так о главном. Простить. Петь и быть. О творчестве и великой любви.

З.Жуховицкий: АРТ-ПРОГРАММА ПИГУА ДЕ ШАПОНО ИЛИ СТАРЫЙ НОВЫЙ ЦИРК

In ДВОЕТОЧИЕ: 11 on 24.07.2010 at 00:23

Чего только не нароешь на книжных развалах – и незаслуженно забытого, и вполне заслуженно.

Как-то подвернулась мне под руку иллюстрированная Натаном Альтманом романтическая повесть Леонида Ильича Борисова «Волшебник из Гель-Гью», впервые опубликованная в 1944 году и переизданная ленинградским отделением «Художественной литературы» в 1971. Она представляет собой фрагмент абсолютно вымышленной биографии Александра Степановича Грина накануне Первой мировой войны.

Что до содержания, то, кроме сочных картин жизни разлагающейся петербургской богемы, полного набора романтических бредней, призванных, естественно, отразить творческий мир великого писателя, и пейзажей достославного города на Неве, читатель может обнаружить там изрядную дозу антитевтонских настроений, вполне понятных в контексте военной эпохи, но трогательно-смешных в контексте запоздалого немецкого романтизма Леонида Илича.

Но вовсе не об этой, по-своему курьезной, но лишенной проблесков подлинного таланта, книжке собираюсь я рассуждать. Нет, мой интерес сосредоточен на герое борисовской повести и на одном из его ранних рассказов, на который, похоже, никто не обратил внимания.

Александра Грина часто обвиняли в отрыве от реальности, отдавая дань чувствам добрым, которые он, несмотря на целый ряд идеалистических заблуждений, лирой пробуждал. Только по прошествии многих десятилетий начинают, наконец, вырисовываться контуры той реальности, о которой так точно и отнюдь не прекраснодушно писал этот отщепенец в народной семье.

Не ограничивайтесь просмотром популярного фильма «Господин оформитель», перечтите, например, «Серый автомобиль». Или «Загадку предвиденной смерти», наглядно демонстрирующую механизм самоуничтожения высокоразвитых индивидуальных и социальных организмов. Или «Фанданго». Список гриновских рассказов, чей смысл делается очевидным только в нашу, лишенную иллюзий двадцатого века, эпоху, можно продолжать и продолжать.

Грин еще при жизни начал становиться объектом самых причудливых и оторванных от реальности легенд. Шире всех прочих распространена та, что приписывает ему убийство английского капитана, сундуком с рукописями которого он завладел. Уже в новелле «Приключения Гинча» (1912) писатель не преминул пройтись по поводу сразу трех версий своего темного прошлого:

«Мне оставалось лишь подойти к нему (к герою новеллы Лебедеву, от лица которого в дальнейшем ведется повествование. — 3.Ж.), но в этот момент окровавленный призрак английского капитана занял один из столиков, грозя мне пальцем, унизанным индийскими брильянтами. Я немного смутился, однако наличие прозрачной, как хрусталь, совести дало мне силу презреть угрожающее видение и даже снисходительно улыбнуться. Некоторое время еще пытались задержать меня несчастный старик, путешествовавший из Галича в Кострому, и начальник сибирской каторжной тюрьмы; я с силой оттолкнул их, прошел твердыми шагами нужное расстояние и сказал:
— Я пишу, моя фамилия — …н, а ваша?
Вся эта история принадлежит перу Лебедева, а не английского капитана».

В третьем номере рукодельного иерусалимского журнала «ИО» за 1994 год было опубликовано задиристое анонимное эссе «Подлинная история Робинзона Крузо или Остров Рено (написано им самим)», в котором автор от лица моряка из Йорка заявлял свои права на этот украденный русским беллетристом сундук с рукописями. Ибо рассказ Грина «Остров Рено», впервые увидевший свет в №6 1909 года «Нового журнала для всех», по его мнению, является подлинной, лишенной примирения с буржуазной трясиной, развязкой искаженной Даниэлем Дефо истории.

Легенда об иностранном происхождении текстов Грина вполне объяснима и симптоматична. Ведь если Шолохов и не является автором «Тихого Дона», то это, в конце концов, в концепции русской литературы ничего не меняет. Кому какое дело, если один казак у другого, старшего по чину, великий нобелевский неудобочитаемый роман украл? А вот рассказы Грина русский писатель, сколько он свою собственную фамилию ни переиначивай, хоть в Бен-Гуриона трансформируй, написать не мог никогда, ибо они не имеют корней в русской литературной традиции.

Традиция, однако, материя трудноуловимая и расплывчатая, имеющая к тому же тенденцию двунаправленного развития. Так, например, поверхностно-романтическое восприятие самого Александра Степановича и его творчества породило некую мини-традицию советской «филогринистики», прекраснодушной залипухи, милой сердцу тех, кого судьба позвала в дорогу, подсадила к походному костерку э-эх да с бардовской песней. И традиция эта, как ни верти и сколько над ней ни потешайся, шла вразрез с господствовавшим повсюду соцреализмом, предлагая алые паруса взамен красному знамени. В процессе чтения «Волшебника из Гель-Гью» меня ни на минуту не оставляла мысль о том, какое, должно быть, редкое наслаждение доставляла она прибитым советской литературой читателям-современникам. Это была даже не мысль, но подлинное ощущение чужого эстетического переживания или, возможно, своего собственного, оставшегося где-то в юности туманной, на ином историческом витке.

А теперь давайте посмотрим, что там у раннего Александра Степановича происходит на самом деле.

Если вы, подобно лучшей, талантливейшей части нашей гуманитарной интеллигенции, озадачены современной культурной ситуацией, о необходимости которой говорили так много, что она совершилась, или, несмотря на искреннейшее желание и отсутствие шор и предубеждений, что-то не въезжаете в искусство XXI века, мой вам совет: обратитесь к рассказу Грина — «Новый цирк», со дня публикации которого в № 47 «Синего журнала» прошло девяносто пять лет. Сегодня, как и всегда, после большой дозы отечественного и международного up-to-date-art, он вспомнился мне со всей отчетливостью.

Начало этого коротенького, на пять страничек, эпохального рассказика как нельзя более передает ощущение, знакомое всякому непрошеному пришельцу из высокоразвитой гуманистической культуры, очутившемуся среди варваров-гуманоидов:

«Я выпросил три копейки, но, поскользнувшись, потерял их перед дверями пекарни, где намеревался купить горячего хлеба. Это меня взбесило. Как ни искал я проклятую монету — она и не думала показываться мне на глаза. Я промочил, ползая под дождем, колени, наконец встал, оглядываясь, но улица была почти пуста, и надежда на новую подачку таяла русским воском, что употребляется для гаданий.

Два месяца бродил я по этому грязному Петербургу, без места и крова, питаясь буквально милостыней. Сегодня мне с утра не везло. Добрый русский боярин, осчастлививший меня медной монетой, давно скрылся, спеша, конечно, в теплую «изба», где красивая «молодка» ждала его уже, без сомнения, с жирным «щи». Других бояр не было видно вокруг, и я горевал, пока не увидел человека столь странно одетого, что, не будь я голоден, я убежал бы в первые попавшиеся ворота».

Герой повествования, конечно же, дитя Средиземноморья, колыбели современной цивилизации. Зовут его соответственно — Альдо Путано. Желающие могут примерить на него штаны нового репатрианта из бывшего, казавшегося нерушимым, союза художников или, скажем, кинематографистов. Главное, однако, состоит вовсе не в географии, а в конце истории. Альдо — пришелец из классической культуры, человек духа и воздуха, Эрколе Бамбуччи, Бонаротти, несовместный со злодейством, Моцарт-бог-и-сам-того-не-знаешь, итальянец-импровизатор, Верховенский, Паниковский, Тартарен, Пьер Безухов, monsieur L’Abbe -француз убогой, Лепорелло, Младенец-Христос, короче говоря, любой из представителей умирающей фаустовской цивилизации.

«- Профессия?
— Но что такое профессия? Я умею все делать. В прошлом году я служил у драгомана в лакеях, а в этом рассчитываю быть чем угодно, вплоть до министра. Беструдие же я порицаю».

И вот этого-то последыша гуманизма нанимает на работу в цирке некое нелепое существо со свиным рылом, на длинненьких и тонких ножках, обутых в галоши № 15, в совиных очках, цилиндре вышиною втрое более обыкновенных и короткой шубе-бочке. Не вызывает сомнения, что это поганое чучело является своего рода законодателем самоновейших художественных мод в апокалиптическую эпоху. Назвавший себя, по-цирковому эвфемистично, Пигуа де Шапоно, он совмещает в себе и теоретика, и практика культуры, в самом широком смысле этого слова: от философии до шоу-бизнеса.

Что же, собственно, представляет собой его «Цирк пресыщенных»? Современники скорее всего видели в нем не более чем гиперболизированный вертеп декадентов, где нанюхавшейся кокаина богатой и развращенной публике предлагались пощечины, истерики и другие аттракционы.
Но все отнюдь не так просто. Обратите внимание на первый же номер этой грандиозной программы:

«- Вот, — сказал патрон, указывая на перепуганную собаку, — недрессированная собака.
Раздались аплодисменты.
— Собака эта замечательна тем, что она не дрессирована. Это простая собака. Если ее отпустить, она сейчас же убежит вон.
— Бесподобно! — сказал пшют из ближайшей ложи.
— В обыкновенных цирках, — патрон сел на песок, — все дрессированное. Мы гнушаемся этим. Вот, например, — крестьянин Фалалей Пробкин, неклоун. «Неклоун». Это его профессия. Вот — недрессированные корова и лошадь.
Кое-где блеснули монокли и лорнеты. Публика внимательно рассматривала странных животных и неклоуна».

Что же тут происходит? А происходит тут не что иное, как типичнейшая, выдержанная в духе мейнстрима наших дней художественная акция. Просвещенным ценителям, уже свыкшимся с мыслью о смерти искусства, демонстрируется его антитеза — неискусство. Место художника-авангардиста, рисующего гайками и пшеном Феофана Мухина, занимает нехудожник Фалалей Пробкин. В соседних цирках еще продолжают выступать по старинке скучные и никому не интересные мастера манежа — клоуны, иллюзионисты, акробаты и дрессированные животные. Но аутентичным героем новой культурной ситуации становится ничего не умеющий Фалалей и заурядные четвероногие.

Если до какого-то момента еще существовала иллюзия того, что интерес представляет самобытная личность художника, то с легкой руки духовного наставника Пигуа де Шапоно художественным объектом делается ничем-не-при-мечательность. Только он сам — куратор сего фестиваля искусств — еще не отказался от роли своей личности в постистории.

Сегодня такая картина представляется уже вполне типически-заурядной. В длинном ученом тексте, сопровождавшем проходившую пару лет назад в Музее Израиля групповую выставку молодых недарований, главный куратор израильского искусства Сарит Шапира настоятельно предостерегала зрителей против методологически неверной интенции искать в экспонировавшихся произведениях некие эстетические или политические высказывания. Этим она, конечно же, заметно облегчала участь нескольких зевак, которые в противном случае были бы обречены на заведомо бесплодные поиски если уж не слона, то хотя бы моськи художественного дерзания. Весьма сходный с этим принцип прослеживается без особого мозгового напряжения и в огромном большинстве других цирков.

Вот, например, выставка выпускников последних лет Парижской академии изящных искусств. Ее название — «Искусство вторично» — было по-французски лицемерно, ибо всякий искус отсутствовал, как и полагается. К тому же утверждение подобного рода требует постановки на первое место хоть чего-нибудь — природы, коей подражали греки, социума, коему служили и конструктивисты, и соцреалисты, или религии, коею украшали всё и все, кому не лень. Здесь же мы имеем дело с абсолютно самодостаточным неискусством ради неискусства. Не «анти», почтеннейшая публика, не вздумайте обольщаться, а попросту «не». А в получасе езды от Академии, в центре современного искусства в Шайо, можно было наблюдать ту же прогрессивную тенденцию в международном масштабе, при участии ведущих фалалеев всех стран. Ведущих фалалеев? Да разве это возможно?

Тут-то и зарыта недрессированная собака — теоретики способны на многое, но и они не всесильны. Как только неклоун попадает на арену, в нем немедленно просыпается пестовавшееся веками самосознание клоуна. В конце концов, даже ничего не уметь и ничего не выражать можно гораздо лучше, чем другие, и обижаться до слез, что на манеж вызвали не тебя, а другого неклоуна, который ни черта в своей профессии не смыслит. Что он о себе возомнил, этот Пигуа? Он построил свою систему на том, что незаменимых нет?! Скоро это чучело почувствует сей принцип на собственной шкуре! Оно еще горько взвоет…

О, неисправимость человеческого ego! Художником можешь ты не быть сколько угодно, но это не делает тебя счастливым бессловесным исполнителем в чужой игре. И тут патрон предлагает идеальный рецепт для всякого, кто «посмеет»:

«- Посоветую вам, для приобретения бессмертия, ворваться в какой-либо музей, отбить головы у Венер, облить пивом пару знаменитых картин да еще пару изрезать в лохмотья, и — бессмертие состряпано.
Но дома (если вы попадете домой) нужно написать мемуары, где вы признаетесь, что вы повесили киску и проглотили живого скворца».

Расчет точный. Ведь «посмеет» пока что далеко не каждый, да и изгадить даже один музейный экспонат — это вам отнюдь не раз плюнуть. Спросите у господина Александра Бренера, отсидевшего за это срок, он подтвердит. Но обратите внимание, Грин предложил мастерам искусств свой рецепт бессмертия в 1913 году, а французский художник-перформансист Пьер Пиночелли воспользовался им лишь 24 августа1993 года, то есть, восемь десятилетий спустя! В выставочном зале Карре дез Ар в Ниме использовал по назначению писсуар Марселя Дюшана, после чего разбил его молотком, торжественно открыв эпоху арт-вандализма. По его утверждению, первое было сделано ради того чтобы «воосстановить истинное значение» объекта, второе — в знак протеста против того, что «художественный рынок идет к чертям собачьим».

Ну а что же делать с публикой? Неклоуны и недрессированные собаки довольно скоро начинают ее утомлять, точно так же, как утомляли раньше Ботичелли, Бетховен, Арто, Мамин-Сибиряк, Фидий, Дюшан, Кейдж, Гомер и Кафка. И тут провидец Пигуа де Шапоно выставляет на обозрение пресыщенным подлинную боль и страдание художника. Для этого ему и потребовался такой гуманист прежней закалки, как Альдо Пугано. Весь трюк в том, как идеально совмещаются с прямым и безыскусным физическим воздействием прежние, освященные традицией формы выражения. Перформанс не обходится даже без некоторого заранее оговоренного сценария:

«- Альдо, — сказал патрон, — ты выйдешь на арену со мной. Когда я дерну тебя за волосы, кричи: Горе мне, горе».
— Да, маэстро.
— Громко кричи.
— Да, маэстро».

Фалалей Пробкин на его месте вопил бы что-нибудь нечленораздельное, бесформенное, как продукты вторичной культурной деятельности в жанре «нутряное». В подлинном же страдании представителя умирающей гуманистической цивилизации, напротив, всегда просматривается некая формальная красивость, способная, если субьект страдает от души, развлечь сонную аудиторию в тот критический момент, когда лицезрение неклоунов перестанет быть внове.

«В это время, косо поглядев в мою сторону, патрон схватил меня за волосы и вытащил на середину арены.
— Теперь, — сказал он, — чтобы вы не скучали, я буду щекотать нервы. Слушайте вы, негодяи!
Тут его пальцы крепко впились мне в затылок, и я пронзительно заорал:
— Горе мне, горе! […]
Публика неистовствовала. Гром одобрения заглушил мой жалобный вопль».

О, как часто слышал я хвалы «подлинной боли», «открытой ране» и «крику души» в противовес игре, из которой homo ludens и вырастил это самое искусство. И арт-директор Пигуа, между прочим, прекрасно понимает, что без игры любое зрелище безнадежно, что даже новый цирк завянет без небольшого вкрапления условности, без этого вычурного «горе мне, горе», среди подлинного, неподдельного страдания (нашего друга Путано в прежней жизни неоднократно жучили за формализм).

Неизбежный конец нового цирка — апокалиптический пожар:

«Проклиная Пигуа де Шапоно, от рук которого до сих пор щемило затылок, я отбежал в сторону от горящего здания и сел на тумбочку, рассматривая пожар.
Пулей вылетели из проходных дверей спасшиеся от огня зрители; остальные же, без сомнения, не успев обессмертить себя, скромно оканчивали жизнь внутри цирка. Мне это понравилось. В нашей бедной жизни так мало развлечений, что на пожар обыкновенно сбегаются целые кварталы, и Боже сохрани, чтобы я видел в толпе зрителей сочувствующее погорельцам лицо. Тупо, дико смотрит на пожар бессмысленная толпа, и я как ее сын мог ли смотреть иначе? Сначала я был действующим лицом, а теперь стал зрителем».

Финал, позволю себе заметить, совершенно гениальный, наглядно демонстрирующий современное нам, но отнюдь не автору, стирание границ между субъектом и объектом культуры, вернее, чередование ролей в эпоху закатившегося куда-то постмодернизма. Здесь же прямо подсказан выход из затруднительного положения, в котором оказываются представители гуманитарной интеллигенции в процессе раздувания очередного мирового пожара на горе либерально настроенной буржуазии.

Елена Сунцова: ПО МОТИВАМ КНИГИ КЭНДЕС БУШНЕЛЛ

In ДВОЕТОЧИЕ: 11 on 24.07.2010 at 00:20

1
Сара Джессика Паркер в автомобиле
синем горячем автомобиле летнем
Сара Джессика кокетничает с блондином
думает о брюнете
поднимает тугую бровь
торопится к косметологу
Киношный Нью-Йорк-второй
обнимает её и пристраивается сзади
В шорохе декораций вторая Сара
пьёт остывающий американо, курит,
чтоб не простыть, перевязывает шарфом
горло. Ей навстречу выходит Шэрон,
Шэрон выходит к ней из автомобиля,
Шэрон и Сара-вторая сидят безмолвно.
Волосы Шэрон треплет киношный ветер.

2
Жить заурядной семейной, типа
той, что живут О. с Н.,
жизнью: О. утром, вернувшись, выгуливает ретривера,
Н. не был дома первые сутки. Ездить
в Ригу с любовником (это никто не знает,
шепчет О.). Быть оживлённым Н.,
что с интересом помешивает соус
для баклажанов. О., между тем, отметит:
в Венгрии, где я пишу PhD, вот эти
самые баклажаны зовут «закуска».
Именно так, а в Италии, — Н. подхватит, —
это же самое блюдо зовут «оргазмо»,
наша любовь, Наф-Нафик, давно пиф-пафик,
ну, вот и пофиг.

3
Анна Петровна Керн надевает майку
«Русская Литература Прикольней Секса»,
радуется: получилось поехать в отпуск.
Весело Анне, не больно, не больно, весело,
всё только начинается, с Божьей помощью
всё обойдётся, всё хорошо закончится.
Анна бредёт одна по дороге пыльной,
видит: луна закатилась, как шар для боулинга,
как за несбитые кегли, за кипарисы,
чувствует трепет моря, снимает майку,
погружается в ночь по горло.

Елена Новикова: БАЦИЛЛА ЧЕЛОВЕЧНОСТИ

In ДВОЕТОЧИЕ: 11 on 24.07.2010 at 00:17


Рид Грачев «Ничей брат»: Рассказы и эссе. — М.: Слово/Slovo, 1994

Не то, чтоб уж совсем забыли. То здесь, то там, просвистит дыханье ноябрьского ветра — Рид. И новый читатель, зараженный бациллой человечности, начинает бредить Ридом Грачевым, стучаться во все двери и спрашивать — а что о нем правда? а где прочитать?

В книге «Ничей брат», как пишут составители, издано все, что удалось собрать. Но этой книги нет ни в одном магазине. В интернете первая ее часть появилась относительно недавно, в библиотеке Александра Белоусенко, но нужно знать… Миллионы людей, которым он нужен до зарезу — не знают.

Человек-легенда Питера шестидесятых, близнец-антипод из повести Виктора Сосноры «День Будды», это ему, Риду Грачеву, написал охранную грамоту Иосиф Бродский: «Ибо Рид Вите — лучший литератор российский нашего времени — и временем этим и людьми нашего времени вконец измучен». О нем писали Андрей Битов, Александр Кушнер, Борис Иванов, Андрей Арьев, Яков Гордин. Несмотря на все «ордена» Рид Грачев в литературе живет почти тенью, знаком посвященных, практически не выезжая за пределы города-фантома Санкт-Петербурга.

О чем эта книга?

Кто не знает первого предательства? Вот и с девочкой Наткой, героиней рассказа «Одно лето» это случилось…

Ничего не понимает Натка. Было солнышко, клубника. Ведь было! И горох Сенька для нее рвал. «Ты, Натка, самая красивая».
Ничего не понимает Натка, и от этого текут у нее крупные слезинки. Солоно во рту и горько.
Побежала Натка в спальню — хорошо, что нет никого, — бросилась на кровать и заплакала, и заплакала, в подушку уткнулась. Теплая подушка, мягкая. Плотная. И там, где капают горькие Наткины слезы, наволочка становится холодной и твердой.

А это из рассказа «Зуб болит»:

— Кому ты в лесу пожалуешься? — неожиданно громко кричит ему вслед Толька.
Кричит он от удивления. Он все ждал, что Павел скажет ему что-то очень важное, после чего Тольке легче станет жить на белом свете. Не зря же так необыкновенно много рассказывал он Павлу о себе, не зря же Павел так внимательно слушал его.

В книге «Ничей брат» опубликованы эссе Рида Грачева, вот некоторые названия:

Настоящий современный писатель
Почему искусство не спасает мир
Значащее отсутствие
Интеллигенции больше нет
Понимание и творчество
Значит, умирать?
Присутствие духа

Заголовки, только заголовки — это уже мантры, последовательность которых и заявила тот сценарий судьбы, который в конечном счете привел писателя к гибели. Сначала болезнь, долгие годы молчания…

Выбитый зуб — это пример значащего отсутствия. Причем это не формальный пример: убитый мудрец — это тоже пример значащего отсутствия. И убитый отец, и убитая мать. И убитый ребенок. И вырубленный лес, и пересохшая река.

Это не вопрос познания, а вопрос совести.

Пока на земле есть люди, для которых существует «вопрос совести» — книга Рида Грачева необходима.

С этой книгой жить больнее.
И это хорошо.