:

Archive for 2021|Yearly archive page

Йоэль Регев: НАШ САД

In АНТОЛОГИЯ:2000 on 11.07.2021 at 15:26
это
ему
ясно
вышло
ещё
а за то вышло
что ногти стричь
не хотел
корабль
не строил
это ему
поделом дала
полная луна — хорёк
"вот тебе домашнего
задания
пригоршню
в подол
угольков"
живой уголок
за волосы волокут
по щекам хлещут
луна
смотрит в окошко кто 
сильнее твоего 
бритого платья а на 
нём — волоски прийдут старшие 
братья поедем 
кататься в парке на 
колесе защемят руки-
ноги горячими 
щипцами в парке на 
колесе
прийдут страшные сёстры подымут юбки
выйдут на крыльцо
"эй прохожие —  
мы на кого похожие?"
а кто приглянется —  
с тем поедем кататься
в парке на хорьке
кататься в парке
на колесе
живой уголок
ночью
да ты красавица
хорёк в углу
мы с тобой катаемся
в парке на колесе
руками хватаемся
крепче прижимаемся
пойдут младшие братья
задёрнут зелёные шторы
ревут ревмя штормы
бури будут
но корабль
из ногтей мёртвых
плывёт-плывёт
из наших ногтей
плывёт-плывёт
по снегу-по полю
плывёт-плывёт
лёд крошится-трещит
а лес растёт-молчит
а небо расколется-зазвенит
приплывёт прямо в парк
к колесу
колесо вертится-скрипит
а хорёк грызёт-грызёт
ой, страшные братья,
ой, страшные сёстры
ой, помогите, не хочу, не могу,
ой, нету больше силы!
так ему было
а за то и было
что ногти не стриг
корабль мёртвых не строил 
время прошлый сапог 
заключено в
молчании
(то есть скрывающийся метафизический соловей дважды в день
он клюёт глаза
непослушным детям
у монастырской ограды)
время прошедший
сапог
заключено
в молчании
прозрачные
детские тела
стеклянный корабль
матовые кубики льда
их глаза
покраснели от Божьего гнева
но уже
сломана ось
проглядывающих законов
как всё спутано
для них
или статуи
обрубленных рук
в лесу говорящих деревьев
или плюшевого медведя 
начертательная геометрия
но уже
время прошедший сапог 
пришло к стеклянным детям 
погасли
слюдяные колокольчики 
сломанных законов
у них над головой
мама далеко
мама ускакала
на деревянной лошадке
убить Марселя Пруста
в темноте
звенят колокольчики
хрустит стекло летит соловей 
потому что время — 
прочный сапог молчания.

она подглядывала
в щели
ущербной 
луны
она двигалась 
под землёй

сто миль на запад это
Солт-Лейк сити
имени
вечного сходства 
неизвестных имён
это берег слоновой кости 
Катя Маркина
из младшей группы
все женщины
описалась прямо в постель
а чёрные люди
ходят совсем без одежды
все женщины
все женщины
с которых я
снимал трусы
становятся чёрными
как розы в Каирских садах 
когда они раскрываются 
навстречу солнцу 
подземного движения
так ненавидеть
всегда
крупная белая соль
так и стоять на ветру
пять миль к Западу
но с самого детства
она смотрела в щель 
я сказал ей "двигайся под землёй"
в мире слишком узко
ты заслонила мне небо
ты заслонила мне землю
женщин
с которыми я спал —  
их кожа нежна
как дыхание
Изиды
их почки
полные крупной белой солью 
нераспустившиеся листья
чёрной весны
и лопаются
навстречу

майскому солнцу
плавно покачивая бёдрами 
отпечаток резинки
на узкой набережной
это Москва Москва Москва 
Воронеж
ворон
нож
босые ноги
на полоске песка
но отчего
на берегу Солёного озера
пушечные ядра
разрушили все
фортификационные укрепления
в самые глубокие дни
она заглядывает
через щели луны
слишком узко
слишком слишком узко
прямо в постель
неправда 
что все 
женщины



это одна
и та же
женщина













это 
две
разные
женщины



неразличимо
похожие
друг на
друга






















Солт
Лейк 
Сити


Так она и попала в наш детский сад. У нас детский сад не простой, а специальный — для мёртвых детей. А её к нам взяли воспитательницей.
Нам иногда кажется, что мы не совсем дети. Смерть всё-таки многому учит. Но наш детский сад — это последний причал, обетованный для нас, потому что здесь все предметы навсегда остаются на своих местах. Она не просто так к нам пришла — к нам так просто не приходят. Она принесла хорька.
И мы, когда её увидели, стали спорить — брать её или не брать. Но я сразу её узнал. И задумал кое-что. Но никому не сказал. А вместо этого сказал, что хочу хорька. И её к нам взяли. А хорёк стал жить вместе со мной.
Мне с хорьком было хорошо. Потому что его боятся мыши. А у Катьки Маркиной мать — ведьма. И она, каждый вечер, когда никто не видит, выкалывает себе глаза шпилькой, и тогда её глаза превращаются в двух серых мышей. Эти мыши везде бегают и смотрят, как мальчики в туалете раздеваются. И Маркина всё видит. А когда хорёк со мной в туалете, они боятся и не забегают туда. И Маркина злится, а сделать ничего не может.
Ну, вот.
Хорёк, значит, живёт со мной, а она и начинает ко мне раз от разу заходить. Потому что скучает она без хорька. И так, слово за слово, подружились мы. То есть, это она так думает, что подружились. А я всё помню.
И однажды, — а было это в декабре, в декабре ненастном это было, в декабре сумеречном...
"Как тебя зовут?" — спросил я.
"Линор", — сказала она, застенчиво улыбаясь.
А на следующий день в песочнице ко мне подошли братья Одины. "Что это?" — спросили они, указывая на башню из песка.
"Башня", — отвечал я задумчиво.
"Нет, — сказали они. — Нет. Врёшь. — сказали они. — Это не башня. Это — пиписька".
И старший Один, прыгнув на башню, растоптал её ногами.
И я был бессилен. Что я мог сделать?
На следующий день её нашли мёртвой в кладовке. Все, кто умирал у нас в детском садике, умирали в кладовке. Её нашёл хорёк.
Она умерла молодой.

ВВЕДЕНИЕ В НЕОЭКЛЕКТИЧЕСКИЙ КАТЕХИЗИС

In 1995, :3, Uncategorized on 08.07.2021 at 22:46

Предварительные понятия

Вопрос. Что есть Неоэклектический Катехизис?

Ответ. Неоэклектический Катехизис есть наставление в Нео­эклектике, преподаваемое всякому неоэклектику для благоугождения Богу и спасения души.

В. Что значит слово Катехизис?

О. Катехизис, по переводу с греческого языка, значит Оглашение, изустное наставление; а по употреблению, сим именем означается первоначальное учение о Неоэклектике, всякому неоэклектику подобное.

Об Откровении Неоэклектическом

В. Откуда почерпается учение Неоэклектики?

О. Из Откровения Неоэклектического.

В. Что разумеется под именем Неоэклектического Откровения?

О. То, что сам Бог открыл человекам, дабы они могли право и спасительно веровать в Него, и достойно чтить Его.

В. Всем ли Человекам дал Бог такое Откровение?

О. Он дал оное для всех человеков, как для всех нужное и спасительное; но поелику не все человеки способны принять Откровение от Бога, то Он употребил особенных провозвестников Откровения Своего, которые передали оное всем человекам, желающим принять оное.

В. Почему не все человеки способны непосредственно принять Откровение от Бога?

О. По греховной нечистоте и немощи духа и тела.

В. Кто были провозвестники Неоэклектического Откровения?

О. Адам, Ной, Авраам приняли и проповедали начатки Неоэклектического Откровения; В полноте же и совершенстве принесла на землю Неоэклектическое Откровение Грезина Нега и распространила оное по вселенной чрез своих учеников.

В. Неужели человек не может иметь познания о Неоэклектике без особенного Неоэклектического Откровения?

О. Человек может познавать Неоэклектику из рассматривания сотворенных вещей; но сие познание бывает несовершенно и недостаточно и может служить только приготовлением к Неоэклектике, или некоторым пособием к познанию Неоэклектики из Неоэклектического Откровения.

О Неоэклектическом Предании и Неоэклектическом Писании

В. Каким образом Неоэклектическое Откровение распространяется между человеками?

О. Двумя способами: посредством Неоэклектического Предания и Неоэклектического Писания;

В. Что разумеется под именем Неоэклектического Предания?

О. Под именем Неоэклектического Предания разумеется то, когда истинные неоэклектики словом и примером передают один другому, и предки потомкам учение неоэклектики, Неоэклектический закон, таинство и священные обряды.

В. Есть ли верное хранилище Неоэклектического Предания?

О. Все истинные неоэклектики, соединенные священным преданием Неоэклектики и есть верное хранилище Неоэклектического Предания.

В. Что называется Неоэклектическим Писанием?

О. Книги, написанные Духом Неоэклектики чрез людей, называ­емых неоэклектиками. Обыкновенно сии книги называются сфорим.

В. Что значит слово: сфорим?

О. Слово сфорим есть еврейское. Оно означает: книги. Сим назва­нием выражается то, что неоэклектические книги4 преимущественно перед всеми достойны внимания.

О Неоэклектическом Писании в особенности

В. Когда написаны Неоэклектические Книги?

О. В разные времена. Одни прежде, а другие позже.

В. Сии два отделения неоэклектических Книг не имеют ли постоянных названий?

О. Имеют. Те Неоэклектические Книги, что написаны прежде называются Ветхими Книгами, а те, которые написаны после, Крепкими Книгами.

В. Сколько Ветхих Неоэклектических Книг?

О. 22, применяясь к тому, как их считают евреи на своем первоначальном языке.

В. Как же исчисляют Ветхие книги?

О. Следующим образом:

  1. Г.Д. Зингер, Н. 3ингер. О неоэклектике – «Обитаемый остров» №3, Иерусалим, 1991
  2. Г. Грезин. О неодантизме. – Слог, №2, Иерусалим, 1993.
  3. Исраэль Аарони, Дан Даор. Китайская кухня. Издательство «Модан», Тель-Авив, 1986.
  4. Золотые страницы. Издательство «Дапей заав», Иерусалим, 1995.
  5. Б. Бухбиндер. Юный переплетчик. Издательство «Сифрон». Тель-Авив, 1946.
  6. Весь Иерусалим. Иерусалим, 1923.
  7. Д. Дефо. Младший Рабинзахен – перевел на иврит Д. Замошец по нем. версии И. Кампе. Брацлав, 1924.
  8. Д. Дефо. История Рабинзахена – пер. на иврит Э. Блох по нем.версии И. Кампе. Варшава, 1949.
  9. Д. Дефо. Робинзон Крузо ж пер. на иврит И. Эртер и Ш. Р. Эйдельман (перевод утрачен и не издан).
  10. Д. Дефо. «Юдоль» – пер. на иврит И. Румш по нем. версии Ф.Рауха. Вильно, 1862.
  11. Ш. Л. Гордон. Робинзон на необитаемом острове (пьеса). Варшава, 1907.
  12. Д. Дефо «Робинзон Крузо» – пер. на иврит И. Гур-Гразовский (многочисленные издания).
  13. Д. Дефо «Жизнь моряка Робинзона Крузо и его странные и удивительные приключения». – пер. на иврит Цви Арад, 1961.
  14. Д. Дефо. «Робинзон Крузо» – пер. на иврит А. Бараш, Яффо, 1921.
  15. Д. Дефо. «Робинзон Крузо» – пер. на иврит А. Бирман,1965.
  16. Д. Дефо. «Робинзон Крузо», сокращенная обработка И. Авиона, 1946
  17. ———————————————И. Шеффера, 1955.
  18. ———————————————И. Скульского, 1956.
  19. ———————————————И. Бен-Пинхаса, 1962.
  20. ———————————————А.Римини, 1967.
  21. ———————————————А.Офека, 1970.
  22. ———————————————А.Карми, 1980.

В. Почему в сем исчислении Ветхих Неоэклектических книг упомянуты:

  1. Р. Гомес де ла Серна. «Великий Федор»
  2. Т. де Молина. «Толедские виллы»
  3. В. Мак-Наб. «Эсмеральда и ее Парандрус»
  4. Франциск Колумна. «Гипнэротомахия Полихила»
  5. Noveau Petit Larousse Illustre, Paris,1917
  6. ———————————————1952

О. Потому что их нет на еврейском языке.

В. Как раздельнее определить содержание Ветхих книг?

О. Их можно разделить на четыре следующие разряда:

  1. Книги законоположительные.
  2. Исторические, которые содержат преимущественно историю Нео­эклектики.
  3. Учительные, которые содержат учение Неоэклектики.
  4. Пророчества, которые содержат пророчество о будущем Нео­эклектики.

В. Какие Крепкие Книги Неоэклектики мы знаем?

О. Ныне мы знаем одну Крепкую Книгу Неоэклектики – сей Катехизис Неоэклектики.

Состав Катехизиса

В. Как представить катехизическое учение Неоэклектики в правильном составе?

О. Для сего можно принять за основное изречение Неги Грезиной, что все занятия Неоэклектика должны составлять сии три: эра (мера), одежда, Ли Бо.

Итак, для неоэклектика нужно:

Во-первых, учение об эре (о мере).

Во-вторых, учение об одежде.

В-третьих, учение о Ли Бо.

Об эре (о мере)

В. Что есть эра (мера)?

О. Эра есть эпоха, от которой начинают летосчисление, кон. (Мера есть способ определения количества по принятой единице. Мера вообще прилагается к протяжению и к пространству, а отвлеченно вообще предел, ино пора, срок).

В. Какие эры (меры) нам известны?

О. Мезозойская эра, палеозойская эра, эра коммунизма и эра неоэклектики (крайняя мера, полная мера, строгая мера и мера неоэклектики).

В. Когда наступила эра (исполнилась мера) неоэклектики?

О. В августе 1990 года.

В. Что было в начале эры (меры) неоэклектики?

О. В начале бо слово – неоэклектик.

В. Что значит слово неоэклектик?

О. Согласно словарю иностранных слов под редакцией И. В. Лехина, С.М. Локшиной, Ф. Н. Петрова и Л. С. Шаумяна, эклектик значит выбирающий (гр.эклектикос) – ученый, художник, политик и т.п. беспринципно сочетающий противоречивые, несовместимые взгляды.

Нео (гр. неос – новый) – первая составная часть сложных слов, соответствующая по значению слову «новый». Слово неоэклектик является принципиальным сочетанием слов эклектикос и неос. Причем неос соотносится со способом избрания, кое производится не из истории искусств, но из смутных отражений и преломлений оной в сознании неоэклектика.

В. По какому принципу сочтены слова неос и эклектикос?

О. По принципу: новое есть хорошо забытое старое. Руководствуясь оным принципом, мы возвращаемся к определению «Толкового словаря живого великорусского языка» В.Даля: эклектик, м.греч. кто не следует одному ученью, а избирает и согласует лучшее из многих.

В. Что определяет неоэклектика?

Ответ. Неоэклектика определяет свобода от необходимости быть чем-либо кроме самого себя, натягивая холст на спинку венского стула. Желание сказаться сильнее в нем желания сказать, и потому он сам свое слово, вернее – его гиматрия.

В. Что определяет эру (меру) Неоэклектики?

О. Эру (меру) Неоэклектики определяет свобода от необходимости быть чем-либо кроме самой себя.

В. Следует ли из сего, что все называющее себя Неоэклектикой истинно ею является?

О. Нет, ибо эра Неоэклектики породила также ересь Неоэклектики.

В. Что является ересью Неоэклектики?

О. Ересью Неоэклектики является учение Уго Ла Пьетра, утвержда­ющего в своей еретической книге «La casa neoeclettica» (Ente Fiere di Verona, Arsenale Editrice, Venezia, 1992): «Неоэклектика есть область экспериментирования, дизайнерский подход, а не стиль» и основывающего свое ложное учение на опытах исторических и радикальных эклектиков типа Дана Зингера и Луки Скачетти.

В. Почему Неоэклектика есть не дизайнерский подход, но стиль?

О. Ибо если верно, что стиль есть человек, и верно, что неоэклектик есть человек, значит верно и то, что неоэклектик есть стиль, а так как верно, что неоэклектик есть Неоэклектика, то верным является и то, что стиль есть Неоэклектика.

Об одежде

В. Что есть одежда?

О. Одежда есть облачение, сиречь, обольщение, существительное одежда происходит от глагола одеть подобно тому, как существительное надежда происходит от глагола надеть.

В. Что есть одежда неоэклектическая?

О. Неоэклектическая одежда есть обольщение неоэклектическое.

В. В чем состоит неоэклектическое обольщение?

О. В сих трех:

  • в единстве и борьбе основоположников;
  • в переходе качества в кажущееся;
  • в отражении отражений.

В. На чем зиждется неоэклектическое обольщение?

О. На приблизительности сознания.

В. Что есть приблизительность сознания?

О. Приблизительность сознания есть основной формообразующий принцип Неоэклектики, позволяющий приблизить постнеоэклектическую эру (меру).

О Ли Бо

В. Что есть Ли Бо?

О. Ли Бо есть либо Неоэклектики.

Гидеон Офрат: READY-MADE КУРАТОРА, ИЛИ ИЗРАИЛЬСКИЙ ПАВИЛЬОН НА ВЕНЕЦИАНСКОМ БИЕННАЛЕ

In 1995, :3 on 08.07.2021 at 21:59

В сфере культуры, наилучшей вещью, которую Израиль и еврейский народ должны были бы предложить, является КНИГА. Книга – это проходящая через все поколения вершина еврейско- израильской мудрости, духа и культуры. Книга – это великая тень, нависающая над израильским искусством, но собеседование с ней содержит в себе бесконечные возможности. Пространственной квин­тэссенцией еврейско-израильской книги является подвал Нацио­нальной Библиотеки, его хранилища и отделы, и зал манускриптов всех bibliotecas и источников – «Святая святых». Его совершенно бездонные глубинные недра вмещают сейфы Библиотеки.

Мы задумали осуществить «трансфер» некоторых из подвалов Национальной Библиотеки в израильский павильон на Биеннале. Гигантский экспонат «ready-made», представляющий гигантское духовное хранилище. Отдельно от воссоздания пространственных систем книжных полок, рукописных архивов, микрофильмовых аппаратов и компьютеров на столах, маленьких комнат, содержащих кипы на кипах книг, каталожных шкафов и пр. – живая кибернетическая связь будет установлена между павильоном в Венеции и подвалами Библиотеки в Иерусалиме. Дежурный библиотекарь будет принимать заказы посетителей на любой манускрипт, который они смогут изучить при помощи различных копирующих устройств. Израильский павильон – это некое «motto» всего венецианского проекта. Здесь, за громадным стеклом, сложены в огромные кипы книги – почти в точности дублируя подлинные подвалы в Иерусалимской Национальной Библиотеке. Но это «цитирование» единицы культуры содержит также дальнейшую библиотекоподобную цитату: из иерусалимских художественно­печатных мастерских мы привезли дополнительную культурную единицу, «каменную библиотеку», чьи деревянные полки содержат широкий выбор примерно тридцати старых литографских досок. Кроме книг и литографских досок в этой идеальной библиотеке появляется новый стиль печати: экраны видео демонстрируют рассказы, которые Давид Гроссман приготовил, чтобы выставить здесь. Печатные слова (в книгах) и образы (литографские доски), и электронные байты (мониторы) – три главные станции, излагающие уникальные двойственные отношения между словом и визуальным образом. Культурные единицы, перемещенные из своего первоначаль­ного контекста и перемешанные между собой, призваны трактовать главную тему Биеннале, «Identita e Alterita». Это «motto» находится в долгу перед Вальтером Биньямином, чей дух будет витать над израильским экспонатом в Венеции-95 – будь то «Культурная критика» Йегошуа Нойштейна или «Рассказчик» Ури Цайга.

Идеологический вызов: анализ отношений между вербальной и визуальной традициями. Йегошуа Нойштейн создаст двойственную среду вокруг стен павильона и внутри Библиотеки. Ури Цайг создаст пространство «мета-библиотеки» в прозрачном строении, которое должно быть возведено по соседству с павильоном. Давид Гроссман будет средствами текста реагировать на процесс писателя, принимающего вызов пластических искусств.

Три художника воспринимают Национальную Библиотеку как мудрость, гений и культуру, и, в то же время, как «силу» и историчес­кий авторитет; команда представит также индивидуальный отклик на Национальную Библиотеку. Библиотечные подвалы будут непрерывно функционировать как априорная средоносная данность и как источник громадной энергии, требующий реакции художников и одновременно активизирующий их.

Другими словами, Нойштейн, Цайг и Гроссман в подвалах Нацио­нальной Библиотеки – совместное приключение художников, писателя и куратора, занявших позицию в подвалах Национальной Библиотеки, чтобы принять вызов еврейско-израильского гения поколений. Впервые за много лет – попытка соприкосновения, здесь и сейчас, с духовными сферами культуры. Как искусство отвечает на культурный вызов подобного рода? Как мир отреагирует на подвалы Национальной Библиотеки через пятьдесят лет после Второй Мировой войны?

На предыдущем Биеннале мы экспонировали теплицу в качестве мирской Утопии. В этом году мы выдвигаем подвалы Национальной Библиотеки в качестве Утопии духа. Мы замыкаем круг.

ПЕРЕВОД С АНГЛИЙСКОГО: Некод Зингер

В. И. Горенштейн: РЕБЕ В ЛЕСУ

In 1995, :3 on 08.07.2021 at 20:50

Киносценарий

Участники: старый ребе, конь, пес, птица, природа, водитель и грузовик.

1.            На лесную поляну выезжает самосвал.

2.            В кабине рядом с водителем сидит старый раввин. Машина останавливается.

3.            Ребе выходит, подает знак и

4.            бросается ловить высыпающиеся из накренившегося кузова книги.

5.            Самосвал уезжает. Ребе вылезает из-под книг.

6.            Книги на траве – толстые еврейские книги в позолоченных сафьяновых переплетах со сложным расположением на странице текста и комментария.

7.            Ребе строит дом из книг, их между делом читая. Увлекшись чтением, забывает, где находится, дремлет над страницей, внезапно просыпается на закате, продолжает строительство, шуршит книгами в темноте.

8.            Утро. В поле – стога. Один из них – книжный.

9.            Внутри. Ребе достает из стенки книгу, в открывшееся окошко проливается свет на множество книжных корешков, лицо и руки ребе.

10.         В окошке появляется птичка. Посмотрела на ребе, чирикнула и улетела.

11.         Ребе смотрит в окошко ей вслед.

12.         В поле – стога, один из них – книжный, в окошке – старый ребе, смотрит на мир.

13.         В мире что-то беспокоит его, он проводит взглядом по корешкам книг, но не находит нужной. Смотрит в окошко.

14.         Ребе выходит из стога помолиться. Он вешает мизрах с изображением оленей и других зверей на дерево возле шалаша, пятясь, отходит на три шага, кланяется, как вдруг…

15.         …из лесу выскакивает собака и лаем загоняет ребе в шалаш.

16.         Ребе смотрит в окошко и видит большого улыбчивого доброго пса.

17.         Пес смотрит в окошко, приветливо взвизгивает и уходит, потягиваясь.

18.         Ребе осторожно выходит из укрытия.

19.         Ребе у мизраха, пятится на три шага, – как вдруг…

20.         …на него снова со свирепым лаем набрасывается тот же пес.

21.         Ребе в доме. Выглядывает.

22.         Пес добродушно улыбается и уходит, помахивая хвостом и потягиваясь.

23.         Ребе готовится к молитве в шалаше. Он накладывает тфилин, осторожно накидывает талит и собирается уже отступить на три шага – как вдруг слышит рычание…

24.         …пса, заглядывающего в окошко.

25.         Ребе моментально снимает молитвенные принадлежности и сидит, как пойманный школьник, кося взглядом в окно.

26.         Пес удаляется.

27.         Ребе глядит в окошко.

28.         В природе что-то происходит: подымается ветер, гнутся деревья, летят листья.

29.         На ребе падает жук.

30.         Шмель кружит вокруг старика.

31.         Ребе выходит из книг и видит лошадь, пасущуюся в поле.

32.         Он приближается к лошади, обходит ее, хочет заговорить и не решается. Наконец он восклицает: «Лошадь!»

33.         Лошадь сгоняет хвостом мух и возвращается к траве.

34.         Старик тоже обращается к земному покрову и видит там маленький и многообразный мир.

35.         Вечер. Лошадь пасется, ребе спит на траве.

36.         Утро. В шалаше. Ребе берет тфилин, и сразу в окошке появляется песья башка. Ребе делает невинный вид, словно собирался лишь переложить тфилин подальше, но пес хватает тфилин и талит и убегает с ними.

37.         Ребе издает вопль отчаяния и гонится за псом. Он бежит за ним по полю и сквозь кустарник, пока не перестает там и сям мелькать полосатый его талит.

38.         Ребе выносит из шалаша русскую и еврейскую Библии, открывает их и читает двумя глазами в двух книгах, симметрично водя пальцами по строчкам.

39.         Портится погода, собирается дождь.

40.         Ребе быстро переставляет книги корешками наружу и вбегает в шалаш с побелевшими стенами.

41.         Гром, при свете молнии виден сверкающий сафьян переплетов и льющаяся по ним вода.

42.         Ребе видит молнию и в страхе кидается в нее книгой.

43.         Книга летит во тьму, падает раскрытая, листаемая ветром.

44.         Утром ребе раскладывает книги на просушку. В рукописных -смазаны чернила.

45.         Находит кинутую книгу. В ней смыт весь текст. Чистые страницы.

46.         Книги высохли и закурчавились, их не удается закрыть.

47.         Сложенный из них шалаш пенится, шелестит на ветру.

48.         Ребе подходит к дереву, которое тоже пенится, шелестит на ветру.

49.         Пытается читать на его листах.

50.         Обнимает дерево и зовет его: «Дерево!»

51.         Дерево не отвечает.

52.         Он пишет на речном песке «волна», и волна слизывает надпись, он пишет чуть дальше от воды – волна не достает.

53.         Он делает леску из пейсов и наживляет страницей. Закидывает. Ждет.

54.         По небу летает птица.

55.         Оторвавшись от птицы, видит сквозь прозрачную воду, как рыбы читают его приманку, и вдруг они расступаются, и большая рыба бросается на страницу и целиком ее заглатывает.

56.         Ребе в ужасе убегает.

57.         Он полюбил опустевшую книгу. Ему нравится чистота ее страниц. Он разглаживает их, сидя у воды, заботливо освобождает от соринок.

58.         Над водой кружится чайка. Ребе выгибает страницы волной и, мгновенно перелистнув их, ставит галочку наугад.

59.         Птица улетает в небо.

60.         Ребе смотрит ей вслед, потом на галочку, и осторожно закрывает книгу.

61.         Вечером он раскрывает ее – белую на черной траве – и смотрит на галочку.

62.         Видит птицу, кружащую в небе, и переворачивает страницу.

Ханох Левин: НАЦИОНАЛЬНАЯ БИБЛИОТЕКА

In 1995, :3 on 08.07.2021 at 19:35

(Дама-экскурсовод и шофер показывают туристу национальную библиотеку — она же коробка спичек, висящая на ниточке)

ЭКСКУРСОВОД: А здесь, сударь, вы можете видеть нашу национальную библиотеку. (Турист смотрит в другую сторону.) ТУРИСТ (ищет): Где?

ЭКСКУРСОВОД (показывает на коробку): Вот!

ТУРИСТ (подходит к коробке, разглядывает ее, недоверчиво смотрит на экскурсовода, потом снова на коробку): Это… национальная библиотека?

ШОФЕР (нетерпеливо): Библиотека, тебе говорят!

ТУРИСТ: Это национальная библиотека?

ШОФЕР: Тебе же сказали – библиотека!

ТУРИСТ (экскурсоводу): Скажите ему, чтобы он не кричал на меня, пожалуйста!

ЭКСКУРСОВОД: Он шофер, и если он кричит – значит, он кричит…

ТУРИСТ: На меня нельзя кричать, я турист!

ШОФЕР: Ясно, что турист, кто же еще? Ну и гляди себе на библиотеку! (Как на петуха) Кш-кш-кш…

ТУРИСТ: Я не петух, я турист!

ЭКСКУРСОВОД: Турист и петух – одно другому не мешает.

ТУРИСТ (боится шофера, раздумывает, смотрит на коробку, бросает озабоченный взгляд на шофера, вновь глядит на коробку. Пауза.): Ваша национальная библиотека немного похожа на… немного похожа на…

ШОФЕР: На что?

ТУРИСТ (испуганно): Да нет, ничего… (внезапно осмелев) Она немного похожа на коробку спичек! (Ловит взгляд шофера, замолкает).

ЭКСКУРСОВОД: Что значит «похожа»? Это и есть коробка спичек!

ТУРИСТ (растерянно): А?

ШОФЕР: Коробка спичек, тебе говорят!

ТУРИСТ (перепуганно): Да, да, да. (Снова смотрит на коробку, чтобы умилостивить шофера.) Действительно, коробка спичек. (Фамильярным тоном, желая понравиться шоферу.) А не слишком большая у вас библиотека, а?

(Шофер смотрит на него и молчит.)

Не слишком большая библиотека, а? (Пауза) Не слишком большая библиотека, а? (Пауза) А? (Пауза) А? (Пауза) А? (Пауза) А? (Пауза) А? (Пауза) А? (Пауза) А? (Пауза) А? (Пауза) А? (Пауза) А? (Пауза) А? (Пауза)

(Продолжает, пока шофер его гневно не прерывает)

ШОФЕР: У, зануда!

ТУРИСТ (экскурсоводу): Не слишком большая библиотека, а?

ЭКСКУРСОВОД: Не большая и не маленькая. Как раз то, что нам нужно.

ТУРИСТ: Действительно… И как вы ставите туда книги?

ЭКСКУРСОВОД: Книги?! (Шоферу, с ухмылкой) Он спрашивает, как мы ставим туда книги!

ШОФЕР (ухмыляясь): Вот я сейчас ему задам – будет знать книги!

ТУРИСТ: Почему он сердится?

ЭКСКУРСОВОД: Он шофер, и если он сердится – значит, он сердится!

ШОФЕР (распаляясь): Где это видано, чтобы ставили книги в спичечную коробку? Мы что, по-твоему, дефективные, что ли?

ТУРИСТ: Но вы же сказали, что это библиотека!

ШОФЕР: Ясное дело – библиотека, а не бордель твоей мамы – проститутки!

ТУРИСТ: Он назвал мою маму проституткой!

ЭКСКУРСОВОД: Он шофер, и если он говорит, что ваша мама проститутка, значит – она проститутка!

ТУРИСТ: Моя мама не проститутка, моя мама туристка, и сам я турист.

ШОФЕР (начиная уходить, зовет туриста): Кш-кш-кш!

ТУРИСТ (упорствует): А библиотекари?

ЭКСКУРСОВОД: Что библиотекари?

ТУРИСТ (глядит на шофера и отступает на шаг): Как… да нет, не важно!

ЭКСКУРСОВОД: Почему же, спрашивайте, я здесь нахожусь для того, чтобы отвечать на ваши вопросы!

ТУРИСТ (прячась за спиной экскурсовода): Как библиотекари попадают внутрь?

ЭКСКУРСОВОД (шоферу): Он спрашивает, как библиотекари попадают внутрь.

ТУРИСТ (шоферу): Не бей!

ШОФЕР (гневно): Библиотекари в коробке спичек?! Ты что, смеешься над нами? Что, у нас библиотекари карлики? Или микробы? Гад! Гад ползучий из развитых стран!

ТУРИСТ: Я не гад, я турист, и не моя вина, что у вас такая крошечная библиотека.

ЭКСКУРСОВОД (добродушно улыбаясь): Он говорит, что она крошечная!

ШОФЕР: Ясное дело, крошечная! Если наш профессор кислых щей решил, что крошечная, значит — крошечная! Вопросы он задает! А ты здесь жил? Ты здесь что-нибудь построил? Поживи тут лет десять прежде, чем спрашивать! «А что она такая крошечная», «как библиотекари заходят», «книги»! Знаешь что? (Берет национальную библиотеку и кладет ее в карман). Все, нет больше библиотеки! Конец!

ПЕРЕВОД С ИВРИТА: Дмитрий Сливняк

Елена Твердислова «ОПОРА ДЛЯ МЫСЛИ, ВЫРАЖЕННОЙ ПОСРЕДСТВОМ СЛОВА»

In 1995, :3 on 08.07.2021 at 19:01
                                       Мы держим в своих руках неотвратимого времени контур.
                                       Кароль Войтыла


                                       Поэзия – великая госпожа.
                                       Иоанн Павел II

Поэтический мир – всегда загадка. Разгадать ее невозможно. Да и стоит ли? У поэзии свои законы, которые обнаруживают себя по- разному, бывает, что и под воздействием непредвиденного, так сказать, частного случая некоего явления, вдруг разом разорвавшего собственные границы, чаще всего – в результате событий, не имеющих, на первый взгляд, к литературе никакого отношения, а на самом деле, наоборот: литературе обязанных.
Дорога начинающего филолога-слависта, литератора и драматурга, позже польского священника, Краковского кардинала Кароля Войтылы и, наконец, папы римского Иоанна Павла II к Ватикану неотделима от его художественного творчества, запечатлевшего этот необычный путь: в богословских выступлениях и философско- этических трактатах, в проповедях и обращениях к пастве нашла отражение его социально-религиозная позиция; в драматургии – поиски своего места в жизни, обществе, возможностей максимальной самореализации и служения обществу, в стихотворениях индивидуальное мироощущение художника, познающего мир. Между первыми творческими опытами Кароля Войтылы и сегодняшними выступлениями главы католиков, всегда отмеченными литературным даром, чувством формы и владением правилами риторики, – целая жизнь в слове.
Говоря о его художественных произведениях, надо сознавать по крайней мере два момента – первый: они принадлежат глубоко религиозному человеку, и второй: они сочинялись в тиши, без всякого расчета на широкую аудиторию – лишь на тесный круг друзей и единомышленников, и не претендовали никогда на успех.
Вот что не без чувства юмора писал по этому поводу Иоанн Павел II: "Я был... несколько что ли законспирирован, соответственно, до выборов в папы. Зато с того дня расконспирирован не только перед Польшей, но и перед всем миром. Уж и не знаю, что с этим делать. Попросту: пусть идет как идет. Интересно, что некоторые даже полагают, что это чего-то стоит. А я подозреваю, не считали бы так, не случись то, что случилось".
Фактически его творчество стало достоянием читателя почти одновременно с понтификатом: он был избран в 1978 году, а в 1980 – издана в Польше первая книга избранного Кароля Войтылы, куда вошли почти все стихотворения (кроме раннего цикла, существующего в рукописи, "Ренессансная псалтирь"), а также драмы, философско- поэтические эссе, отдельные статьи.
Оригинальность поэтики Кароля Войтылы – в ее двойственности: с одной стороны, яркая поэтическая структура его в общем-то очень простого и доходчивого языка, где каждый образ-символ словно бы многоярусно разветвляется, взаимодействуя со всеми иными, а с другой – следование традиции: Средневековье, Возрождение, роман¬тизм – не говоря о Просвещении с его интеллектуализмом – прочитываются мгновенно, хотя нигде нет и намека на подражание. Взаимосочетаемость всех начал – вот условие прочного существования этой поэзии в контексте мировой культуры. И это еще одна тема: Войтыла и Польша, Войтыла и европейская литература.
За философичностью лирики Войтылы угадывается время ее создания, и в этом ее современность: возникшая в гуще идей, словно стремившихся вывернуть наизнанку мир после второй мировой войны и понять его ужас как трагедию индивидуальности (экзистенциализм, персонализм, феноменология), его поэзия художественно реализуется в приемах рецептивной эстетики, утвердившей право на существование в тексте того, кто этот текст воспринимает, на самостоятельность чи¬тателя как равного автору партнера. Речь, разумеется, идет не о прямом разговоре с читателем, а об особом конструировании поэти¬ческого высказывания. Образное мышление структурами у Войтылы близко семиотическому направлению: по знаковой содержательности семиотический символ, кажется, вобравший всю символическую энергию предыдущих веков, пожалуй, самый наполненный и выра¬зительный – семиотике мы обязаны способностью соединить в целое философию, эстетику, науку, изобразительное искусство, музыку, пение, живое слово, балет. Отчасти семиотика на уровне высоких философских обобщений стала возможна в поэзии Войтылы благода¬ря его обращению к устойчивым библейским метафорам. Поэт сам декларирует эти принципы.

Когда плод падает с дерева истории,
падает, зрелый, под собственной тяжестью,
знак остаётся.
И знак меня замыкает.*

Данную поэтическую конструкцию можно трактовать многообраз¬но, как любое иносказание (что свойственно историософской польской лирике, в частности Норвиду, Тетмайеру). Человеческая история в той или иной степени, в зависимости от глубины духовной культуры, находит свое отражение в судьбе отдельной личности, "замыкается" на ней — история живет "каждоразово", отсюда – особая ценность и значимость личности, мера ее ответственности (в сущности, это поэтическое переложение концепции персонализма).

В знаке ходим от века.
Знак заменил нам связи мира 
и запутанность человеческих судеб.
В знаке нашего расщепления нам является Твоя цельность.
Наша Земля превратилась в обряд, в знак обретённый, 
в котором себя Человек обнаружил.

Каждоразовость подразумевает новизну восприятия, остроту личностного самосознания: нет рецептов, проложенных путей – по ним надо "продираться", их надо искать.

Ни один человек готовых путей не имеет.
Мы на свет появляемся, будто бы в гости.
И подобно купине – кусту Моисееву,
Мы способны пылать. Или просто засохнем.

Мир познаваем – в тишине, молчании, когда каждый шорох, шелест, стрекотание – все, что улавливает ухо, словно объято общим сознанием: находясь в единении с самим собой, человек ощущает столь же сильно и единение со Вселенной, с Богом. Именно тогда мир равен человеческому глазу – одному из самых насыщенных образов Войтылы. Глаз — и сгусток знаковой энергии, и связь одного Сердца -|со всеми сердцами.

Пока вбираешь море зрачком открытого глаза
кругами идущих волн,
Кажется, что утонут в тебе все глубины и все границы сразу – 
но лишь волн ты ногой коснулся,
и тебе показалось:
это Море во мне жило,
таким холодом вдруг пахнуло в тиши.
Тонуть, тонуть! Склониться, потом медленно опуститься, 
не ощущая в этом отливе ног, 
дрожью объятых, – 
только душа, душа человека, погружённая в маленькой капле,
душа, захваченная в поток.

Взгляд означает очень много – "взгляд помогает родиться мысли", но он сильнее ее и быстрее в своем побуждении схватывать часть, едва ли не самую главную, и усваивать – через нее – целостность увиденного. Глаза, взгляд, видение – волшебство, которым человек владеет, не сознавая этого. Глаза царят в тишине особой сосредоточен¬ности, погруженности в себя.

Дальние берега тишины начинаются тут, за порогом.
Их не достичь, даже если птицею быть.
Будешь стоять и смотреть пристальным оком, 
пока не поймёшь, что на дне душа твоя прочно лежит.
Там, в глубине, взгляд не насытится травами, 
глаз приковался пленённый.
Жизнь тебя прячет от Жизни Той – так думаешь, 
к бездне склонённой.
Из течения этого, знай, не бывает возвратов.
Вечность объемлет таинством своей красоты.
Длить, продолжать. Только не прерывать тех полётов 
теням, что стали знакомыми, 
проще, ясней.
Ты между тем будто слегка отступаешь пред Кем-то, пришедшим оттуда, 
тихо комнатки дверь за собой затворив, 
и, несмелой походкой шагая, – 
глубину в тишине ты постиг.

Взгляд как образ несет в себе поэтику отражений: целого – в частном, прошлого – в будущем, внутреннего – во внешнем. Отсюда – значимость явлений, способных отражать. Это, к примеру, солнце – оно играет на листьях деревьев, преображает светом день, уходит с последними лучами в ночь; вода – и море, и волна, и течение, и дно, что высвечивается, колодец, где она находится, ибо вода – прежде всего источник: питья, жизни, вдохновения, место, где человеку открывается смысл его предназначения. Один из циклов носит название "Песнь о неисчерпаемом солнце", другой – "Песнь о блеске воды”, оба словно соединяют солнце и воду: солнце отражается в воде, вода играет в его лучах, солнечный свет подобен течению воды, он также струится, переливается, как жидкость, как нечто тяжелое в своей наполненности и бесконечности.
"Песнь о блеске воды" – еще и свободное переложение известного по Евангелию эпизода, когда Иисус, оставив Иудею, вновь возвра¬щался в Галилею и, проходя мимо Самарии, в городе Сихарь, "близ участка земли, данного Иаковом сыну своему Иосифу", встретил у колодца Самаритянку...

У КОЛОДЦА

Посмотри – там серебряной змейкой без устали воды играют,
то глубины дрожат полнотою,
как зрачок, дна виденья достающий.
И вода всю усталость вокруг твоих глаз смывает, 
до лица твоего отраженьем широким листа прикоснувшись.
Так ещё далеко до источника –  
та усталость в глазах – это знак,
что тёмные воды ночи струились в словах молитвы
(неурожай, неурожай душ – ),
а теперь глубоко в колодце свет пульсирует в твоих слезах, вытеснивших – думает прохожий – дуновение сна...
А тем временем – 
этот колодец во взоре твоём предстаёт лишь мельканием листьев
и змейкой травы отражённой лицо твое скроет
там – в глубинах.
Разве ещё далеко до источника?
Ведь в Тебе столько людей трепещет,
просветлённых от слов Твоих блеском –  
как зрачок просветляется с блеском вод...
Тех людей Ты по этому свету и той же усталости знаешь.

"Солнце", "вода", "свет" – образы, трепетные в самом поиске, дви¬жении, стремлении к бесконечности, то есть к вечности, ключевые слова в поэтике Войтылы, как и, кроме названных, еще и "земля", "дерево", "камень", и каждое одновременно обозначает несколько явлений – увиденных, прочувствованных и произнесенных. Важно понять сложность и неоднозначность самого механизма восприятия (как неоднозначна – и в этом ее богатство, человеческая природа): "земля" как почва и как место, которое видит глаз, но и категория пространства, и всякий раз возникают сложные синонимические ряды, в первом случае – "трава", "почва" и т.д., во втором – Пустыня Иудейская, польское село, Отчизна.
Поразительна строго рационалистическая – а это уже отражение типа мышления! – образная многоуровневая система этих слов- фокусов, ее удивительная иерархичность. Один ряд – предметный – мира объективного, сотворенного: солнце, вода, земля, камень. Другой – зеркальный: лучи солнца, блеск воды, трава на земле, камень колодца – все это отражения. Третий – символический: солнце – свет, радость, покой; вода – море, река, влага, но и источник жизни, утоляющий жажду, источник знания; земля – Польша, отчизна, Святые места, но также основа, твердь, пол; камень – работа и нечто незыблемое – знак памяти и вечности, но и некий образ верующего, (напомню, Петр в переводе – камень, скала).
Есть еще один ряд – вербальный, на котором слово существует в своем чисто фонетическом облике. У Войтылы оно как часть поэтической речи нестандартно, ибо "держит" ритм, играет роль акцента, редуцируя ударение, благодаря чему звуковой строй стиха лишен привычной традиционной мелодичности, сохраняющейся лишь благодаря характерному для польского языка постоянному ударению на предпоследнем слоге, тогда как слово-знак высвечивает смысл во всех его оттенках и взаимосвязях, создавая аккордовое звучание и предельно сложную конструкцию подтекста в тексте, всегда имеющем и свой контекст. Вербальная техника Войтылы создавалась им под воздействием эстетики Рапсодического театра, моделирующего действие вокруг слова (ограниченные рамки статьи не позволяют остановиться на этом ярчайшем и практически уникальном явлении сегодняшней культуры).
Исключительную роль в его стихах играет пространство, поэт мыс¬лит пространственными категориями, даже время для него – истори¬ческое пространство, наряду с литературным и психологическим. Зрение и видение – пространство взгляда: от человека к Богу и снова к человеку – возникает сакральный мир – сама поэзия, которую первоначально сотворенный мир принимает естественно, ощущает органично, ибо Жизнь – когда зрачок видит, но и Он видит смотрящего: в соединении всех взоров общение душ – через отраженный свет. Войтыла сам подсказывает: "Зрачок – излучение сердца".

Встать пред Тобой и глядеть теми глазами,
в которых встречаются линии звёзд.
Глаза, которым неведом Тот, Кто в вас пребывая, 
отнял у Себя и у звёзд бесконечный их блеск.
А, значит, ещё меньше знать, но ещё больше верить.
Медленно веки прикрыть от света, трепета полного.
Взглядом потом отряхнуть наплыв звёздной границы,
за которой день полнится.
Господи, Боже мой, преобрази
в зрение слепоту
и дуновенье дрожащей в расселинах роз души 
ветром большим обойми!

Религиозность в поэтическом толковании Войтылы подразумевает постоянную ответственность за себя, свои поступки и произнесенное слово, которое не должно раствориться в говорении. Слово – знак общения, когда-то его шептали губы, теперь произносит сама мысль.

Мысль – удивительное пространство.

Оно возникает в объеме слов-понятий, слов-ключей, слов- образов. Сосуществуя, элементы языка словно являют живую клетку со всей заложенной в ней информацией, поэт легко оперирует разнообразными цитатами – скрытыми и явными, в виде не только фраз, но и образов, концепций, философских понятий, что обуславливает множественность художественных моделей, бесконеч¬ных в своих вариантах, позволяя свободно жить воображению – в памяти.

Есть во мне прекрасная страна
в блеске озера Геннисарет –  
лодка... пристань рыбака, 
тихих волн удары...

И толпы, толпы сердец,
охваченных Одним сердцем.
Сердцем Одним, самым простым, 
наимилосерднейшим – 

или снова – вечер с Никодимом
- или снова – у берега моря, куда прихожу ежедневно,
красотою твоею влекомый.
А всё это: тот вечер с Никодимом,
та страна и рыбацкая пристань,
та прозрачная пучина
и Образ такой близкий
 –  а всё это – как бы одна белая точка из чистейшего белого,
в человеческом сердце схваченном кровавым приливом багряного.

Пластичность образов Войтылы – в застывшем движении, как в стоп-кадре, когда крупным планом момент неожиданно открывается в вечность. В таком движении обнаруживаются новые краски и новые образы – новые миры, где слово объемлет мысль, а поступок –  чувство. Движение души диктует проникновение в бытие.

Если испытывая недостаток зрения, прорываться станешь сквозь буквы и знаки
к тому, что лежит словно груз и как плод дозревает в словах.
Может быть, это и есть та самая тяжесть, что почувствовал однажды Иаков, 
когда гасли в нем звёзды усталые, будто у его овец глаза.

В названии стихотворения – "Опора для мысли, выраженной посредством слова" – концепция слова как знания, манифестация его знаковой природы, способной на уровне обобщения передать плод жизненных переживаний уже в законченной художественной форме. Слово несет на себе груз не только прожитого опыта, но и его осмысления. Мир постигается в молчании, но запечатлевается в слове, и чем многозначнее слово-понятие, тем плотнее его материя, весомее тяжесть, которой наливается мысль: "Волна мысли падает тяжело, будто сделанное из металла глазное веко". Веко отгораживает глаз от мира, закрывает его, замыкает взгляд, аккумулируя жизнь внутреннего пространства. "С помощью мысли к себе прихожу и от себя ухожу, в центре всего оставаясь, ибо тот центр для меня – это мысль". Опыт познания концентрируется вокруг того, что нельзя забыть.

Мир с помощью мысли не уходит в страну различных значений,
не уходят ни звери, ни люди, ни вазы с цветами.
Или те же цветы на лугах людского одиночества, или капли крови на лице измученного человека. 

Одиночество у Кароля Войтылы – не просто состояние, через которое проходит каждый, особенно сочиняющий или молящийся, но целый комплекс систем философии, этики, литературы – человеческой культуры ("Ни одно слово, жест или знак не передаст целого образа, который мы должны постигать в одиночестве"). Этому явлению он посвящает эссе "Размышления об отцовстве" (1964), поэтические циклы "Песнь о Боге Укрытом" (1944), "Сочельник 1966”, "Рассуждения о смерти" (1975) и др. "И хотя меня как человека можно взять в скобки, а потом снова вернуть в реальность – к людям, словно бы общий знаменатель, я остаюсь вместе с тем одиноким" ("Размыш-ления об отцовстве"). Рассматривая природу этого одиночества, поэт говорит о том, что когда-то и сам Адам стоял на границе обещанного отцовства и собственного одиночества: "Кто ж назовет это виной?" Что может приблизить к Богу больше, чем одиночество? И что такое одиночество, как не чувство абсолютной независимости от чего-либо: если отказ от собственности подразумевает отказ от понятия "мое", это слово ставит лицом к лицу с Богом.
Трудно подчас переводим стиль писателя – речь, обращенная к себе самому, полна скрытых символов, недоговоренностей, но вдруг она так круто выходит на дорогу ясности, что порой производит впечатление закодированности. Стиль несет информацию преодоления: как постичь Бога, "планы которого неотвратимы", но никогда не бывают направлены против человека – в этом логика веры – слышать Его, взбирающегося на те высоты, где и есть место подлинного одиночества (не истинного, а единственного в своем роде).
Поэтика отражений не существует сама по себе – глобально она заключает то, что – в поиске объяснения использую образ – пред¬ставляет радуга: свет, состоящий из множества составляющих, в том числе и тьмы, – символ, обладающий философской объемностью, уходящей истоками в испанскую поэзию XVI века — мистика Хуана де ла Круса. "Доктор ночи" утверждал: "Бог от нас скрыт, потому и душа должна видеть Его скрытым, и скрытого искать в укрытии". Согласно его представлениям, "темнота веры" – в ее непознаваемости в том понимании, в каком разум сознает, что его мысль – Бог – не является объективированной. Это признание невозможности объекти¬вации своего предмета – высшая ступень знаний о Всевышнем. Единственный критерий познания мира в Боге – художественность. И не формулируя его конкретно, Войтыла обосновывает именно этот принцип: философской художественности.

Если тот космос – от листьев тяжёлая ветка,
солнечным светом оплываемая.
Если взгляд – бездна спокойная,
открытой ладонью вбираемая –  
И пусть листья трепещут и падают,
в недалёкие глубины опрокинутые, 
бездна спокойная пристально смотрит, 
ищет в Тебе – Укрытого.



* Здесь и далее перевод Е.Твердисловой.


ИЕРУСАЛИМСКОЕ ВРЕМЯ

In 1995, :3 on 08.07.2021 at 18:39

I
Низкий голос муэдзина, взорвавшийся призывом к молитве с соседнего минарета, напомнил миссис Уэллс, что уже полдень, и она покинула меня со словами: «Я пришлю за вами каваса», приказав ему прийти сюда снова, но не к трем или четырем, а к азеру, следующему после полудня призыву к мусульманской молитве. Таким странным образом здесь измеряется время, и все же местные жители, по крайней мере некоторые, носят часы. Но их способ времяисчисления настолько отличен от нашего, что привыкнуть к нему трудно. Единственное фиксированное время – заход солнца. Это всегда двенадцать часов; и восточный человек, достаточно преуспевающий, чтобы обладать часами, устанавливает их на это время каждый вечер, когда муэдзин извещает мир о том, что день окончен. Естественно, поскольку солнце заходит каждый день в разное время, двенадцать часов никогда не один и тот же час; но Уолтер однажды тщетно пытался втолковать это посетителю-арабу. Следовательно, полдень не является постоянным часом, и тем не менее все местное население использует его как точное время и определяет им гораздо больше, чем мы. Время до полудня для них день. Все деловые операции совершаются до этого момента. В полдень они едят, а по прошествии полудня, хотя бы на две минуты позже, они желают каждому при встрече «доброго вечера», а не «доброго утра», исключая, конечно, тот случай, когда, желая сделать напыщенный комплимент, говорят «доброе утро» уже после полудня. Подразумевается, конечно, что для говорящего утро не наступает, пока солнечное сияние лица друга не озарит его. Но вернемся к нашей теме. Закат – в двенадцать; если ночи коротки, как это бывает летом, солнце восходит в половине десятого (для нас – полпятого), и это сдвигает час дня к нашим восьми утра; таким образом, полдень будет в полшестого. Так что, конечно, когда дни удлиняются, бедные часы виноваты и должны быть переведены назад снова, так, чтобы заход солнца наступал в двенадцать. Таким образом, 24 часа летнего дня оказываются длиннее, чем они должны быть. «Почему бы и нет?» – Говорит араб. – «Разве не сделал Бог летние дни длиннее?» Зимой все наоборот. Полдень наступает в полвосьмого, и к заходу солнца часы отстают и должны быть переведены вперед. Однажды я видела весьма просвещенного туземца, драгомана*, который носил две пары часов, в одном кармане – справа – европейские для европейского времени, в другом – слева – для арабского времени с арабскими цифрами. Он сообщил нам, что у нового паши, только что прибывшего из Константинополя, есть удивительные часы с двумя наборами стрелок и цифр, турецкими и франкскими.

* Слуга в Оттоманской империи.
** Переводчик.

(Отрывок из книги Элизабет Энн Финн «Дом в Святой Земле», Лондон, 1886.)

ПЕРЕВОД С АНГЛИЙСКОГО: Эли Эм

II
НАРОДНЫЙ КАЛЕНДАРЬ

Воскресенье. – Особенно удачный день для посадок и строительства. Благословен ребенок, родившийся в воскресенье. Нежелательно в воскресенье стричь ногти, но кровопускание допустимо.

Понедельник. – Удачный день, чтобы отправиться в поездку и позаботиться о запасе пищи. Местные католики и протестанты считают, что у ребенка, родившегося в понедельник, круглое и упитанное лицо. Евреи постятся по понедельникам в память о сошествии Моисея с горы Синай и разрушении первых скрижалей Завета. Строжайше запрещено брать деньги в долг для покупки пищи. Не навещай больного в понедельник утром, будешь всю неделю терпеть убытки. Незамужние постятся по понедельникам ради скорого венчания. Старые женщины постятся по понедельникам, чтобы св. Михаил был их заступником после смерти.

Вторник. – Согласно мусульманской традиции хорошо стричь ногти во вторник. Это подходящий день для сражения и кровопролития. Это день бога Марса.

Среда. – Неудачный день. В течение каждой среды есть по крайней мере один час невезения. Это день очищения. Ребенок, родившийся в среду, весел и приветлив.

Четверг. Подходящий день для кровопускания. Ребенок, родившийся в этот день, склонен к воровству. Евреи постятся в память о восхождении Моисея на гору Синай. В этот день выходят замуж вдовы, а незамужние выходят замуж по средам.

Пятница. – Удачный день для помолвок и свадеб. Ислам повелевает: «Умащайте плоть свою дорогими маслами в пятницу». Всякий, кто заболел в пятницу, – или умрет сам, или умрет один из его родителей.
Если мать ударит сына в глаз в пятницу, стоя на крыльце, в то время, когда муэдзин призывает к молитве, она позволит джинну оседлать ребенка и свести его с ума. Большая подземная река, протекающая под Дамасскими воротами, перестает течь, чтобы помолиться в пятницу. Не доставай воду из колодца в пятницу во время призыва к молитве. Если сделаешь так, похитят джинны из колодца твой разум.

Суббота. – Праведное дело – захоронение мертвых по субботам. Больному вредит, если его навещают в субботу. Ребенок, родившийся в субботу, будет беден и почти никогда не будет силен и здоров.

Первые четыре дня каждого месяца, а также четыре дня после десятого числа – «полные» или удачные дни, поэтому следует выбрать их для сева, посадки или начала нового предприятия.

Пять дней после четвертого числа, а также пятнадцатый день -«пустые» или неудачные дни.

Канун Эль Аваль – Декабрь.

В день св. Варвары (4 декабря) вода вырывается из мышиной норы. Девицы красят веки синим и в каждой семье обваривают пшеницу. Тарелка, наполненная вареными зернами, подается каждому члену семьи, родственникам, друзьям, и они рассыпают по ней зерна граната и сахар и оставляют ее на ночь, чтобы Мар-Саба, чей день следует за днем св. Варвары, наткнулся на нее и благословил дом с его жителями.

Местная версия легенды о св. Варваре странна:

Отец Варвары был видный римский офицер, язычник, живший в Иерусалиме в крепости, и говорят, что жилище его доныне сохранилось. Дочь его крестилась, и после того, как отказалась отречься, разгневались на нее отец и брат настолько, что заключили ее на четыре дня в горячую печь. Когда же открыли после этого печь, изумились, увидев живую и здоровую девицу, вышедшую из нее. Она продолжала отказываться от отречения, и поэтому решено было сварить ее заживо. Наполнили большой котел водой и поставили на огонь, но когда вода закипела, и неверные хотели бросить в нее Варвару, увидели, что котел полон пшеницы, и что нет в нем места для святой. Отец и брат достали свои мечи и убили ее. Но сразу же вслед за тем ударила молния и сожгла их. Католики, греки и армяне отмечают день св. Варвары.

Канун Э-Тани – Январь.

Этот месяц столь сырой и холодный, что даже курицы несут яйца с пятнами крови. В первый день нового года оставляют стол с едой и приборами после трапезы, чтобы гиганты из джиннов (Эль фурас эль джаньен) оставили на нем мешки золота. Но в другие дни года нельзя оставлять стол в таком виде. Иначе унесут его оттуда ангелы.

Во время крещенских праздников тесто поднимается, не забродив, и нельзя одалживать закваску, приготовленную из этого теста. Особые праведники одариваются в эти дни. Говорят, что деревья на берегах Иордана склоняются перед Спасителем в этот праздник. Всякий, кто ест чечевицу в течение двенадцати дней после Рождества, поражен будет нарывами.

Шват – Февраль.

Он драчун, разбойник и ветреник, но, несмотря на это, в нем чувствуется аромат лета. Нельзя доверять февралю. Это месяц, когда рожают кошки. Февральское солнце пробуждает в голове гром, то есть вызывает сильные головные боли.

Адар – Март.

Адар – отец землетрясений и гроз. Храните самые большие куски угля для вашего приятеля адара. Он доставит вам удовольствие семью большими снежными бурями, не говоря уже о мелких. И все же, во время адара пастух может высушить свою одежду без огня. Говорят, что солнце адара особенно сильно отбеливает одежды, вывешенные на просушку. По этой причине месяц адар любим женщинами, устраивающими стирку. Особенно любят они стирать свои белые покрывала, в которые закутываются, выходя из дома. Солнце адара придает красоту лицам. Поэтому говорят старухи: «Солнце швата – невестке моей, солнце адара – доченьке моей, а солнце нисана (апреля) – старости моей (ибо оно приносит обновление и силу). В день сорока святых мучеников принято зажигать сорок светильников в память о святых, которые были христианами еще во времена Нерона. Чтобы заставить их отказаться от веры, поставили их нагими, как в день их рождения, снежной ночью, в то время, как во дворце напротив них веселились, праздновали и глумились над ними. Сказано им было, что если за ночь захочет кто-нибудь из них отречься, то единственное, что следует ему сделать – это войти во дворец и присоединиться к праздновавшим. В полночь сделал это один из них, но его место немедленно занял один из римских стражников. На следующее утро нашли, что число этих людей не изменилось, и все они замерзли насмерть.

Три первых дня адара называются у католиков «аль мустакридат», что означает «выходящие из поста», и объясняют это с помощью следующей легенды:

Старая бедуинка, пасшая свое стадо в одном из вади у Мертвого моря, насмеялась над шватом, что не послал он дождей. Шват услышал поношения и осердился. Тогда он сказал адару: «Ой, братец адар, осталось мне только три дня, и не хватит, чтобы отомстить старухе, опозорившей меня. Одолжи мне три своих дня». Адар охотно согласился на просьбу своего брата. В результате настали шесть дней проливного дождя, и горные сели смыли старуху с ее стадом в море.

Адар определяет, будет ли год хорошим. Мусульмане говорят: «мясо и простокваша адара запрещены неверным», и объясняется это тем, что они так хороши, что христианам нельзя их пробовать – выпад в сторону соблюдающих Великий пост.

Нисан – Апрель.

Нисан – пробуждающий и ободряющий. Во время дождей нисана моллюски, обитающие на дне моря, поднимаются на поверхность воды и раскрывают свои раковины. Когда капля попадает в раскрытую раковину, она вновь закрывается, и моллюск возвращается на глубину. Дождевая капля внутри него превращается в жемчужину.

В продолжение нисана принято выходить с трапезами на лоно природы и пить много молока.

Ияр – Май.

Ияр приносит персики и огурцы. Змеи и куропатки белеют. Я полагаю, что речь идет о том, что змеи сбрасывают кожу, а куропатки теряют перья.

Хазаран и Тамуз – Июнь и Июль.

Кипятят воду в кувшине, то есть: они суть самые жаркие месяцы.

Ав – Август.

Месяц угрозы. Однако, сорви гроздь и не раскаешься. То есть: виноград созрел, и можно есть его без опаски. Остерегись брать нож 29 августа, в день усекновения главы Иоанна Крестителя.

Элул – Сентябрь.

В ночь на 14 сентября (день св.Креста) принято оставлять на крыше дома семь кучек соли, представляющих семь месяцев после Элула. На утро проверяют, какая из кучек самая влажная, и так можно узнать, в какой из месяцев предстоят сильные дожди.

Тамрин эль Аваль и Тамрин Э-Тани – Октябрь и Ноябрь.

Люди, рождающиеся в эти месяцы, спешат гневаться.

(Из книги Джеймса Эдварда Хэнауэра «Фольклор Святой Земли», Лондон, 1907.)

ПЕРЕВОД С АНГЛИЙСКОГО: Н. Зингер

Александр Ротенберг: СЛУГА ДЬЯВОЛА НА МОЛИТВЕННОЙ МЕЛЬНИЦЕ

In 1995, :3 on 08.07.2021 at 17:52
                                                                                                  Который час?
                                                                                                       Известное выражение 
                                                                                                       Э. A. По. Черт на колокольне

"Рассказ о праведном часовщике", раннее стихотворение В.Тарасова, не вошедшее, возможно, из соображений композиции в его книги "Азбука" и "Terra Nova", было опубликовано во втором номере литературного журнала "И.О." Стихотворение это показалось мне исполненным метафизического ужаса и еретической теологии. Удивление (без которого, как известно, нет искусства) достигается здесь контрастом между невинной формой текста и его мистическим undercurrent. На первый взгляд это стихотворение – аллегория. Цель малых сих заметок – эту аллегорию истолковать (т.е. потолковать о ней).

Я пришел к часовщику в часовню,
Чтобы починить свои часы.

В первой строке дается ключ ко всему стихотворению. Кто он, часовщик, обитающий в часовне? Разумеется, Бог. удивительный Бог деистов. Бог лорда Чербери, механик, сотворивший мир и отказавшийся принимать в нем какое-либо участие. Мысль о том, что Всевышний – Часовщик, восходит еще к Копернику, который прямо уподоблял познание природы изучению часового механизма. Лейбниц говорил о мире, как о horologium mundi. Следует также упомянуть Роберта Бойля и Исаака Ньютона, отказавшихся от метафизических спекуляций  впользу понимания Вселенной как гигантского часового механизма, а Бога – как Часовщика, который привел его в движение.
Вторая строка – «Чтобы починить свои чвсы», – обнаруживает влияние Беркли и английских идеалистов («Чтобы починить свой мир» – говорит нам аллегория)ю И представим себе ужас поэта, когда он понимает, что: 

Нет его! – однако! как же людям
догадаться, например, который час?

Бога нет. Некому «починить» рассыпающуюся Вселенную В. Тарасова, и Хаос попирает Хронос.

Через полчаса явился, благодетель:
Улыбается. Довольный. Весь в муке.

Появление (богоявление) осыпанного мукой Благодетеля настораживает. Не клоунада ли все происходящее? – с огромными часами без стрелок и бесчисленными маленькими, не вовремя звонящими будильниками. Весь вечер на арене спущенный на веревочке deus ex machina! (Вариант репризы: "Который час" I его спросили здесь, и он ответил любопытным: "Вечность!")
Подобное толкование позволяет обойти вопрос: на каких часах прошло полчаса, и тем самым отказаться от метафизических спекуляций.

Где ты пропадаешь, черт плешивый?
Как плешивый?! – Он горестно воскликнул. –  
К мельнику на мельницу молиться
я всегда хожу по четвергам!

Бог-механик оказывается плешивым Чертом, четверг – днем Черной Мессы, а появление Мельника (читай – ворона), известного своей связью с Нечистым (весь в муке!) окончательно затемняет и без того ставшую непрозрачной аллегорию.
Как соотносятся между собой Часовщик и Мельник?
Ответ как будто прост: так же, как Мельница и Часовня, оппозиция которых ^ общее место волшебной сказки.
Однако мы так и не узнаем who is who В "Рассказе о праведном часовщике" до момента Великого Пробуждения от Великого Сна, когда все покровы будут сброшены, и идеалист открыто протянет руку агностику.

О несчастный, – говорю, – раскинь мозгами,
Как во сне живу, и некому будить!

Что поэту до времени? Ему не нужны часы, ему нужен будильник. На худой конец сгодятся трубы Страшного Суда, только бы прервать надоевший сезон спячки.

Голову склонил смиренно бедный 
И в ответ сказал слова простые:
Не сердись, мой добрый друг Володя,
Можно починить твои часы?

Happy end, предложенный Демиургом с поистине христианской кротостью представляется возможным лишь в продолжающемся сне поэта. Когда же поэт будет разбужен, исчезнет и сам предмет моих рассуждений – стихотворение В. Тарасова, о котором с уверенностью можно сказать лишь одно: для аллегории в нем многовато антиномий.

Эдмон Жабес: КНИГА ВОПРОСОВ

In 1995, :3 on 08.07.2021 at 14:45

ПОСВЯЩЕНИЕ

ВОЗВЫШЕННЫМ ИСТОЧНИКАМ ОТКРОВЕНИЯ ЖИЗНИ И СМЕРТИ, ПЫЛИ КОЛОДЦЕВ,
РАВВИНАМ-ПОЭТАМ, КОТОРЫХ Я НАДЕЛИЛ МОИМИ СЛОВАМИ И ЧЬЕ ИМЯ ВЕКАМИ БЫЛО МОИМ,
САРЕ И ЮКЕЛЮ,
ТЕМ, НАКОНЕЦ, ЧЬИ ПУТИ, ЧЕРНИЛЬНЫЕ И КРОВАВЫЕ, ПЕРЕСЕКАЮТ СЛОВА И ЛЮДЕЙ.
А БЛИЖЕ – ТЕБЕ, НАМ, ТЕБЕ.


НА ПОРОГЕ КНИГИ

Отметь красной закладкой первую страницу книги, ибо рана невидима в начале своем.

Реб Альсе


1

"Сара, я дал тебе имя мое, и это путь без исхода". (Дневник Юкеля).
"Я кричу, Юкель, я кричу. Мы – невинность крика". (Дневник Сары).


2

– Что происходит за этой дверью?
– У книги осыпаются листья.
– О чем повествует книга?
– Об осознании крика.
– Но я видел, как входят раввины.
– Они приходят небольшими группами, чтобы поделиться размыш¬лениями избранных читателей.
– Они читали книгу?
– Они ее читают.
– Вмешиваются ли они до завершения ее, себе на радость?
– Они предчувствовали книгу. Они подготовились к встрече с ней.
– Знакомы ли они с действующими лицами?
– Они знают наших мучеников.
– Где находится книга?
– В книге.
– Кто ты?
– Страж дома.
– Откуда ты пришел?
– Я скитался.
– Юкель – твой друг?
– Я похож на Юкеля.
– Что тебе суждено?
– Открыть книгу.
– Ты в книге?
– Место мое на пороге.
– Что ты пытался узнать?
– Иногда я останавливаюсь на пути к источникам и вопрошаю знаки, мир моих предков.
– Ты всматриваешься в обретенные вновь слова?
– Да. В ночь и утро моих слогов.
– Ты блуждаешь.
– Вот уже две тысячи лет, как я иду.
– Я едва за тобой поспеваю.
– Я сам не раз пытался остановиться.
– Это повесть?
– Мою историю столько раз рассказывали.
– Что это за история?
– Наша в той мере, в какой она отсутствует.
– Я плохо тебя понимаю.
– Слова меня разрывают на части.
– Где ты?
– В словах.
– В чем твоя истина?
– В том, что терзает меня.
– А твое спасение?
– В забвении моих слов.
– Мне можно войти? Уже темно.
– В каждом, слове горит фитиль.
– Мне можно войти? Душу мою окутывает тьма.
– Вокруг меня тоже темно.
– Чем можешь ты помочь мне?
– Твое счастье в тебе самом.
– Писание, на себе самом замыкающееся, не больше, чем проявле¬ние презрения.
– Человек – это запись связи и места.
– Я ненавижу сказанное, где меня уже нет.
– Ты меняешь будущее, как только оно найдет выражение. У тебя остаешься ты сам, без тебя.
– Ты сталкиваешь меня со мной же. Я никогда не выйду победи¬телем из этой битвы.
– Поражение – это цена, на которую мы соглашаемся.
– Ты – еврей и говоришь, как еврей.
– Четыре буквы, образующие имя моего происхождения, это твои четыре пальца. У тебя еще есть большой, чтобы раздавать меня.
– Ты – еврей и говоришь, как еврей. Но мне холодно, уже темно. Позволь мне войти в дом.
– На моем столе горит лампа, и дом в книге.
– Наконец, я буду жить в доме.
– Ты пойдешь вслед за книгой, каждая страница которой – про¬пасть, там лучится крыло с именем.


3

"Ни в море нет ступеней, ни в страдании степеней". Реб Юре.
"Вырванная из сна словами Вселенная для каждой эпохи книги – заря, меняющая очертания того, что выходит на поверхность". Реб Таль.
"Видеть – значит пройти сквозь зеркала. В конце – ночь последнего светила". Реб Элар.
"Есть книга Бога, которой Бог сам себя вопрошает, и есть книга человека, что под стать книге Бога". Реб Рида.
"Чтоб осознать столетие, довольно минуты". Реб Келат.
"Моей книге семь дней и ночей, умноженных на столько лет, сколько Вселенной понадобилось, чтобы от нее отделиться". Реб Алум.
"Возраст книги равен возрасту воды и огня". Реб Рафан.



4

("Это еврей, – сказал Реб Тольба. – Он прислонился к стене и смотрит, как мимо плывут облака."
"Еврею облака ни к чему, – ответил Реб Жале. – Он считает шаги, отделяющие его от собственной жизни").

И ТЫ БУДЕШЬ В КНИГЕ

«Дитя, когда впервые написал я имя свое, я понял, что начал книгу».

 Реб Штейн

1

(«Что такое свет? – Спросил у Реба Аббани один из его учеников.

– В книге, – ответил реб Аббани, – есть большие белые сады, о которых ты и не подозреваешь. В них парами бродят слова. Все, кроме одного, и слово этоимя Господа. Свет – в порывах их любовных желаний.

Подумай, как прекрасен подвиг рассказчика, приведшего их из далекого далека нашим глазам на радость”.

И Реб Хати сказал: «Страницы книги это двери, в которые входят слова, гонимые нетерпеньем собраться и вновь обрести прозрачность свою, когда они пройдут книгу до конца.

Память слов зафиксирована чернилами на бумаге.

Свет – в отсутствии их, читаемом тобой»).

В час, когда глаза людей обращены к небу, когда знание захватывает лучшую, самую плодотворную долю воображения – все тайны Вселен­ной превращаются в огненные почки, которым вскоре предстоит распуститься – знаю ли я, в изгнании моем, что толкнуло меня назад, сквозь слезы и время, к источникам пустыни, к которым отважились пойти мои предки? На пороге открытой страницы, видимо, нет ничего: кроме вновь найденной раны народа, восходящего к книге, в порядке и беспорядке которой сокрыты дороги страдания; ничего кроме этой воли, прошлое и непрерывность которой сплетаются с прошедшим и преемственностью писания.

Слово связано со словом – никогда с человеком, — а еврей – со своим еврейским миром. Слово несет груз каждой буквы своей, а еврей с самой первой зари тяжесть собственного образа.

Вода определяет границы оазиса. Между деревьями пролегает вся жажда земли.

– Я – слово, сказал однажды Реб Йошуа раввину, шедшему ему навстречу, – а ты утверждаешь, что можешь узнать меня по лицу моему. – Его возмущала мысль, что вдохновенного человека можно опознать по его чертам.

Город в ночи – это витрина, из которой вынули все бывшие в ней предметы.

Мне достаточно было увидеть несколько надписей на стене, чтобы дремавшие в руках мои воспоминания схватились за мое перо. И чтобы пальцы стали приказывать зрению.

Роман о Саре и Юкеле, проступающий сквозь диалоги и размышления, приписываемые воображаемым раввинам, — это повесть о любви, загубленной людьми и словами. Мера ее – мера книги. В ней горечь и настойчивость блуждающего вопрошания.

(«Душа – это мгновение света, которое может взорвать первое же слово; итак, мы похожи на Вселенную с кожей, усыпанной тысячью наших звезд, различаемых по силе их излучении точно так, как одну звезду узнают по ясности ее откровений». Реб Аоер.

«Расстояниеэто свет до тех пор, пока ты думаешь, что границ не существует. Итак, мы расстояние.» Реб Мизрах).

2

Они собрались вокруг него, как раввины вокруг лампы после захода солнца.

– А! – сказал Реб Амон, – когда я возвращаюсь к моей лампе, я весь превращаюсь в слух, ибо ее знание изваяло мое.

И Юкель сказал: «Он шел вслед за мной по мостовым Парижа и знал наизусть мою повесть.

Он последовал за мной в мое прошлое, сотканное из тени и света, в мои смутные мысли и в небытие моего будущего.

Иногда он присваивал себе мое имя;

но я не этот человек,

ибо человек этот пишет,

а писатель – никто»;

(Переулок – тупик – смог бы пройти весь город из конца в конец, если бы ему не помешали. Путь его преградила стена. А за этой стеной стоят высокие дома, одетые временем в траур. Он бился в каменном прямоугольнике, как книга в своих чернильных и бумажных пределах, под обветшавшей обложкой.

Для писателя в открытии произведения, которое он напишет, есть что-то от чуда и раны; что-то от чуда раны.

Мне казалось, что я бродил веками между жизнью и смертью – жизнью и смертью моего племени – чтобы придти к этому рождающемуся месту.

Я предоставлял словам самим располагаться в моей книге и водил вслед за ними пальцем. Они продвигались вперед, пара за парой, а иногда по пять или десять. Я не нарушал эффективный порядок вхождения их в меня; ибо я уже знал, что давно несу в себе эту книгу.

Вдали от порта корабль становится больше. По мере того, как я выходил в открытое море, моя книга становилась единственным в мире местом, в котором пересекаются и зовут нас все дороги; но меня пронизывал крик, и на этом крике построено было страдание, плывущее по всем океанам).

3

«Ты мечтаешь о месте в книге и тотчас же становишься словом, которым делятся глаза и губы». Реб Сени.

«Знаки и морщины — это вопросы и ответы одних и тех же чернил». ( «Я строю мой дом”)

«Ты сделал выбор, — сказал Реб Элода, — и вот теперь ты отдан на милость собственного выбора.

Но выбрал ли ты быть евреем?»

А Реб Идле говорил:» В чем разница между тем, чтобы сделать выбор, и тем, чтобы оказаться выбранным, если не можем мы не подчиниться выбору?»

«Ты молчишь — я был. Ты говоришь: я есть». Реб Молин.

4

(Если бы у моря не было волн, чтобы вырвать его и вернуть морю; если бы у моря было слишком много волн, но недостаточно, чтобы затопить горизонт; а только-только чтобы растревожить землю; если бы у моря не было ушей, чтобы слышать море, не было глаз, чтобы навечно стать взглядом моря; если бы у моря не было ни соли, ни пены, оно стало бы серым морем смерти в сердце солнца, отрезанного от своих корней; оно было бы умирающим морем среди отсеченных ветвей солнца; оно было бы заминированным морем, взрыв которого стал бы угрозой миру, с его слоновьей памятью. А плоды. Что стало бы с плодами? А люди. Что стало бы с людьми?)

5

(«Если мы были созданы для того, чтобы выносить одни и те же страдания, быть обреченными на одну и ту же заранее задуманную смерть, то почему же были нам даны разные губы, почему разные глаза и голос, разные душа и язык?” Реб Мидраш).

Быть в книге. Присутствовать в книге вопросов, быть частью ее, нести ответственность за слово, предложение, строфу или главу.

Иметь право объявить: «Я — в книге. Книга – мой мир, мой край, мой кров и моя тайна. Книга – дыхание мое и отдохновение».

Я встаю с перевернутой страницей, я ложусь с уложенной стра­ницей. Иметь право ответить: «Я из племени слов, из которых строят жилища», зная отлично, что и этот ответ — лишь новый вопрос, что жилище всегда под угрозой.

Я буду говорить о книге и будить вопросы.

Если Бог существует, то это потому, что Он в книге; если есть мудрецы, святые и пророки, если есть ученые и поэты, человек и насекомое, то это потому, что в книге можно встретить их имена. Мир существует потому, что существует книга, ибо существовать – значит расти вместе со своим именем.

Книга – творение книги. Она – солнце, порождающее море, она – море, дарующее землю, она – земля, что ваяет человека; иначе солнце, море, земля и человек были бы беспредметным источником света, волнующейся водой, не знающей ни ухода, ни возврата, обилием ничего не значащих песков, ожиданием плоти и духа в отчуждении, бет соответствия, без двойников, без противоположностей.

Глаголом вечность считает мгновение.

Книга множит книгу.

Юкель, тебе всегда было не по себе, ты всегда был не здесь, а где-то шаг, до или после себя, подобно зиме в отношении осени, подобно лету в отношении весны; в прошлом или будущем, подобно слогам, переход которых от ночи ко дню столь молниеносен, что сливается с движением пера.

Для тебя, настоящее – слишком быстрый и потому неуловимый переход. От пробега пера остается слово со своими ветвями и зелеными или уже пожелтевшими листьями, слово, брошенное в будущее, чтобы его выразить.

Ты читаешь будущее, ты даешь его прочесть другим, а вчера тебя не было и завтра тебя не будет.

И все же ты пытался вписать себя в настоящее, стать тем единственным мгновением, когда перо владеет словом, которому суждено жить.

Ты пытался.

Ты не можешь сказать, чего желают шаги твои, куда они влекут тебя. Нельзя наверно знать, где начинается и где кончается драма; и все же она начинается в некоем месте, и кончается где-то, в другом, точном месте; в некий час, в некий день.

Юкель, ты прошел сквозь сон и время. Для тех, кто видят тебя – но они тебя не видят – я вижу тебя, ты образ, идущий в тумане.

Кем был ты, Юкель?

Кто ты, Юкель?

Кем будешь ты?

«Ты» – это иногда «Я».

Я говорю «Я», но я не «Я”. «Я» это ты, и ты умрешь. Тебя уж нет. Отныне я буду один.

(Приходилось ли вам видеть слепые ноги; слепые руки и шею? Приходилось ли вам видеть слепые губы? Они слепы у того, кто прогуливается в этот вечер, в этот последний вечер, на исходе жизни.

Стал ли я, Юкель, недостающим тебе взглядом; взглядом твоей ступни на каменной плите, твоих рук в объятии, твоей шеи в жажде; взглядом твоих губ в поцелуе и речи?

«Я» – это ты. Ты умрешь, и я буду один.)

Ты идешь к смерти, к той смерти, что пощадила тебя для того, чтобы ты к ней пошел по собственной воле. Ты ступаешь по всем смертям – твоим и племени твоего, по темному смыслу и бессмыслен­ности всех этих смертей.

И я тот, кто тебя заставляет идти; я – сеятель твоих шагов.

Я тот, кто думает, кто говорит за тебя; кто ищет и отбивает ритм; ибо я – письмо, а ты – рана.

Предал ли я тебя, Юкель?

Я наверно предал тебя.

Я удержал, между землей и небом, лишь детский взлет твоей боли. Ты – один из колосьев общего крика, золотимого солнцем.

Я назвал твоим именем и именем Сары этот упорный крик, этот слившийся с твоим дыханием крик, более древний, чем все мы, этот извечный крик, более древний, чем семя.

Прости меня, Юкель. Я подменил моими сроки твоего вдохновения. Ты угасшее слово, окруженное ложью рассказов; слово, подобное светилу, поглощенному другими звездами. Вечером будут видны только мои звезды с их горячим, с их чудесным мерцанием; но видны они будут лишь в тот короткий миг, когда ты исчезаешь. Вернувшись, ты вновь безмолвно занимаешь место свое.

Как мог бы ты высказать свои чувства, ты, раскрывающий рот только для того, чтобы продолжить крик? Где взял бы ты желание, где нашел бы терпение объяснить поступки свои, ты, не ведающий ни желания, ни терпения?

Кто ты, Сара, в весне Юкеля?

(Там, где кровь земли круглей, чем земля, где, чтобы прикрыть ее, зори ткут льняную ткань, там, где она находится,

где она беспрестанно сочится, капля по капле из пальцев ног, кто знает, как выглядит женщина, которую вытащили из воды,

которую избавили от жизни простой ее рук, от ликования лезвий волн?

Они резали ее на куски, и она жертва их синевы).

Кто ты, Юкель, в весне Сары?

(Да разве человек спрашивает у своей тени, что сталось с нею в ночи, или у ночи о ее тени?)

Ты был ночь, и к ночи бредешь ты. Она нужна тебе, ибо ты изведал нежность, свежесть ее ладоней на взгляде твоем. День был для тебя сплошным страданием; ночь – отдохновением. И все же, тебе снится свет, поля.

– Правда ли, – спросил однажды простодушный Маймун у Реба Нати,  – что я был рожден с первым человеком?

 – Ты был рожден с первым божественным обетом, – отвечал ему Реб Нати, – и обет этот в том, чтобы ты стал человеком.

Правда ли, – снова спросил у Реба Нати простодушный Маймун, – что любить Бога – значит любить людей?

 – Любить Бога, – ответил ему Реб Нати, – значит научиться у него любить людей, как любит их Он. Бог – это тихий фитиль, который станет для тебя светом, ибо за стеклом он ждет пламенного деяния, которое превратит его в твой светильник.

 – Если это так, я потерял моего Бога, – простонал простодушный Маймун, ибо я не люблю людей, убивших отца моего, и, с тех пор, я живу во мраке.

Кто ты, Сара, в зиме Юкеля?

(Загнанная лань, в асфальтовых и свинцовых дебрях, по которыми бреду в этот вечер; лань, которую захватили живой, чтобы сжечь. Ты ускользнула от огня людей, но не от собственного огня. Уведенная из своей страны охотниками, выдавшими тебя укрывателям твоей украденной свободы, палачам твоих легких шагов и протянутых рук. Сара, белая, как стена, к которой ты пригвождена надписями, как море, ставшее словами любви, к которому ты идешь, Сараблуждание).

Кто ты, Юкель, в зиме Сары?

Ты спутник мой в невидимом терновом венце. Ты не герой и не совсем гражданин. Избегаемый подобными тебе. Я сопровождал тебя по твоим школьным тетрадям, где твоя судьба начертана была карандашом, по твоим тетрадям взрослого человека, ставшими неразборчивыми из-за злоупотребления резинкой.

Я снова и снова повторял одну за другой все непрочитанные мною фразы. – Но написал ли ты их, произнес ли, подумал ли их?

Я пролил чернила в угаданное тело каждой буквы, чтоб она жила и умирала от собственных жизненных соков, твоих, Юкель, в книге, и в преддверии к ней, и в том, что скрывает она,

«Те, кто не верит в книгу, – говорил Реб Гандур, – утратили веру в человека и в царство человечье».

Существует ли, брат мой, слово, более внимательное и мечтательное, более жалкое и зависимое, чем то, которое ты воплощаешь?

6

«Мы связаны с существами и вещами столь хрупкими узами, что они часто рвутся неведомо для нас».

«Дыхание, взгляд, знак и даже, порой, доверие тени; такова беглая картина первичной природы наших отношении».

«Если наши узы вечны, значит они божественны».

«Ты пытаешься освободиться через письмо. Какая ошибка! Каждое слово – завеса, приподнятая над новыми узами». Реб Лека.

«Я тебя называю. Ты был». Реб Вита.

«Ты носишь имя, которого не просил. И ты всю свою жизнь – жертва этого имени. Но когда, в какое мгновение начинаешь ты это осознавать?

Если имя твое из одной лишь буквы, ты на пороге имени твоего. Если имя твое из двух букв, две двери открывают имя твое.

Если имя твое из трех букв, три мачты уносят имя твое.

Если имя твое из четырех букв, четыре горизонта затопляют имя твое.

Если имя твое из пяти букв, пять книг обрывают лепестки имени твоего.

Если имя твое из шести букв, шесть мудрецов толкуют имя твое. Если имя твое из семи букв, семь ветвей сжигают имя твое).

Лик твой пустота.

«Буквы имени твоего, дитя, так отдалены одна от другой, что ты – костер в звездной ночи.

Когда наступит час, ты испытаешь меру имени своего, отчаяние

небытия, на которое ты откликаешься». Реб Амиель.

Путь твой – пустота.

«Вступая во владение именем твоим, ты получаешь в собственность весь алфавит; однако, ты вскоре ты станешь рабом своих богатств». Реб Тери.

«Ты принимаешь на себя грех книги». Реб Леви.

7

Комментарии раввинов Аба, Тена, Зама, Элара, Дабера, Элати и дальнейшие речи Юкеля

«Не пренебрегай отзвуками, ибо ими ты жив». Реб Прато.

Комментарий Реба Аба:

«Жизни писателя придает смысл то, что он излагает и пишет и что может быть передано из поколения в поколение.

То, что сохраняется в памяти, сводится иногда к одной фразе, к одному стиху.

В этом истина.

Но какая истина?

Если одна фраза, один стих переживают все произведение, то не автор, а читатель даровал им это исключительное счастье.

Если одна фраза, один стих переживают все произведение, то не автор, а читатель даровал им это исключительное счастье.

В этом ложь.

Писатель стушевывается перед своим творением, и творение его – должник читателя.

Таким образом, истина – во времени – это тот абсурдный и плодотворный поиск лжи, за который мы платим нашими слезами и нашей кровью.»

("Тебе, думающему, что я существую,
как сказать то, что я знаю,
словами, столь многозначными;
словами, которые, подобно мне, меняются,
когда на них смотрят,
словами с незнакомым голосом?
Как сказать, 
что меня нет,
но, что в каждом слове 
я вижу себя, 
я слышу себя, –
я себя понимаю, 
как сказать тебе, 
чья возвращенная 
реальность, 
реальность, –  света, 
сквозь который мир 
осознает мир, губя тебя,
тебя, откликающегося 
на заимствованное
имя?
Как показать, что я создаю
вне себя
листок за листком,
на которых все следы моего присутствия
стерты сомнением?
Пред кем предстали эти образы,
которые я дарю?
Последним требую я положенное мне.
Как доказать невиновность мою,
когда орел вылетел из рук моих,
чтобы завоевать небо,
объявшее меня?
На пределе сил
я умираю от гордости.
То, чего я жду, –  все дальше и дальше.
Как сделать тебя участником
моего блуждания,
если оно признание и одиночества,
и пути моего?)

Комментарий Реба Тена:

«У пути моего были свои великие мгновения, борения, волнения.

У пути моего были свои вершины и мертвая зыбь, свои песни и свои небеса.

У моего пути или у твоего».

("Мне неведомо,
учили ли тебя тому, 
что земля кругла,
как жажда,
что в волнении 
влюбленных душ,
при приближении света,
язык поэтов,
язык колодцев и веков
стал сух,
шершав и сух,
он столько служил
служил и отслужил, -
он так долго подвергался действию воздуха
шума
собственных слов,
что затвердел,
стал золотистым
и теперь крошится.
Так приходят на смену дороге,
так предвещают дороги,
камни, пепел на разбросанных камнях.
Книга
возникает из крика
принесенных в жертву лепестков,
пожара пророческой розы,
Дым.
Дым
для того, кто ничего не видит,
для того, кто вдыхает лишь запах
зари
и смерти.
Но в порядке вершин,
но в порядке руин
ликование свадеб).

Комментарий Реба Зама:

«Мы входим в ночь, как нить в иглу, сквозь отверстие – счастливое или кровавое –

сквозь самую лучистую прорезь.

Будучи иглой и нитью, мы входим в ночь, как в себя самих.

Комментарий Реба Элара:

От слова до слова –

пустота, возможная, вдали,

неотразимая.

Сон – задаток; первый, малый задаток.

Путь можно вновь начертать в памяти или в жилах.

Дорогу можно прорыть в глазах людских.

Ребенок – властелин дорог.

Спуститься; растаять, раствориться в падении, в забвении – падении вещей и существ; в весомости, что обрела свой вес, чтоб умереть».

Юкель, сколько страниц жизни, сколько страниц смерти отделяют тебя от тебя самого,

от книги, при расставании с книгой.

И Юкель говорит:

Я ищу тебя.

Мир, в котором ищу я тебя – бездревесный.

Одни лишь пустые улицы, нагие улицы.

Мир, в котором ищу я тебя, открыт другим

безымянным мирам,

мир, где нет тебя, где я ищу тебя.

Там шаги твои,

шаги твои, за которыми я иду, которых я жду.

Я шел медленным путем твоих шагов, лишенных тени, не зная сам, кто я, не зная, куда иду.

Наступит день, ты будешь здесь, тут или там,

день, такой же, как все, когда ты здесь.

Это будет, быть может, завтра.

Я шел к тебе другими дорогами горькими, где соль соль разбивала.

Я шел к тебе в другие часы, другими берегами.

Ночь – рука для того, кто идет вслед за ночью.

Ночью все дороги обрываются.

Та ночь, когда взял я руку твою, когда мы были одни, была неизбежна.

Та ночь была неизбежна, как неизбежна была та дорога.

В мире, где ищу я тебя, ты – трава и чугун.

Ты затерявшийся крик, в котором я заблудился.

Но ты и там, где ничто не бодрствует больше, – забвение в зеркальном пепле».

Комментарий Реба Дабера:

«Дорога, по которой я приближаюсь к тебе, – надежна, даже, когда она выходит к океанам».

«Как узнать, пишу ли я прозой, или стихами, – заметил Реб Элати, – я – ритм».

И сказал он еще: «Без ритма вы не увидите каждое утро солнца.

Не сможете.

Ритм – внутри; это ритм рока.

Как ни старайтесь, вы не сможете идти ни быстрее, ни тише”.

Вы можете двигаться только согласно вашей крови, вашему духу, вашему сердцу.

Согласно.

Вы не сможете опоздать или придти раньше.»

Можно ли представить себе луну, приходящую на смену луне?

Я шел к Богу, ибо Бог был моей судьбой.

Я шел к Божественному слову, ибо Божественное слово было моей судьбой.

Я шел к слову,

чтобы оно стало моим деянием. Я шел, я иду».

ПЕРЕВОД С ФРАНЦУЗСКОГО: Лилит Жданко-Френкель

Олег Шмаков: о Д и 3(ЛЕ)

In 1995, :3 on 08.07.2021 at 13:44
от местных вин 
деревенеют ноги 
что сделал я такого 
что так деревенеют ноги 
вознёс порок (?)
до уровня тревоги 
допустим

допустим
задержался в жизни вин 
дитя в чужих игрушках 
надломленных поблекших 
но с позывными в спинах 
как нэцке со стихами 
(кочующий покладистый 
народец
знакомый с полной тишиной) 

допустим
оттого и задержался 
что ноги разом одеревенели 
так буд то шаг назад 
есть взгляд назад

вот дальнозоркий 
он предмет толкает 
нет
так отступает 
но к резкости приходит 
словно пирр 
взирающий на туши
своих заваленных побед

всему
во что дудеть сподгубно 
поставлена создателем задача 
любить дудца взасос
и без оглядки
на выброс звука
вот так и он
отдавший всё за гимн победы

со мной всё много проще
я сделав шаг назад
оброс вопросами
покуда отвечал
дал корни деревянными ногами 
там под землёй
достав до спора
Д и З
о том каким быть винограду 
и хлебам



ЧЕЛОВЯК

человЯк
на стенах
туннеля
в яблоке
я прочёл
твои загогулины
чоловЯк
ты творил
по живому?
ты зверь?
насекомое?

чуловЯк
не смеши
обо суть
чировЯк
где тут выход
из прогнившего
фрукта
вашего?
нашего?
твоего?
моего?



***
                            ...если черные муравьи 
                            появятся в доме человека, - 
                            хозяин дома погибнет, 
                            сбор и дорога
                                     (Из ассиро-вавилонской поэзии)


я жду примету 
привычность звуков 
ожидания равна
привычности дышать и 
сами звуки почти что 
музыка уже

но колесо часов песочных 
давидовой защиты бытия 
такие набирает обороты 
что я боюсь 
примету пропустить

я жду примету 
к чему примету 
не знаю
но к примеру коринфяне 
ходившие лупить карфагенян
в пути
наткнулись на процессию ослов
навьюченных
душистым сельдереем
и это
если понимать плутарха 
решило всё

я жду примету 
тяну терпение 
так тянут невод 
в морях
ещё полно бутылок 
не уокер так другой 
покажет мне холодный рыбий глаз 
(в проекции меж лицевых 
отёчностей он тот же бычий
 шнифт но это после) 
и запоёт сердечко 
и застонет 
и как осенний лист
в рожок свернётся встречая
новую волну запоя
весёлых чёрных муравьёв
и их любовниц



ПЛАСТИЛИНОВЫЙ ЛЕБЕДЬ

пластилиновый лебедь
плывёт
Палестиной
плавясь
племя
первых
песков
песни
о	
нём
знает

шиу-шиу
не умерай
птица шиу-шиу
смирись с величием
солнца
возьми нашу воду
услышь нас
пульс седьмого дня

пластилиновый лебедь
плавит
племени
право
на долгое самоубийство
буйство чёрных шаманов

шиу-шиу
не умерай
птица
шиу-шиу
плыви сюда в тень
леса
воздетых рук 
шиу-шиу 
услышь меня 
ветер в этом лесу