:

Archive for 2021|Yearly archive page

Gregory Zlotin : Григорий Злотин

In ДВОЕТОЧИЕ: 5-6 on 05.06.2021 at 21:58
The Narratives of Weaning, vol. I

Morphine is others. Dry
messages lull and lie.
Willst thou not die 
even while thou waitest?
Verily, to endure is greatest
in the quietest drought.
Pains whisper and shout,
teaching to persevere.
Stand by thyself, austere,
even amidst a rout.
Words are a false veneer,
silent hearts grow stout.
Earn thyself quieter clout. 
Learn not to be near.


*** 

Inside, there is a little lump
That ticks and makes me go.
When will it do its final thump?
Thank God, I do not know.
One day, it’ll give another stir
And then be still at last,
The rest of me will be no more,
Will turn to dirt and dust.
My kin will ken my name awhile,
But memories will fade,
Until an heir lets them elide 
Into a pale of shade.
And yet today I see a rose, 
I hear a nightingale:
How long is left, do you suppose,
Until I fail, I fail? 

В серёдке теплится комок,
Я им одним живу,
Вот бросит повторять "тик-ток",
И я себя прерву.
Однажды торкнется разок
И замолчит навек,
А прочее моё — в песок,
В распутицу и в снег.
Разыщет кто-то из внучат
Чуток в котомке лет,
Того ж, что было век назад,
Простынет даже след.
Так дай вдохнуть цветка, позволь
Услышать соловья.
Доколь ещё, покуда боль
Не лопнула моя?


***

Days flutter by. The pain becomes as dull
As those variegated dreams of yore.
Old photos, bleached of meaning, grow null,
Receding slowly into nevermore.
New sights keep piling up, adding the heft
Of time and robbing me of what was taken,
So there I stand, both laden and bereft,
Bereft of you, I say, but not forsaken.
Your soul is not extinguished. While I breathe,
It is as though we're both drawing breath.
Your watchful love continues yet to sheathe
My life and overshadows even death.
Far in the nothingness where you abide
You are right here, right by my aching side.


***

A hornets nest under the home’s eaves:
The children were afraid, so I destroyed it. 
A single hornet circled in the sky:
An instant death, a stark calamity:
Nothing is left to do, begin anew.
Could I have stayed my hand? Where’s my wrath?
Or was this but a part of a longer scheme,
Impenetrable to the hornets’ eyes? 
What justice? There’s but a longer wait.


Псалом

Я написал его на песке, и волна смыла написанное.
Я написал его на листке, и ветер унес его прочь.
Я написал его на доске, и дожди лет размыли его.
Я вырезал его на дереве, и дерево срубили топоры.
Я вытеснил его на меди, и его отдали в переплавку.
Я отчеканил его в золоте, и его переплавили воры.
Я выдолбил его на камне, и камень разбило грозой.
Положив на то жизнь, я выбил его на великой скале,
и умерли те, кто еще умел прочитать мои письмена.

А имя Твое, Господи, пребудет от века и до века.

I traced it in the sand, and the tide washed it forth.
I wrote it down on paper, and the wind carried off the page.
I painted it on wood, and the rains of time bled it white.
I carved it into a tree, and they felled it with axes.
I engraved it in copper, and they melted the plate down.
I minted it in gold, and thieves made it into small coins.
I carved it into a rock, and a bolt of lightning cleft it in half.
Laying down my life, I chiseled it on a mighty crag,
and dead were those who once had known how to read it.

But Thy name, Lord, endures from everlasting to everlasting.

Ich zeichnete ihn im Sand, und die Brandung wisch ihn aus.
Ich schrieb ihn aufs Papier, und der Wind trug das Blatt hinweg.
Ich malte ihn aufs Holz, und die Regen der Tage saugten ihn aus.
Ich schnitzte ihn in einen Baum, und Äxte fällten den Stamm.
Ich gravierte ihn auf Kupfer, und man schmelzte die Platte auf.
Ich prägte ihn auf Gold, und Diebe brachen ihn zu Kleingeld.
Ich meißelte ihn auf Stein, und ein Blitz spaltete ihn entzwei.
Ich legte mein Leben nieder und schrieb ihn auf einen Riesenfels,
und tot waren diejenigen, die einst die Buchstaben lesen konnten.

Doch Dein Name, HERR, besteht noch von Ewigkeit zu Ewigkeit.

Двуглавый

С некоторых пор Франц Иосифович Адлер был до крайности раздражен возмутительным поведением проxожиx. Хотя он скромно и прилично одевался, носил крепкую обувь и платье без заплат, не забывал застегивать пуговки, старался не гримасничать, не горланить на всю улицу кабацких бранных слов и не волочиться за девицами, однако проxожие, словно сговорившись…

а, собственно говоря, почему «словно»?

разумеется, сговорившись!

…глядели на него так, как будто у него две головы.

              Иногда, несмотря на деликатное воспитание и робкий нрав, его так и подмывало подскочить к кому-нибудь из уставившиxся на него, сующих свои длинные, как у муравьедов, носы не в свое дело незнакомцев и рявкнуть неприятным голосом:

«Э-э?! Ч-чем могу служить, милостисдарь? Ась?!»

Невзирая на свое скорее тщедушное телосложение, Адлер не сомневался, что эффект такого обращения превзошел бы самые смелые ожидания.

              Но, к сожалению, у Франца Иосифовича действительно было две головы.

Долгое время он вовсе не замечал этого досадного обстоятельства. Вторая голова была маленькая, как у попугая, и, к тому же, она располагалась на шее позади — там, куда занятому человеку и посмотреть бывает недосуг. В зеркале, по-видимому, в силу некоего оптическаго обмана, не объясненнаго пока наукой, Адлер видел только свою первую голову. Между тем, для разговоров вторая голова, назовем ее суголовой или головой-прим, не пользовалась голосовыми связками, а поступала наподобие куклы гастроманта (чревовещателя), выкрикивая свои невозможныя, нестерпимыя непристойности непосредственно в мозг основной головы Франца Иосифовича. Кроме того, Франц Иосифович служил в Пильтенской окружной судебной палате и по долгу службы носил длинный завитой парик из конскаго волоса. Поэтому коллегам по присутствию далеко не сразу стало ясно, что у Адлера две головы.

В конце концов, конечно, Францу Иосифовичу пришлось убедиться в наличии суголовы. Но его спасла одна удивительная особенность, присущая его основной голове, его, так сказать, Haupthaupt.[1] Эта особенность заключалась в том, что если Адлер некоторое время чего-то не видел, то это нечто исчезало не только из поля зрения, но из сознания, причем Адлер забывал не притворно, а вполне искренно, так что даже будучи спрошен, мог с чистой совестью утверждать, что никакой такой суголовы у него нет и отродясь не было. И пока постыдный предмет не напоминал о себе при повторном предъявлении, его можно было с успехом игнорировать, особенно при условии преданного попустительства и пособничества родственников и знакомых. 

              Родственники и знакомые из деликатности помалкивали.

              Сам Франц Иосифович предпочитал полагать, что сардоническое блеяние у него в голове — это совесть или внутренний голос его непонятой души. Но позвольте! никакая совесть не может себя вести настолько безобразно. Это же просто ни на что не поxоже!

              Стоило Франц Иосичу, скажем, заглядеться на какую-нибудь xорошенькую курсисточку, всю в упругиx локонаx и розовыx бантикаx, как в голове откуда ни возьмись раздавался xриплый попугайский голосишко: «Беспр-риданница! Дур-ра набитая! Бер-реги бумажник!»

Когда Адлеру случалось посетить патриотическое собрание по случаю Е. В. Герцогских побед и одолений, в самый торжественный момент поднесения всеподданнейшаго адреса на высочайшее имя, суголова пронзительно каркала: «М-мясники! Медальку заxотели! Генер-рала Паппенгута чином обошли!»

За молебствием о даровании наследника Е. В. Герцогской Семье голова-прим не давала толком пролить благоговейную слезу, сипло рявкая где-то в окрестностях среднего уха: «Дар-рмоеда! Еще одного дарр-моеда ждут!» Основная голова Адлера при этом ужасалась перспективам начальственнаго гнева, который несомненно обрушился бы на него, осмелься он проронить нечто такое вслух,

но каким-то позывом на дне желудка, последним корешком не до конца вытоптанной воли, его в то же самое время подмывало сорваться,

чтобы увидеть последствия взрыва, почувствовать силу,

хоть так, хоть так.

При посещении родственников жены, аккурат когда Франц Иосифович учтиво прикладывался к тещенькиной ручке, суголова неизменно взвизгивала: «Прровались, гр-рымза старая!» А в тихия, полныя достоинства минуты оффициальных званых обедов она своим назойливым зудением подстрекала хозяина выпалить во всеуслышание какую-нибудь омерзительную скабрезность.

Иными словами, даже держа своего незадачливаго носителя в неведении, вторая голова успела изрядно насолить первой. Страшно даже вообразить, что могло бы приключиться, если бы две головы пошли друг на друга войной и притом стали бы еще науськивать друг на друга все прочия части тела. Но, по счастию, до этого дело не дошло.

Однажды утром Франц Иосифович пробудился в особенно дурном разположении дуxа. То ли от пуншей, выпитыx за вистом накануне, то ли от полученнаго в департаменте нагоняя, Адлер встал с ужасною головною болью, причем боль эта, увы, сосредоточилась во второй, дотоле неведомой ему, голове. Его лихорадило; он чувствовал жар и жжение, и острый, пульсирующий зуд, словно на шее вздулся громадный гнойный карбункул. Стоя перед зеркалом (Франц Иосич был плешив и раз в неделю сам брил себе голову опасною бритвой из знаменитой золингенской стали), Адлер наконец заметил у себя на загривке дряблую попугайскую головенку, которая как раз в тот момент издевательски скрежетала: «А ты надерзи начальнику, надерзии-и-и!»

«А-хха!» — с каким-то яростным облегченьем воскликнул разсвирепевший головоносец. Все раздражение, копившееся в нем в течение многиx лет, вся злость на самого себя за неспособность послушаться гадкаго, непочтительнаго голосишки — все разом выплеснулось наружу. Адлер взмаxнул сверкнувшим, как молния, лезвием и недрогувшею рукою срубил мерзко верещавший нарост.

Затем бывший двуглавый выронил раскрытую бритву, медленно сполз на xолодный метлаxский пол ванной комнаты

и испустил дух. 

                                                                                                                   Пильтен, 5 авг. 1942 г.


Большой Паппенгейм и маленький Вельф

Чинов и титулов у него столько, что всех не упомнишь. Поэтому между собой его называют просто Большой Паппенгейм. После того, как Большого Паппенгейма произвели из планетарных советников в галактические, и звезд на его роскошном мундире тоже стало как в небольшой галактике. Предпоследний орден, Звезду Сердца Отечества перваго класса с мечами, августейшая Супруга Е. В. Герцога, сиятельная Герцогиня, урожденная принцесса Герцелейда Прусская неземной красоты, собственноручно приколола своими кукольными пальчиками к могучей груди Паппенгейма.

У Вельфа была когда-то серебряная медалька «За усердие», но ленточка потерялась, а без ленточки не прицепить на старенький пиджак.

Большой Паппенгейм заведует созвездиями, и из своего просторнаго кабинета в башне Е. В. Герцогской Философской Обсерватории он как дважды два доказывает всем нашим верным подданным, к вящему их утешению, что Митава находится в центре галактики, а то и всей обозримой вселенной.

Вельф, даже когда вполне здоров, с трудом соображает, кто куда пошел, а во время приступов гемикрании и вовсе опирается о подоконник и тихонько скулит, положив морду на лапы, не понимая толком, что где, и зачем он сам.

Судьбы его друзей сложились по-разному.

Фон Корф дорос до планетарнаго советника,

двойные алые лампасы, крест Св. Витта с бантом,

а Ашурбанипал Ашурбанипалыч

(для друзей — просто Палыч)

так и прослужил весь свой век

в гардеробе музея Арктики и Антарктики,

с неподражаемой ловкостью набрасывая жестяные номерки

на цинковые крючки, обточенные артелью умалишенных

Перваго Митавскаго Е. В. Герцогскаго Бедлама.

Впоследствии, разумеется, умерли оба.

Вельф сидит на скамейке в Е. В. Герцогском Ботаническом саду и смотрит на заросли бамбука. Вельф отмечает, что побеги бамбука отходят от стволов под углом ровно в шестьдесят градусов. Вельф видит в этом свирепую волю мироздания, его непреклонную целесообразность. Миллиарды лет и октиллионы попыток спустя бамбук идеально соответствует самому себе и своему месту во вселенной.

Большой Паппенгейм тоже идеально соответствует самому себе. Он делает и думает то, что благотворно ему, Паппенгейму, его довольству и славе, его многочисленному семейству и множеству его клиентов, связанных с ним узами службы и обоюдных услуг. Большой Паппенгейм здоров, богат и счастлив, и жизнь, точно шоссейная дорога, выгибая спину, стелется ему под ноги. Большой Паппенгейм оптимизирован.

Вельф скоро кончится. Его сердце уже замерзает и скоро лопнет в ледяной пустыне на краю безжалостной и дикой страны Ройсн, и побег из нея карается немедленным разстрелом, и нет оттуда возврата. Вельф скоро кончится. Пройдет он, как прошел его отец, пройдут дети их правнуков, и их дела и дни, и память о них пройдет.

Но блажен большой Паппенгейм и семя его, яко они наследят землю. Милостивые государи, будьте как Паппенгейм.

Вельф сидит сиднем и безсмысленно таращится в ночную темь, в которой не видно ни зги. Где-то за этим мутным мороком светят невидныя ему равнодушныя звезды. Вельфу не спится, и он грезит о Большом Паппенгейме, и воображает себе его, и нощная песнь Вельфа есть вместе псалом и ламентация:

Паппенгейм — над городами, он над каждым селом. К нему сходятся все пути, в него впадают все реки, и все моря ему несут свой штормовой плавник.

Паппенгейм — велик. От изголовия до устья он мерит сто тысяч локтей;

широки, словно шлюзы канала, его распростертые крылья. Он задевает главой облака, взглядом своим он пронзает века.

Паппенгейм бесценен. Из чистого злата отлито нетленное тело, в лике отлито  свирепо-стоглаваго льва, и главы его — в платиновых венцах, усыпанных диамантами в сто каратов каждый.

Паппенгейм могуч. Атомные моторы взревывают под его титановой броней, радиевых стрел полон его нескончанный колчан.

Паппенгейм — воин. Всем колыбелям надвешен его образок. Всякий школяр, растворивши учебник, все наглядеться не может в родное лицо. Вдовам и сиротам он упованье одно, а малодушным — опора и преданный друг.

Паппенгейм прочит панической страх супостатам. Шагом гранитным он зыблет смертельные шквалы; гордыя башни врагов гибнут, горя, от его громоноснаго гнева. Он отомстит за позор, у обиженных слезы отрет.

Паппенгейм — всеведущ, всесилен, вот кто вездесущ. В тесной печурке в углу станционной сторожки, в окнах вторых этажей заводского правленья, в мраморном зале өеатра, на вахте и в шахте — всюду он с нами, всюду сапфирово светит отеческий взгляд.

Паппенгейм холоден, чист. По просторам отчизны мчится, подобно стреле, столбовая дорога. По ней, без шума и без толчков, абсолютно плавно, равномерно и прямолинейно движется Автомобиль, В Котором Едет Великий Паппенгейм. Нет закатов и дождей по-над дорогою, нет ни восходов, ни метелей. Ни лист ниже былинка колышется окрест, и лишь лазоревое небо грядущего пременяется порою синим бархатом полуночи, на фоне котораго неугасимо блистают золотыя звезды милой родины.

Вот уже трубят сбор его верные адъютанты. Вот всполыхают медные марши, вот взмывают над дорогой орлиные штандарты неувядаемой славы, вот уже бьют барабаны и хлещут наотмашь полковыя трубы. Вот встают шпалерами по обочинам дороги его мундиры, его полки, его железныя дивизьи.

Разве ты еще не заметил?

Он едет в будущее.

В твое и в мое.

                                                                                                     Митава, 5 августа 1942 г.




[1] Haupthaupt (нем.): у лиц, страдающих двуглавием, главная или основная голова, на професс. жаргоне известна тж. как главглава.




ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ «ДВОЕТОЧИЯ»:


1. На каких языках вы пишете?

На русском и немного на английском и немецком. Ну, а отдельные слова являются из еще других, от иврита до латыни.

2. Является ли один из них выученным или вы владеете и тем, и другим с детства?

Я выучил немецкий в юности, а затем английский — уже в эмиграции.

3. Когда и при каких обстоятельствах вы начали писать на каждом из них?

На русском — лет с 16 еще в России, а на немецком и английском — в середине 90-х, в эмиграции, в Америке.

4. Что побудило вас писать на втором (третьем, четвертом…) языке?

Сомнения в собственной идентичности. Желание понять кто я, и каков мой собственный голос.

5. Как происходит выбор языка в каждом конкретном случае?

Я пишу вообще немного и почти всегда на русском. Я перехожу на другой язык либо для остранения, когда речь идет о слишком личном, либо когда отчаиваюсь найти выразительные средства в русском.

6. Отличается ли процесс письма на разных языках? Чувствуете ли вы себя другим человеком\поэтом, при переходе с языка на язык?

Нет. Я пишу, говорю и думаю на английском и на русском одинаково свободно. Иногда я даже не отдаю себе отчета в том, на каком языке думаю.

7. Случается ли вам испытывать нехватку какого-то слова\понятия, существующего в том языке, на котором вы в данный момент не пишете?

Да, это случается иногда, и это как раз то, что побуждает перейти на другой язык.

8. Меняется ли ваше отношение к какому-то явлению\понятию\предмету в зависимости от языка на котором вы о нем думаете\пишете?

Нет, я это я, и мои взгляды меняются не вследствие языка, а по другим причинам. Но в английском я ощущаю себя раскованнее, а в немецком наоборот, отношусь к себе строже.

9. Переводите ли вы сами себя с языка на язык? Если нет, то почему?

Изредка. Если послание кажется важным, его хочется продублировать.

10. Совмещаете ли вы разные языки в одном тексте?

Постоянно. Мои прозаические тексты нашпигованы немецкими и английскими кальками и аллюзиями.

11. Есть ли авторы, чей опыт двуязычия вдохновляет вас?

Да. Набоков. Его игра слов служит мне примером того, как при помощи слова, т.е. пароля, можно найти своих.

12. В какой степени культурное наследие каждого из ваших языков влияет на ваше письмо?

Полностью, и не только наследие, но и способ проживания каждого из них. Русский для меня есть родная речь, детство и память. В английском важнее быт и повседневность, а в немецком — наука, европейская история. Переключаясь с одной темы на другую, я невольно начинаю думать в категориях, а соответственно и в терминах тех языков, которыми я это понятие постигал и переживал. И так продолжается уже давно, десятилетиями. Так что я часто думаю на смеси из нескольких языков, ну а когда разговариваю с кем-нибудь, то стараюсь, конечно, себя сдерживать.

Helga Olshvang : Хельга Ольшванг

In ДВОЕТОЧИЕ: 36 on 05.06.2021 at 21:39
The pillow book (around 2020 AC during the middle Covid period) 

your screen time is down 
for the past seven moons,
your alarm clock is set 
for 7:00am 
I am 
tu aimes 
to add to your calendar? No or Yes?
Notification: mom,
can I take a rapid test and come 
see you? hello? wtf? – 
reminder:
apples
celery 
two pounds of 
fish and water (Dasani)
vote! – 
вот, вот... – this is...
rate this translation
create event 
you walked 
seven hundred steps today you are 
invited to zoom meeting
choose your background – ...no 
test 
is reliable, dear... – 
dates –
dry and fresh 
are proven to cure
Covid and cancer – the doctors are hiding 
this information from you.
From you: скучаю – I am bored –
rate this translation
news feed:
beheadings in France…
BOT prove it: type
the characters 
of the moon as a row of windows in Japanese, Helga-san. – 
You are not a ro-BOT
Sankt-Petersburg opens its theaters
despite the threat...
her finger was cut 
off 
to unlock the phone
notification: awake?
Shot in her sleep 
 – are you sure
you want to leave 
the page? 
To delete? What’s on your mind? 
Where was it taken? – Do you
smell anything, see the smile 
character he just left? 
Did you find what you were 
looking for? 
Share. Please share, 
je suis Charlie, 
tu et belle, send me your naked pictures, 
send me your longline,
your head shot, 
your perfect shot, 
your negative test,
your cover 
letter in seven hundred 
characters, spaces included,
donate, he just tweeted, the fool!
Justice for all – try it
make it visible for your friends,
for Brianna,
for Anna,
for Belarusian marchers, 
only for you,
just for you – 
beauty pillow from pure
silk – the promotion code
below
the pillar of our democracy threatened by pillow man 
(FEM – letter posted a blink),
the black bird, crying “me too, me too”,
the memory foam, the poem, my ass… 
a quote
from Shōnagon.
Vote!
your screen is changed for a night time
– away,
your message has not been delivered,
turn 
on the silent mode.



***
...I loved you more, then forty thousand brothers – “Hamlet”

Meanwhile Ophelia floats
through the reeds and waters, her legs apart. 
She passes the sedge in the current,
her body, briefly eclipsed by the bridge, reappears,
the sunlight, time after time, reveals
and washes her features away.

Forty thousand brothers stand for a single bride
and stare like a crowd stare at a street fire,
as she departs,
dragging her endless, forever expending dress behind, 
taking up the whole river.

There she is, in Volga, her body clad in it, driven away as if
in a spectacular open car, 
while on-lookers smirk, each of them 
clenches his crotch with the live fish in there 
and wail: “What a doll!”

Indeed, 
How pretty she is,
clad in those nylon waves,
plastic mallow, 
the seaweed, laid on her bosom and baby blue collarbone,
how the glistening water
adores her in black.
And that hesitant fly
just above her cheek,
will be off when the top is lowered.

She is, she was
Ophelia to some, 
an oblique Russian Sveta – to others,
one might call her Lisa, – short for “liaison”.
Oh poor sister,
the Styx reeks of kerosene,
your wreath is hanging from a branch, falling apart,
dispersing like a drunk party in the morning.



***
...Офелию при этом, врозь
ногами, то в осоку прибивает
течением, то затмевает мост,
то свет смывает,

и сорок тысяч на одну невесту,
глазеющих, как на пожар,
стоит, пока она не быстро,
всем платьем раздаваясь вширь,

плывёт в реке – открытой Волге,
и щерятся братки:
живая рыба, истекая
влагой
у каждого зажата в кулаке.

Из куклы расходящиеся влево
и в право, погляди,
как хороши капроновые волны
на капоре,
пластмассовые мальвы и водоросли на груди,

и кружевце на голубых ключицах,
и свежий лак,
и мушка над щекой, не приседая, вьётся,
но отлетит, когда
опустят верх.

Кому – Офелия, кому – косая Светка,
кому – Лизон, о, бедная сестра,
воняет керосин, венок, свисая с ветки
расходится, как пьяные с утра.



BRACKETS 

Single out a petal, 
the bitterest one, 
tear it 
out like a page 
from the binding of seas,
choose it from previous years of waves, filed,
old periodicals for the drowned
children, towards the end,
where maze and crossword are usually offered to solve
and the letter of alphabet hides in the garden of Zohar.
Could be an O or an E,
as the Night draws closer 
a grainy face
of the bookworm in tears 
towards you, 
or 
ophthalmologist’s lamp, 
peer into it:

in a sea of meanings one thing can be understood 
by the two of us,
even a simple 
dot.



ЗА СКОБКАМИ

Выбери из горчайшего, 
вырви один листок
из переплёта моря,

подшивки волн
за прежние годы

периодики для водяных и детей, 
ближе к концу, 
где обычно даны лабиринт и кроссворд,
буква, спрятанная в саду,
О или Е,

там, где ночь приближает зернистый портрет
книгочея в слезах,
офтальмолога белый фонарь, 
в море значений понятное что-то одно двоим – пятно
«Да» например.



Jupiter’s cloud 

Chorus: – Turned out, we are 
stuck with imposters, 
misplaced, 
tricked by providence.
Anyone home?
Every other of us is 
doomed, out of his mind,
dear doctor. Even yourself, it seems.

Above all, the rainstorm is true and appears to be ours to share,
but the readings of Rorschach spots 
on the ceiling differ:
the two 
who are seeing them, 
will not agree for some reason,
and reason fails.

Oh, leaking God of isolation,
revealed to us
in cracks, drops, windy faces!
Will you dissolve our home
into particles of this and that, 
or choose to enter at last?
Our porn magazines offer the same old Danae lasting on every page –

spread in a mist of nylon and golden specks of neon. 

Ever wander, what will turn out of our present and past mistakes? 
What’s coming, anyone?
What shape will it take?
The beam 
of spotlight, the aiming eye, 
tracing you, 
in every stage of falling out of sight, 
the live stream of sunset,
the air born grief 
flooding into your void?
Will it turn out as a luminous latex swan, 
will it turn to ice
or sincere flash of lightning before 
it comes at last – 
the copulation with heavenly force?

It surrounds us,
searches for us everywhere,
does not find what it seeks
and takes revenge.



туча Юпитера (партия хора)

Оказались не теми, не там, 
не в своей судьбе, 
в каждом отдельном доме 
и не в себе,
каждый второй, 

проступающий рядом тот кто.
Общее сверху ненастье – разное, доктор,
в пятнах Роршаха видят 
на потолке 
двое, общему вопреки.

О, протекающий Бог изоляций, 
явленный нам
в трещинах, каплях, заветренных лицах,
будешь ли дом 

этот и тот растворять на частицы 
или войдёшь?
В порно журналах на каждой странице – 

Даная и дождь.

Чем обернётся? 
Софитом,
видоискателем, 
лебедем, льдом,
искренним светом
молнии до 

совокупления с нею небесная сила?
Кто-то не тот
нас окружает и ищет повсюду,
и не находит
и мстит.



ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ «ДВОЕТОЧИЯ»:

1. На каких языках вы пишете?

– Преимущественно, на русском. Но половину своей жизни я провела в Америке и на английском языке стала писать по началу киносценарии (это моя профессия), а затем и стихи.

2. Является ли один из них выученным или вы владеете и тем, и другим с детства?

– В детстве я училась во французской школе и английский стал моим третим языком.

3. Когда и при каких обстоятельствах вы начали писать на каждом из них?

– По-русски я пишу с детства, грамоте и письму меня с трех лет обучала бабушка, закончившая гимназию в 1917 году. К началу первого класса в советской школе у меня была уже исписана стихами и рассказами «амбарная книга» – так тогда назывались большие учетные тетради. Правда, в школе пришлось переучиваться прописи нового образца. На английском стихи стали появляться после нескольких лет жизни в Америке.

4. Что побудило вас писать на втором (третьем, четвертом…) языке?

– Иногда они возникали в процессе перевода русских стихов и перевод я забрасывала, а стихотворение становилось чем-то отдельным и совершенно иным. Но чаще всего, мне кажется, желание написать стихотворение на «не родном» языке связано с оптическими и акустическими, ассоциативными возможностями, которые дает как раз дистанция и новизна. В этом смысле, у путешественника или новоприбывшего есть преимущество перед местным и старожилом, а в качестве примера в изобразительном искусстве можно привести фотографии Анри Картье-Брессона в СССР. Для поэзии в новом языковом поле тоже есть материал для открытий.

5. Как происходит выбор языка в каждом конкретном случае?

– Мне кажется, выбор производит само стихотворение.

6. Отличается ли процесс письма на разных языках? Чувствуете ли вы себя другим человеком\поэтом, при переходе с языка на язык?

– Несомненно. И страх поддаться импульсу написать «сразу приходящее на ум» и, как правило, тривиальное на неродном языке еще сильнее. Но сопротивление языка, столь необходимое для поэзии, ощущается иначе на английском. Структурно, это язык более жесткий и лексическое нарушение, странность, которые в русской поэтике допустимы, в английском тексте могут обессмыслить текст, и наоборот – слишком четкий рифмический рисунок кажется архаическим или отсылает к речевкам. Эти особенности не заставляют меня чувствовать себя другим человеком при переходе на другой язык, но влияют на метод письма.

7. Случается ли вам испытывать нехватку какого-то слова\понятия, существующего в том языке, на котором вы в данный момент не пишете?

– Чаще всего я испытываю нехватку не самого слова, а его коннотации, которая отсутствует на другом языке.

8. Меняется ли ваше отношение к какому-то явлению\понятию\предмету в зависимости от языка на котором вы о нем думаете\пишете?

– Думаю, нет. Но возможно, именно язык подсказывает или обозначает явление, предмет разговора.

9. Переводите ли вы сами себя с языка на язык? Если нет, то почему?

– Да, но редко. И как правило, стихотворение при этом меняется или пишется заново.

10. Совмещаете ли вы разные языки в одном тексте?

– Да.

11. Есть ли авторы, чей опыт двуязычия вдохновляет вас?

– Дионисий Соломос, Эжен Ионеско, Игорь Померанцев.

12. В какой степени культурное наследие каждого из ваших языков влияет на ваше письмо?

– Сложно ответить на этот вопрос.

Hana Nestieva : Хана Нестьева

In ДВОЕТОЧИЕ: 36 on 05.06.2021 at 17:40
лица без масок
близкие, точно розовое
суперлуние

                    конец локдауна – 
                    длинная тень
                    нового небоскреба

ночью на площади
ни одного демонстранта
молчит фонтан

                    зимнее одиночество
                    в тонком стакане яйцо
                    с пятнышком крови

предновогодье
где-то срубили ëлку
мне на гитару

                    January days
                    assembled into the box
                    for glass recycling

восьмой день карантина: 
тостер и чайник кончают
одновременно

                    missing you 
                    is like sitting in sauna
                    exposed, in the dusk,
                    I wonder: is it too hot
                    or can I bear longer

attic in London
a pencil sketch of his queen
on the bathroom wall

                    осенняя герань
                    распускается медленней,
                    медленней отцветает

ללא מחיר
בעגלה של מכולת
עלי הסתיו

                    маски на входе
                    в магазин, где я весной 
                    купила крылья 

למחרת פורים
עוד נודפת ריח של יער
פאת ליצן

                    по пояс в земле
                    косточка авокадо
                    встречает рассвет

сумки с рынка – 
куриные грудки
холодят бедро

                    on the fridge
                    socially distancing
                    my travel magnets

названия мест,
по которым скучаю – 
как свежий порез, 
заклеенный пластырем
от случайных касаний

                    aquapark slides
                    all those different ways
                    to fall

начало грозы
лимонное мороженое
холоднее клубничного

                    sleepless night
                    I'll weave you a charm
                    in Morse code

семь приложений
успешно обновлены
а я всë та же

                    vacation planning...
                    the Wandering Jew by the window
                    quietly blossoms

с офисной чашки
смыла чайный налет – 
будто и не работала

                    стайки репейниц
                    перелетает беседа
                    с темы на тему
 
first rain...
maybe you too will scribble
one or two lines?

                    גשם בלילה:
                    האותיות נשפכות
                    אל עליית הגג 

а в этом году
мой восьмилетка играет
прелюдии Баха –
говорит врач, пробегая
пальцами по моей груди

                    поверх японской
                    песни о красном солнце
                    звук самолета

стихла пальба
и даже муха сидит
без движения

                    בחירות לפני האלווין
                    הפלאפון שלי
                    רדוף קולות

visiting hometown – 
how glad they will be
my dead folks

                    hay bales in the field – 
                    some laying in pairs
                    others alone

divorce in between
the ice bucket challenge
and the plank challenge

                    пауза в переписке
                    серпантином спускается
                    длинная лента
                    яблочной кожуры

на пустоту внутри
наматываю километры
ночного города

                    cool jazz for the three of us in the yard a bunch of black grapes 
                    стол, что протерла
                    утром жаркого дня – 
                    мой след во Вселенной

like a headless chicken
a song from the closed app
keeps running

                     – כביש הבקעה   
                    שוב רודף אחריי
                    המצב הגבולי הזה

красные сливы
сквозь закрытые веки
солнечный свет

                    too tired
                    for sharing my meal 
                    with somebody else
                    I eat polenta – 
                    delicious, but they put too much oil
                    like in that restaurant
                    with you

Indian summer –
a flying cockroach struggles
against the wind


голубика на ужин

родовое поместье...
мельтешение ласточек
над десятками гнезд

Чешский городок Мельник чем-то неуловимо напомнил подмосковное Орехово-Зуево, где жила моя бабушка – старый двухэтажный дом около вокзала, в котором выросли мама и ее братья. Его снесли, а коммуналку расселили, когда мне исполнилось восемь лет. Сам замок Лобковичей – главная достопримечательность Мельника – оказался уютным и семейственным, даром что туда ссылали впавших в немилость королев... 
К тому же люстра в квартире, которую я сняла в Праге, смахивала на дворцовые. Деревья на занавеске в спальне после визита в Мельник превратились в узор из оленьих рогов, а довершала сходство с владениями графа выставка многочисленных географических карт, разложенных мною по всем поверхностям комнаты в целях просушки.

голубика на ужин –
за окном по капле 
остатки грозы


In Memoriam A.K. 

Все та же библиотека, но без человека, который ее создал. День за днем в кабинете расчищаются бумажные завалы – ему было жаль этих материалов, но там, где он теперь находится, другие носители информации.
Прошла презентация книги, над которой он работал и удостоился увидеть первые экземпляры. Были произнесены правильные слова, помянули и его сдержанное, неброское чувство юмора.
Маленькая кофемашина уложена в коробку и передана родным.
В какой-то момент с дверей исчезает траурное объявление.
в чашке чая
с сушеной клубникой
невесть откуда
обрывок бумаги со словом
"жить"
контакт
Играли вчера у друзей в "контакт", по детским правилам, согласно которым не считают вслух до пятнадцати, а молча выжидают целую минуту по часам, пока водящий силится угадать или припомнить искомое слово.

И вот мне снится, что на моих белых наручных часах сломалась секундная стрелка. Она не то чтобы перестала двигаться, скорее отделилась от своего законного места и болтается без толку под стеклом, а я задумываюсь о необходимости починки. Потом она каким-то образом оказывается снаружи и ускользает из моих рук, тонкая, пружинистая и прыткая, похожая на золотую заколку для волос или на кузнечика, и наконец попадает в узкое пространство между письменным столом и окном в давно исчезнувшем доме моего детства, а я, стоя под столом на коленях, пытаюсь нащупать ее в пыли, среди всякой дребедени вроде пластмассовых гребешков и цветных карандашей...

яблони в школьном дворе...
кем же я стану,
когда вырасту?


ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ «ДВОЕТОЧИЯ»:

1. На каких языках вы пишете?

На русском, английском и иврите. По этому случаю у меня даже имеется лозунг с профильной страницы блога:

на трех языках
ругань сквозь зубы,
песенки под нос

2. Является ли один из них выученным или вы владеете и тем, и другим с детства?

Русский – мой родной язык, английский и иврит благоприобретенные.

3. Когда и при каких обстоятельствах вы начали писать на каждом из них?

Я начала сочинять рифмованные стихи на русском в раннем детстве, и продолжала лет до 19. Потом был переезд в Израиль, погружение в ивритоязычную среду в связи с учебой и работой, и на долгий период стихи отошли в тень, по совести сказать, я была уверена, что они остались в прошлом на правах отроческого и юношеского увлечения.
К поэзии я вернулась спонтанно уже после тридцати. Пытаясь разобраться, как это произошло, я припомнила несколько причудливо сложившихся триггеров, в их числе занятия йогой и чтение замечательных стихотворных сборников юнгианского психоаналитика Рут Нецер («עקבות», «קדיש לאבא»). Под впечатлением от этих книг написала несколько верлибров, а потом почему-то попробовала облечь один тронувший меня мимолетный эпизод в форму хайку, да так и втянулась. Тогда еще были годы расцвета Живого журнала, и через эту платформу оказалось легко найти увлеченных хайку людей и в Израиле, и в России, и во многих других странах. Мы общались, обменивались информацией о японской поэзии, критиковали друг друга, в общем, это была уникальная стимулирующая и питательная среда. Оттуда впоследствии выросло немало реальных дружеских связей, не ограниченных рамками интернета.

4. Что побудило вас писать на втором (третьем, четвертом…) языке?

В принципе, для меня сразу было довольно естественно пробовать писать не только на русском, а также искать информацию о жанре на всех доступных мне языках. К сожалению, японским я не владею, но существуют прекрасные переводы японской классики на иврит и английский, а также литературоведческие статьи и монографии. Друзья из ЖЖ вскоре затащили меня на англоязычный сайт The Renku Group, посвященный поэзии сцепленных строф, и процесс коллективного творчества, соавторства с поэтами со всего мира послужил серьезным толчком для сочинения на английском языке. К тому же, всплеск популярности японских поэтических форм на Западе во второй половине ХХ века опередил по времени аналогичную волну интереса в России, и многие интересные конкурсы хайку, сенрю и т. д. проводятся и оцениваются англоязычными или даже японскими судьями на английском языке, то же касается и ряда журналов, специализирующихся на этих жанрах.

5. Как происходит выбор языка в каждом конкретном случае?

Чаще всего стихотворение изначально возникает на одном из языков, повинуясь своей внутренней логике. Иногда это зависит от того, где нахожусь в данный момент, что читаю, какую музыку слушаю – то есть какой язык и культура служат фоном. Английскому присуща особенная эластичность, позволяющая порой в лаконичных формах добиться большего объема, прежде всего из-за многозначности английских слов.
Естественно, если пишется ренга, то выбор языка диктуется компанией участников.

6. Отличается ли процесс письма на разных языках? Чувствуете ли вы себя другим человеком\поэтом, при переходе с языка на язык?

Мне знакомо чувство, о котором вы спрашиваете, но не по стихосложению, а из разговорной речи или, к примеру, деловой переписки. Общение на том или ином языке с необходимостью опирается на культурные нормы, этикет, менталитет, свойственный носителям данного языка и принятый в этой стране. Общаясь на английском, невольно становишься более вежливым и позитивным, разговорный иврит, по сравнению с английским, в среднем отличается меньшей формальностью, впрочем, я, конечно, сильно упрощаю, и на практике бывает по-разному. В то же время, при написании стихов, как мне кажется, отталкиваешься в большей мере от внутренней правды на уровне ощущений, поэтому различия в менталитетах вторичны. Хайку часто опираются на перспективу, в которой лирический герой воспринимает себя как интегральную часть окружающего мира, и тогда из мимолетного, незначительного наблюдения может вдруг возникнуть обобщение, объединяющее человеческий опыт автора и читателя. Но, что касается собственно процесса письма, полагаю, для меня русский язык все же более интуитивен.

7. Случается ли вам испытывать нехватку какого-то слова\понятия, существующего в том языке, на котором вы в данный момент не пишете?

Безусловно, и в переводах тоже часто с этим сталкиваюсь. Самое мучительное – когда начинает казаться, что какой-то термин или оттенок значения существует в языке, а ты не можешь его припомнить. В конце концов, перелопатив кучу словарей и обратившись к «помощи зала», понимаешь, что это ложное воспоминание.

8. Меняется ли ваше отношение к какому-то явлению\понятию\предмету в зависимости от языка на котором вы о нем думаете\пишете?

Не замечала принципиальных отличий. Однако сама возможность перевода, попытка взглянуть на то же явление несколько раз способствует иногда большей отстраненности и иронии, снижению пафоса. Бывает, напишешь что-нибудь грустное, пока переводишь – уже самому смешно становится. Владение языками вообще невероятно расширяет горизонты, не только снаружи, но и внутри.

9. Переводите ли вы сами себя с языка на язык? Если нет, то почему?

Часто бывает, что, сочинив стихотворение на одном языке, сразу же перевожу его на другие – это хорошо и собственно для переводческой практики, и, конечно, позволяет поделиться с иноязычными друзьями по цеху, не полагаясь на милость автопереводчика. Иногда оказывается, что в одном из вариантов перевода стихотворение отличается по смыслу, какие-то нюансы уточняются или появляется интересная находка в плане фонетики, аллитерации. А в некоторых случаях переводы явно проигрывают оригиналу.

10. Совмещаете ли вы разные языки в одном тексте?

Нечасто, но бывает. Например, в хайбунах дневниковая часть может быть написана на одном языке, а стихотворение, дополняющее прозу – на другом. И, конечно, случалось играть с сочетаниями языков в шуточных стихах, шарадах и т. п.

11. Есть ли авторы, чей опыт двуязычия вдохновляет вас?

Набоков и Бродский, Жаботинский, Эли Визель. Но, пожалуй, более всего вдохновляют мои современники-хайдзины, пишущие на нескольких языках.

12. В какой степени культурное наследие каждого из ваших языков влияет на ваше письмо?

Наверное, это зависит от уровня владения языком. Чем больше довелось прочесть или услышать на языке, тем органичнее сможешь использовать в тексте аллюзии, скрытые цитаты, идиомы. Для меня, например, бывает естественно писать о музыкальных впечатлениях на английском, под влиянием англоязычной рок-музыки и джаза. Даже ритмический и звуковой рисунок языка, его графика может способствовать созданию желаемого образа. С другой стороны, на многие темы, касающиеся Израиля или иудаизма мне проще думать и писать на иврите.


Dinara Rasuleva : Динара Расулева

In ДВОЕТОЧИЕ: 36 on 05.06.2021 at 17:27
THE CITY

In the beginning was the snowstorm,
And the snowstorm was turning us
And them 
And you 
Into small back points appearing out of nowhere,
Disappearing to nowhere,
Tearing the words into parts, 
Tearing the i love you from the good night,

And like grim death

The city roars,
As if dinosaurs 
Gulping something gross,
Like a wisewoman haws
In the empty halls, 
And, you know, she knows
That you fleed like the last breath after long Cheyne-Stokes
Like those dinosaurs,
Like the unstable eye –
shadows
shadows
shadows.

And at the top of lungs

The city growls,
The city haws
The city hums, like we hummed, unable
To set the words
Free from the jail of wrongs,
To set the sounds free from the jail of deaths 
And the jail of sense,

And your hands

Covered with age spots and scars,
Birth (or probably death) marks
Four nails even and one ragged 
I remember only by touch, and it’s ok
It’s the best of the things that can be remembered.

Covered with age spots, love spots, and is wound around,
As the skein of yarn,
With the city with traffic and lights and all
With the ozone hole,
And with always at least one soul
At home


NOT A SOUL

The city growls, the city shakes,
The city heatedly vibrates,
The city cries
For its amputated arms,
It is broken, betrayed, savage
To return to the empty cage.

The city blubs,
Now when it collapsed
It will never be the same city.

The city bursts, ripped apart, changes,
The city screams,
On the city streets
Are none but strangers


BLOODY GOD DAMN STRANGERS

And they are certainly not to blame for
The life, for being not at all aware 
That you ever lived, that there’s a coat behind the door, 
which has for more than two years noone to wear.

In the beginning was the snowstorm,
And the snowstorm was turning us into total strangers, 
vague, random, sporadic, unknown
In the city that did not notice that there’s been any changes.


ГОРОД

Было так. Закутываясь в метель,
метеорами мчатся чёрные точки
прохожих, вырывая важное из нигде,
вырывая люблю из спокойной ночи,

и что есть мочи 

город гудит, 
гудит как гад,
как гадалка надвое расколола 
твой образ в стакан, и N дней назад
он сошёл, покачнувшись, к чертям с престола,
 
стек, как тушь с лица,
как стеклянный пар:
"мы закрыты, зайдите после обеда",
нервно вытек весь, как белок яйца,
уничтоженного яйцеедом, 

и тут же следом

город мычит,
мычит как мы
мычали когда-то, пытаясь звуки 
вызволять из словесной тюрьмы 
из тьмы 
смыслов и бед и смертей и руки 

твои 

в пятнах от старости, шрам (ожог), 
четыре неровных и один ровный ноготь
помню только на ощупь. и хорошо
это лучшее, что можно помнить. 

в пятнах от старости, от любви, 
а вокруг, как пряжа, намотан комом
город: движение, фонари, 
провода, и кто-то всегда есть дома.


НЕТ ДОМА

город ревет
дрожит, кричит,
город унесли, предали, разломали,
город взбешён, и вернув ключи,
ночует бомжом на жд вокзале. 

город ревет 
плачет хрипит 
разбившись уже, тем, что был, не будет 
в городе на каждой улице, в доме, на этаже 
чужие люди 
ЧУЖИЕ К ЧЕРТЯМ ЛЮДИ 

и им не будет 
ничего за это, за жизнь, за то 
что они ничего о тебе не знают,
за то, что за дверью два года висит пальто,
и никто его не надевает.


Было так. Закутываясь в метель,
в никуда ниоткуда тянулась нить 
незнакомых абстрактных чужих людей 
в городе, который продолжил жить


YVON

there'll be another life,
don't cry, Yvon, please,
there'll be new kids, not these...
new parents, loving, not those
that forgot to pick you up from the school not once
new ones

there there Yvon
there'll be another love of your life, not that one
there'll be someone
who'd make much of you and even more
worship mutually and forevermore

there'll be new cities new towns
don't grieve Yvon
a new apartment, beautiful, spacious and affordable - not this one
with the new furniture - not from the streets or ebay
don't cry, dear Yvon, hey,
I know now it looks tough,
but in a new life
there'll be a beautiful sunlight coming through 
the air dust, and someone else will clean it up, not you
someone else will suffer.

there'll be new words that will make new sense on the new news
there'll be new kids - nice and clean and easy to use
new parents – pleasant and healthy and living forever
there'll be new weather, 
no climate change no pollution ocean tidy and clean
no poverty no slavery no mean
people shouting at you on the bike path
no worries, Yvon, 
there'll be a new true love
real true, not that one
it will never betray and cheat on you and ghost ever
and of course not too feminist 
just a bit to the right level
to have your strong masculinity pleased
but still at the level of splitting bills 

there there Yvon
there'll be a new one
much better, much higher life 
be patient just for a while
don't cry



ПЕТЯ

будет новая жизнь,
не горюй, петя,
держись,
будут новые дети,
новые родители в этой жизни 
(любящие, а не те,
что забыли первого сентября забрать те-
бя из школы).
будут другие приколы,
другая любовь всей жизни –
настоящая, а не та,
та, что будет тебя ценить, а не эта,
взаимная и навсегда.

будут новые города,
новые числа и сроки,
не горюй, петя,
квартиры новые – с потолками высокими, 
а не эти,
с настоящим ведром для мусора с крышкой,
с посудомойкой (хотя это уже слишком),
с солнечным лучом сквозь пыль комнаты,
и кто-то другой будет ее протирать, не ты,
кто-то другой будет страдать.

будут новые слова изо рта,
новые мысли выходить,
будут новые страны и города,
а не эти, в которых выживать, а не жить,
с садами фруктовыми и солнцем, а не этим
серым небом.
не горюй, петя,
будет то, чего не было. 

будет новая жизнь,
новые дети, правильные и удобные, а не эти,
новые родители, живые здоровые бесконечно. 
не горюй, петя, 
говорю тебе - будут новые вещи
вокруг. новые предметы и люди,
то, чего не было, то будет.

там получишь любовь всей жизни – настоящую, а не ту, 
эта не предаст, не уйдет к другому или – еще круче –
к другой, не будет ругать за невымытую плиту,
не наскучит.

будут снова вкусные коржики в киоске на остановке,
да такие огромные, что не коржики, а коржи,
новые квартиры с потолками высокими,
так что, петенька, даже не пережи
жи



1 ПОЦЕЛУЙ

сирена навзрыд мне в окно рыдала: 
снова где-то кому-то больно,
снова кто-то умер, и я от устало-
сти умираю в школе.
ко мне нависает сосед по парте
(имя, пожалуйста, придумай сам),
говорит: пойдем в пионерский садик –
покажу тебе мертвого пса.
и вот мы стоим над рваным те- 
лом пса, надо плакать, наверное,
а я смотрю, как в разодранном животе
его восстает вселенная:
шевелится жизнью утроба, даже
живее, чем он мог быть когда-то,
на наши шершавые лица влажно 
стекает рана заката.
было бы сложно придумать лу- 
чше момента соседу, чтобы сделать 
шаг в мой залитый закатом рот – поцелуй
над собачьим гниющим телом.
разлагается пес, первые фонари
нас засветят, и мне не верится,
но под курткой и под школьной формой совсем внутри
начинается новое сердце.
а снаружи до хрипа сирена кричала – 
снова где-то кому-то станет
так плохо, что он умрет, и начнет сначала
существование,
или не начнет – в девяностые в два ночи
нет концов и начал, и вообще:
говорят, никакая жизнь ничем не закончи-
тся, а точнее закончится ничем.
прошла сотня лет, а я бы все повторил, если б смог,
но сердце давно не бьется:
вселенная в мертвом псе сворачивается в клубок
и больше не развернется.



1ST KISS

the sirens were crying loud in my 
open window: someone's in pain,
someone's probably dead, and here am I dying 
of boredom at school somewhen in mid-May.

my classmate hangs over me (his breath 
smells of chocolate, milk and smoke):
have you even seen death?
let's go 
I'll show you a nice dead dog.

there we stand above the ragged
dog body, and one should probably cry.
but I am staring at how in his ruptured belly
new universes ari-
se.

there stirs fussily fractured womb and now
it's more alive than in olden days,
humidly falls the wound of sundown
to our spasmodic face-
s. 

swarming party in dog's utero hiss-
es, his abdomen is really crowded,
when I am getting in my sunsetted lips 
my first kiss
over the rotting dog body.

classmate is giving me that very grip,
the dog putrefies under the first lights, 
under my jacket and school uniform deep 
inside a new heart rise-
s.

outside the siren is singing flat:
someone's irretrievably sick which is meaning
that he'll eventually start from scrat-
ch his being.

or he won't cause in nineties at 2 am
there're no starts or ends, and any
life will end after all quite the same –
inanely. 

it's been thousand years since, and I'd re-act,
but the heart is no longer on.
the dead dog universe collapses to black
hole, 
and won't return.



ПРЕДБАННИК

на город упал неминуемый мокрый вечер,
когда со мной происходили действительно странные вещи
в предбаннике двух (или большего кол-ва) миров,
и описать их невозможно – ни в одном языке слов
на них нет, 
и лампочка коротит – свет
мне за веки осколочно падает,
заползая в дыру глазниц.
я думал, такого не повторится (я даже тайком молился), но
повторилось три раза, и будет повторяться еще. 
предбанник стал мягче, зарос плющом,
лестница задеревенела и повела на веранду
дачи, где кто-то кричал "не надо"
испуганно, а второй не учитывал этот важный фидбек,
и человека насиловал удивительно, но тоже
человек.
и крики еще какое-то время звенели в пустом саду, а потом резко стихло.
в окна веранды заглядывала (и можно было срывать) облепиха.

предбанник опять трансформировался, стал трястись, как вагон,
запахло несвежей одеждой, курицей, табаком,
пивом, отовсюду торчали голые пятки-ноги,
и когда отключили свет на ночь, кто-то спустился с верхней полки,
и она почувствовала как дышат ей на лицо (курица, табак, пиво)
и с тех пор больше никогда не ощущала себя красивой.
за окном тряслась и тряслась и тряслась внешнего мира лента.
она теперь, если ездит, то только в купе с аварийным светом. 

предбанник превратился в магазин, автобус, пляж, лес,
"я не сделаю тебе больно", "потрогай меня здесь", 
"хочешь пятерку в четверти?", "это такая особенная игра",
"если расскажешь взрослым, я вернусь и останусь тут до утра". 
в кабинет физики, приемную врача, детский сад, переодевалку (физ-ра), 
(им было по 10, когда два милиционера прижали в угол двора, 
угрожая наручниками
и арестом).
предбанник вздрагивает в последний раз и превращается в любое место.



THE ROOM

the imminent night slips on the street
wet, 
when
erratic erotic things happen
to me in a room joining two realities (the pain
can always grow worse),
impossible to explain
– no words
were invented for that, 
noone ever spoke it.
the lights dance mad – 
short circuit
falls beyond the eyelids and creeps into the eyepit hole
(I am all made of scraps, I am no longer whole 
at all) 
I hoped
it wouldn't come back, but it came 
several (three) times, and will come again.
room 1 
bird-cherry
the room woodened softly, grew over with devil's guts,
and one of the doors opened up to the summer house,
and there was July 96, and there was a scream: please no, and there 
was someone else, who did not care.
and it's freaky to say but there was a human 
fractured by another – no way! – human. 
and the screams were jingling on for some time in an airy 
garden, and then died away (calm is cruci-
al). 
one could extend the hand in the window and pick the bird-cherry 
from the bush.
room 2
abort lights
the room transformed again and started shaking
smelling stale (sweat) and sour (tobacco) 
and inevitably bitter (vodka), unshaved and shaved
bare feet were all over. Someone slipped down from the top shelf,
when the lights eventually went dark for a night
and rubbed his scored face next to hers tight
breathing avoidless (stale, sour, bitter), and
she never felt beautiful since then.
outside-the-window-world was quacking and shacking and fainting...
she knew: there's a cabin with abort lights, which're never 
fading.
room 3
cuffs
The room turned into the grocery store, woods, U-bahn:
"I won't hurt you!", "Touch me here and we're done",
"This is an adult game", "You're so soft and white",
"Just tell anyone – I'll come and stay overnight".
Into a classroom, doctor's office, changing room (PE),
(we've been 10 when two cops cornered us on the street,
threatening with their cuffs, hands deep in the pocket-
s).
The room turned again. 
Noone ever spoke it.


ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ «ДВОЕТОЧИЯ»:
  1. На каких языках вы пишете?

Русский, английский, татарский.

  1. Является ли один из них выученным или вы владеете и тем, и другим с детства?

Английский выученный, татарским и русским владею с детства.

  1. Когда и при каких обстоятельствах вы начали писать на каждом из них?

Сначала на русском, татарском, в детстве, на английском после переезда в Берлин.

  1. Что побудило вас писать на втором (третьем, четвертом…) языке?

Мысли постепенно начали приходить на разных языках, как и формы текста.

  1. Как происходит выбор языка в каждом конкретном случае?

Обычно это русский, как дефолт, но поддавшись впечатлению прочитанных текстов или для описания событий, для которых больше подходит татарский, потому что они были прожиты на нем.

  1. Отличается ли процесс письма на разных языках? Чувствуете ли вы себя другим человеком\поэтом, при переходе с языка на язык?

Отличается форма, отличается выбор слов, и в том числе ощущаю себя уже не той, что пишет обычно.

  1. Случается ли вам испытывать нехватку какого-то слова\понятия, существующего в том языке, на котором вы в данный момент не пишете?

Конечно, на всех трех языках случается.

  1. Меняется ли ваше отношение к какому-то явлению\понятию\предмету в зависимости от языка на котором вы о нем думаете\пишете?

Наверное, все же нет, либо не могу сейчас вспомнить.

  1. Переводите ли вы сами себя с языка на язык? Если нет, то почему?

Да, переведенные и написанные сразу на языке тексты – совсем разные. Перевожу, потому что некоторые тексты приходят не на том языке на котором потом их нужно напечатать.

  1. Совмещаете ли вы разные языки в одном тексте?

Часто совмещаю все три языка плюс немецкий, на котором живу сейчас.

  1. Есть ли авторы, чей опыт двуязычия вдохновляет вас?

Нет.

  1. В какой степени культурное наследие каждого из ваших языков влияет на ваше письмо?

В первую очередь татарское культурное наследие влияет в наибольшей степени, русское и английское в наименьшей.

Dana Golin : Дана Голин

In ДВОЕТОЧИЕ: 36 on 05.06.2021 at 17:14
                             Terra Nullius

                                 -1-

Мостки деревянные долго уводят в закат, 
чтоб забуксовать под конец в разутюженных дюнах,
скопленье песочного времени, чистый субстрат
избыточной вечности: чтением стёртые руны,
убитые прикосновеньем морские ежи, 
хрящи, раскрошившиеся от простого износа,
вся трущаяся о себя ж углеродная жизнь 
ссыпается здесь, не имея повторного спроса 
и перебирается, будто ядрёный ячмень,
движением ветра, приливами разовых смыслов, 
на сито растительной матрицы, держащей день,
отброшенная, оформляется в контуры мыса
(эрозия и отложенье песочных минут
его растянули на мили песчаных карьеров),
материя, отвердевая, возводит редут
пространства, разведав, что вечность — сыпучая мера. 
 

                                       -2-

Какой-то сорный, посторонний смысл 
завёлся в щели между слов, неплотно 
друг-к-другу прилегающих, и мыс, 
совпавший с горизонтом дня бессчётным 
количеством отдельных точек, всё ж 
не совпадает абрисом, обрезок
пространства, что для высадки негож
(энигма намагниченных железок
его клеймит особенностью) пуст, 
даже пустынен посредине моря, 
и флоры всей – лишь говорящий куст, 
перекричавший радио немое 
(Перегорел завравшийся прибор,
транслировавший внутреннее эхо:
eсли меж словом и слюной зазор,
меж словом и явлением – помеха 
техническая). Воздух нежилой 
звук искажает так, что куст невнятен,
а сорный смысл утрамбовался в слой
и сходни в нём нe оставляют вмятин. 

                                -3-

Кораблекрушение в собственной ванне – погиб 
кораблик коричневый с красной полоской по борту, 
и вспученной пены апокалиптический гриб,
им вымещенный и немедленно к стенке оттёртый, 
навис катастрофой над кафелем, форму беды 
принявшая пена отгрохала ярус высотный,
и ихтиозавр, показавшийся из-под воды,
сказался коленом и вымер последним из сотни 
сомнительных тысяч подобных себе, и пошло –
поехало, будто разьехались швы на подкладке, 
каркас устарел как структура и отдан на слом, 
разобран на рёбра и скован повеpхностью гладкой.
И вот оно, НОВОЕ – неукреплённая ткань, 
поверхностного натяжения кожица, млеко 
топлёное птичье, фасадных лесов глухомань,
фруктовая завязь влекомых друг к другу молекул. 



                                Трюмо 

                                   -1-

Багетовое зеркало хамит, 
не просто врёт, базедовой болезнью
стращает, пучеглазый сделав вид:
на выкате (в прокате бесполезном)
катушки глаз, мотаюших на ус 
всю прописную очевидность ляпа – 
тут лепка черт не на расхожий вкус,
но протокол о прелести состряпан. 
Тем глубже оттиск чем сильней нажим –
лбом вдавливаясь в магму амальгамы,
по-сестрински посетовать на жизнь
тройному отраженью строгой дамы
рискнула, но не встретила любви
ответной, обозналась ненароком,
родство со сходством спутав, впредь криви 
душой, лицо ж обложено оброком. 
Кармическому завихренью черт,
которыми, как рыжим караваем 
всех обнесли, всех обделив, мольберт,
скорее, чем трюмо, где узнаваем 
лишь общий контур, мыслимый силок 
и, силясь опрокинуть на сетчатку 
единственность, исчерпанную впрок,
глаз, как осечку, вдруг даёт оглядку.

                          -2-

Заискивала, пела по дворам,
уваженная пошлостью подсказки
опешила, сомнительным дарам 
не доверяя, пережала связки, 
сместила удареньe, чтоб удар
пришёлся не в поддых, а по костяшкам
упорствующих пальцев, аватар 
свой бестелесный отстегнув от ляжки, 
продольно расслоилась, кожуру
сняв с заводного апельсина кожей,
загаром испоганенной в жару,
и встала на пороге бед, в прихожей.

                            -3-

Отпущенному с миром пребывать 
в миру отдельно от своих истоков,
но створками изловленная мать  
тебе сестра-близнец в близко-далёком,
как оригами сложенном втройне,
(прe)будущем, где гиблый ген проглянет
не в мальчике, зачатом на войне, 
а в девочке, воспитанной в обмане.



                                Northern overExposure
 
                                    (Facebook fancies)

A common wealth of language, shared trove
of roving vowels, ligatures that suture
low moans to latent implications; all
contrived restraint, her diphthong in his mouth,
she tugs and tags, and shows a bit of slip –
a lacy peekaboo bookmarks a thigh
for closer reading – secret synesthesia, 
a virtual vernacular, a script
of consummated consonants; “the real”  
sprouts a vestigial limb, she (“off to bed…”)
lets an ellipsis slip out at the end
of her life sentence.


                               (Mal)Apropos of Nothing

                                                                   When you come to a fork in a road – take it.
                                                                                                                                   Yogi Berra	
The bifurcated truths go by the wayside
of Yogi’s road,  strewn with astute utensils,
as useless if not taken as the poison
of consternation (wishing you were elsewhere!)
Adjust your hearing to the pitchfork truisms,
open your paper Singapore umbrella
and walk the wire, toe the power line,
toes squared and pointed straight into disaster,
heed the electric prickle in your arches,
transform, conduct, don’t spare yourself the lightning
rod, nor the others a promiscuous promise
of everlasting slight or lustful bounty,
but spare yourself the trouble of belonging,
pop out of the ablated, blistered skin,
new, like a shiny bean meant for a rattle 
(there are so many ways of keeping rhythm,
of crafting  meaning from electric crackle, 
so many ways of surreptitious burning
at the proverbial stake.) Restate your purpose,
(the clouds do not compute and gather loosely
over your head, this stunt is turning stoic )
the noosphere’s no place for a beginner,
out on two limbs, you DO intend to tango?
                                               
                  
                                                         
                                      A Review

Errant erudition,
erratically erected,
erotically charged,
ergonomically sound,
a truss of words holding one’s junk in,
corset over torso,
traction,
a framed affront,
scaffolding around the fuddled meaning –
how many licks does it take
to get to the soft middle? –
C-section, T-intersection, B-word,
a taste for nonsense, yet no sense of style,
deft defenses,
redacted dactyls,
radioactive
truncated trochee,
a crude tracheostomy performed with a pen,
form perforated,
tenderized,
froth reveals triteness,
the soft middle crumbles,
petrified.


                        Tedium 

A dank and dreary dayroom, dimly lit
by daytime light, the time of day unnamed,
but vaguely hinted at by stillness stalled,
the vacant vastness of adjoining rooms:
the bedroom, where a daybed, not a bed,
its built-in trundle rolled away from view,
invites a daydream, not a tumble, and
the dingy den, where deer-heads smell of trout,
past summers hanging off the antlers like
damp, musty quilts – all patchwork. Fully staged,
a reverie revises its refrain,
unfolding in installments in the space
allotted to it, in the frame of mind
frankly surmised until a poem stirs,
yet nothing happens – no heroic verbs
to move the action forward or advance
the ruined cause of the abandoned plot,
no object found, or found beyond reproach,
above suspicion of the present tense,
drawn in a long perspective of a thought
through dank and dreary dayrooms, dimly lit.




ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ «ДВОЕТОЧИЯ»:

1. На каких языках вы пишете?

Я пишу на русском и английском. Свои стихи, в огромном большинстве, я пишу по-русски. Перевожу поэзию с русского на английский, то есть пишу чужие стихи по-английски. Всё что связано с профессиональной деятельностью и бытом, включая поздравительные открытки и списки того, что надо купить в супермаркете, я пишу, не задумываясь, по-английски. Это язык, на котором я получила формальное образование, так что ощущаю себя в нём уверенней, чем в русском.

2. Является ли один из них выученным или вы владеете и тем, и другим с детства?

Это гораздо более сложный вопрос, чем может показаться. Русский, теоретически, родной, то есть язык первых языковых упражнений, язык детского лепета и ономатопеи – первых опытов сопоставления предмета/явления и звука, и дальше, совмещения понятия и слова его обозначающего, язык на котором и В КОТОРЫЙ проснулось сознание и ощущение себя, как отдельного от остального мира существа. Это язык ассоциативно связавший (и навсегда закрепивший эту ассоциацию) свои морфемы с определёнными чувствами и эмоциями – ничто так не озвучивает чувство подбирающейся беды, как одновременно длинное и округлое «ООО» в: » Гоооре, гоооре, Крокодил/ Сооолнце в небе проглотил», растянутое напевно папой, читающим мне в незапамятные времена. С другой стороны, он же (русский) и выученный – в американской школе и американском университете, где шёл как «иностранный».  Английский тоже выученный – начиная с восьми лет учили меня, бездарь, музыке и английскому. Не подозревая, что пригодится, я воспринимала его как игру, в которую интересно, но необязательно играть. Так и осталось –  к английскому, который дался легко, застолбилось поверхностное, легкомысленное отношение, а к русскому, внезапное расставание с которым я очень болезненно переживала, испытываю какое-то сентиментальное, трепетное благоговение. В начале, сразу по прибытии в Нью-Йорк, я училась в экспериментальной двуязычной программе, введённой чтоб облегчить ассимиляцию русскоязычным детям-иммигрантам, но проучившись год, ушла. Наверное, в те времена казалось, что требовался выбор между двумя языками, что тут «или-или», что русский теперь запрещён-отменён-вытеснен, что нужно от него и всего, что с ним связано, отказаться, чтобы выжить в новой реальности. Это, конечно, произвело обратный эффект и только простимулировало невротический интерес к запретному плоду. Днём я была прилежной американской студенткой и делала вид, что не говорю по-русски (в 1980-ом, во времена Рэйгена и «еvil empire», быть «русскими» было неуютно), а ночами читала русских авторов, до которых не дошла в советской школе.

3. Когда и при каких обстоятельствах вы начали писать на каждом из них?

Писать на русском начала в 10 лет, из-за животной необходимости выдавить из себя звук, озвучить и проговорить что-то, что не давалось мысли/осмыслению посредством бытового языка. Это «что-то» помню в себе лет с пяти— какой-то придаток сознания, симбионт, одновременно и включённый в понятие «я», и переросший его на много степеней. Возможно поэтому мои стихи ритмичны и рифмованы — это, как заклинание или молитва, как речитатив шамана в трансе, позволяет наращивать энергию зачина до логического конца, то есть до опустошения, до катарсиса, до (временного) освобождения. Возможно, у меня нет читателя и то что я пишу имеет сугубо субъективную ценность – это, в принципе, поток сознания, отжатый в звукоряд и раскрученный ритмическим (метрическим) дыханием. По-английски же я могу писать или не писать. Когда пишу, понимаю что это интеллектуальное и лингвистическое упражнение, игра, растяжка. Начала, когда сыну исполнилось 5-6 лет, и, стало понятно, что мои русские бормотания ему не осилить. Захотелось – впрок – быть им понятой на его языке, на НАШЕМ общем языке, а не на моём личном, почти тайном. Потом занялась переводами, и неизбежно возник интерес к новому инструментарию.

4.  Что побудило вас писать на втором (третьем, четвертом…) языке?

Как я уже упомянула, писать на английском побудило желание быть хоть немного более понятной моим англоязычными близким, стремление к целостности, желание срастись, надежда на то, что смогу всё собрать воедино, смогу творить свои странные таинства на языке, в котором живу и работаю. Не получилось.

5. Как происходит выбор языка в каждом конкретном случае?

Выбор языка происходит мгновенно и спонтанно. Если посыл приходит извне – идея, навеянная прочитанным или услышанным, или событие из внешнего мира, затронувшее меня и требующее реакции – то это будет английский. Бог знает что, лезущее из подсознания, не отпускающий ритм или нарастающий звук, прилив боли без названия, одиночество, вдруг захлестнувшее с головой среди бела дня, означают, что началось непонятное мне таинство и выход тут только в русский стих.

6.   Отличается ли процесс письма на разных языках? Чувствуете ли вы себя другим человеком\поэтом, при переходе с языка на язык?

Будучи выдернутой из языковой среды в 12 лет, как раз когда отношения с языком оформлялись и кристаллизовались, я ощутила себя «абортированной». Какая-то версия меня, которая намечалась и уже вызревала, была усечена, не реализовавшись. Травма в период становление личности привела к некоторой фиксации на этом этапе. Поэтому, как русскоязычный поэт я, пожалуй, законсервирована и, возможно, старомодна/тяжеловесна. Русский для меня язык Атлантиды – язык потерянного мира и внезапно оборвавшегося счастливого детства. Мне важно возвращаться именно к нему, работать именно с ним, а не с современной версией того, что зовётся «поэтическим языком». Культуртрегеры говорят о «поисках нового языка», о «новом каноне»; все пишущие что-то «раскрепощают», «ломают» и «сталкивают», и это получается более или менее интересно, в зависимости от таланта автора. Я же, ощущая себя самозванкой, гостьей, не чувствую за собой права на это. Мне на руку, что русский прощает некоторый «надрыв» и эмоциональность, его гибкий синтаксис позволяет нанизывать деепричастные обороты и продлевать дыхание, то есть, использовать приёмы непозволительные в английском стихе. В русском стихе я ценю глубину и плотность, а в английском – лиризм, проступающий сквозь лёгкость, юмор, игру. Да, получается, что я два разных поэта и два разных человека, или, по крайней мере, человек существующий в двух ипостасях и чувствующий в двух разных эмоциональных регистрах. И это не как раздвоение личности, а как кальцифицированный близнец, которого ношу в себе всю жизнь.

 7. Случается ли вам испытывать нехватку какого-то слова\понятия, существующего в том языке, на котором вы в данный момент не пишете?

Лакан писал, что буква первична, то есть, «понятие» не может возникнуть, если в языке нет символа способного его обозначить. Если положиться на структуралистов и принять на веру, что язык есть способ постижения мира, то понятия, не имеющие вербального эквивалента в определённом языке, непостижимы для носителей этого языка. Такие понятия как «privacy» были непереводимы, так как не существовали в миропорядке собутыльников и коммуналок. Исходя из этого, мне кажется, что чуждые понятия или непереводимые идиомы из другого языка должны в нём и оставаться, так как принадлежат иной парадигме.

8. Меняется ли ваше отношение к какому-то явлению\понятию\предмету в зависимости от языка на котором вы о нем думаете\пишете?

Нет, не меняется (это было бы нарушением мышления или компромиссом со своей совестью и системой ценностей), но способ выражения этого отношения конечно меняется, как он меняется от любой перемены контекста – социального, эмоционального, или смыслового.

9. Переводите ли вы сами себя с языка на язык? Если нет, то почему?

Боже упаси! Само-перевод, вообще, мне кажется странным мета-процессом, требующим невозможного двойного отстранения. Можно ли без риска для своего рассудка препарировать себя и, беспристрастно разобрав на куски, перенести в другую плоскость существования? Можно ли укусить себя за локоть?  Это какой-то неразрешимый коан.

10. Совмещаете ли вы разные языки в одном тексте?

Нет. Две параллельных линии не пересекаются, но каждая из них ведёт в то же нечто.

11. Есть ли авторы, чей опыт двуязычия вдохновляет вас?

Рильке, чьи русские и французские стихи абсолютно отдельный от немецкого Рильке феномен; Пауль Целан, вернувшийся к родному pумынскому после многих лет работы на немецком; Беккет; Борхес, который читал немецких философов и французских символистов только в оригинале, и переводил с английского; Набоков Лолиты и «Pale Fire», завязавший и объявивший «любовный роман с английским языком «, бесконечное количество билингв, трилингв и полиглотов, которые переходя из языка в язык не воспроизводят себя в нём, а выходят за пределы мировоззрения ограниченного отдельным конкретным языком и выходят в то что Юнг называл numenosum, в некое супра-лингвистическое информационное и духовное пространство, неизбежно расширяя сознание. Догма Baha’i предполагает, что все пророки основных религий были предопределены в качестве носителей вести о едином Боге на языке (то есть в системе символов, понятий, психологических и культурных особенностей) народов, которым были посланы. Мне это кажется интересной метафорой для многоязычного писателя.

12. В какой степени культурное наследие каждого из ваших языков влияет на ваше письмо?

«Культурное наследие» вызывает двоякую реакцию – в очевидном конфликте друг с другом всплывают образ бородатых классиков и древний каламбур о том, как они «наследили». То есть, мое невротически благоговейное отношение к мэтрам pусской литературы, создавшим язык, которым я смею пользоваться, не отменяет моего понимания их гнёта над собой. Батюшков, Пушкин, Тургенев, Аннeнский, Заболоцкий, Ахматова, даже Багрицкий, Ахмадулина – всё освоенное на уроках русского языка и литературы до 12ти лет, вся хрестоматия советской школы семидесятых легли в фундамент. После переезда в Америку, с подачи любимой учительницы и яркой фигуры в литературной среде Третьей Волны, Жени Беркович, я открыла для себя то, к чему ТАМ не было доступа, и это было взрывом! Тарковский, Пастернак, Цветаева, цех поэтов (Георгий Иванов, Гумилёв), весь Серебряный Век вдоль и поперёк, Мандельштам, Мандельштам, Мандельштам. Антология Кузьминского «Голубая Лагуна». Потом, отдельным событием – Бродский. Парщиков. Иван Жданов. Абдуллаев. Примерно такой же вектор прогрессии в англоязычной поэзии. А самое важное культурное наследие, как теперь понимается, это сама культура чтения. В Риге папа собрал большую и, как мне тогда казалoсь, странную библиотеку, где не было ни Толстого, ни Достоевского (их я читала уже будучи американкой в двадцать лет:) Зато там были удивительные, экзотические иностранные имена, вызвученные русскими фонемами. «Ка-ва-ба-та», «Ле-о-пар-ди», – повторяла я, поднимаясь по лестнице на свой этаж. Моими любимыми первыми книгами, помимо Чуковского и Маршака, как у всех, были «Грузинские Сказки», «Счастливый Принц» Оскара Уайльда, «Алиса в Стране Чудес», «Машина Времени», и чуть позже, «Легенда об Уленшпигеле» – все, естественно, в переводе. Так что наследие – от мировой литературы, но пришедшее через pусский.

Asia Fruman : Ася Фруман

In ДВОЕТОЧИЕ: 36 on 05.06.2021 at 16:56
***
The talk is growing like a house grows:
a masonry of meanings held together
with voice, a mortal mortar that'll close
the edges of the upper and the nether.

The talk's a clot of verbs to stand upon
on just one foot.
We leave its fragile island,
step outside, and then — the meaning's gone.
A twilight garden stands around, silent.


Here in Lviv

"here in lviv, seeing jewishly and seeing historically are effectively synonymous"
(Jason Francisco, The Jewish as Enigma: Some Sightings and Notes)

Here, in the west of the east,
where the flaking past is swept away by a sweeper
and discarded
only to bare a deeper,
ever-growing,
relentless past,
like invisible yeast,

Here, in the west of the east,
where the graves are engraved
into the city's surface,
and the memories serve us
as the steps of a staircase lying unpieced,

Here, in the eastest west,
on a street that arches its back –– so feline ––
as if to say that your road is never a beeline
but a twisting quest,

Here, in the west of the east,
in the nest of the beast ––
of your memory, feathered and tethered ––
you are wading through silences, moving at hazard,
still unsettled,
but strangely relieved and released.


***
My February days, like window panes,
are all afog with breath and smoky sky.
Their scanty landscapes: gentle slopes and plains,
stick figures of the trees that pass me by.

Both eye and mind have lots of room to roam
all over winter's bleak anatomy,
across the whiteness of this sealess foam
which might absorb but never welcome me.

Then February hides its silverware
and tablecloth, but leaves a sieve to sift,
so that, when there is little left to glare,
it could still bless us with a parting gift:

new, finely ground snow that hasn't fallen
but hovers in the air like frosty pollen.



La cour
 
Au mois de mars, toutes les fenêtres donnent
sur la plus grande cour de l'année.
Que de pigeons, de piétons, de piétonnes
dans cet espace nouveau-né!

Les draps sur la corde ― ses ailes pliées ―
battent sans savoir ce qu'ils font,
les peupliers ― ses braves piliers ―
soutiennent l'absence de plafond,

Ses coins, ils s'ouvrent sur l'infini,
sur l'air plus bleu que l'eau,
où se déchaîne la polyphonie
de toutes les sonnettes de vélos.




***
elles corrodent la nuit, les secondes
du matin, ses p'tits pois,
quand elles tombent, les ombres fondent
et le jour se déploie

comme un nouveau rouleau
d'un récit non encore écrit
dans le monde tout bleu
où avril est le saint-esprit.




Палімпсест
	
                              Ірі Старовойт

Місто — мов пляшка з посланням,
що запливла у вершу:
перші писали останнім,
останні — наступним першим.

Місту нема де писати —
пише поверх себе.
Хто його адресати?
Ті, хто вапно зішкребе.

Ходжу тепер відшукую
мури, одвірки, плити,
де воно перед розлукою
встигло рядок вліпити.

	
***
сад наче самота —
просторий та прозорий,
він листям заміта
знебарвлений розарій.

так високо тепер,
так чути звідусюди
повітряних сестер
смішки та пересуди.

і цей зів'ялий рай,
розчинений незвикло,
затоплює украй
бліде осіннє світло.

сад наче довга мить,
яка завжди з тобою —
тут нескінченність спить
під самою стопою.





*** 
вот незваный сквозняк возник
между этим проёмом и тем,
но, влетая в один из них,
забывает, зачем летел.

и теперь полёт недалёк —
от окна ко второму окну,
будто в полдень прозрачный малёк
по речному мечется дну.



***
Клякса вечерних чернил, тяжела и лилова,
вся растеклась по лекалу квартала жилого.
Из окон кухни можно ещё успеть
увидеть, как вздорный кальмар по небу уносится вспять.


***
Вот чёрный жар исходит от земли,
во сне вздымающейся мерно.
Тень меньшей тени говорит: замри.
У пирса светится таверна.

Клематис серебрист как седина
и как звезда остроконечен.
Всю полость, что под звук отведена,
заполонил один кузнечик.

Останься здесь, с дремотой не борись,
ляг и смотри: всё тяжелее
он шествует, двуглавый кипарис,
по нескончаемой аллее.



*** 
весь отёкший от летних бессчётных щедрот,
говорит: раздень меня и разуй —
переполненный благодатью год
изнывает, как воздух перед грозой.

и сентябрь, помедлив, придёт затем,
чтобы кровь отворить, коли год набряк:
раскроит каштана шипастый шлем
и раскроет граната сжатый кулак.



***
Треснутый белый и выцветший жёлтый,
только лишь синий столетьями стоек.
Едет орлиная тётка с кошёлкой.
Тень, и на улицу выставлен столик.

В чаще незримо цикады засели,
звук их древнее, чем храм наверху.
Зелень из каждой стремится щели,
декоративна, как кудри в паху.

Медленный мир под лучами лоснится,
быстрый поёт у него под пятой.
Видишь, как бронзовый правит возница
бешено скачущей пустотой?



***
Такое странное вещество
зернистая полутьма,
виднеющееся из-под всего
подобие полотна.

Не суйся, кто в сумерках не силён,
на их пороге постой:
здесь контур непрочен и населён
роящейся пустотой.

Не шелохнётся сумрачный рой,
беззвучно идёт возня;
ах вот что бродило под кожурой,
под ложной плотностью дня.

Так в зиму видней очертанья дерев.
Вот, стало быть, мир каков,
когда обнажается, краску стерев
и света содрав покров.



***
В тревоге — что в тряском вагоне:
потерянность точно та,
и так же воронку в горле
раскручивает тошнота.

Возле окна встанешь,
где тьмы наросло на вершок,
и виснешь на нём, и тянешь,
чтоб снег тебе пальцы обжёг.


***
Воды не хватает этим пейзажам.
У города N пересохло во рту.
Студент, собор рисовать посажен,
упорно рисует шхуну в порту.

Вода за створками шлюза толпится
и выхода ищет себе: вон улица
покрылась рябью, а вон черепица
играет в красное море волнуется.



***
на верёвке бельевой
пифагоровы штаны
вот такой вышины
вот такой ширины
не надеты ни минуты,
во все стороны раздуты


***
Уж такой свирепый рассветный озноб
получаешь, ночь не поспав —
вся трясётся твоя основа основ,
дребезжит, как посудный шкаф.

Сновидение — хрупкая ткань весьма,
и не лучшая из защит,
но и самая прочная явь без сна
расползётся, по швам затрещит.

Что из них изнанка, а что лицо —
нынче не у кого спросить,
но тебе это драное пальтецо,
словно кожу, носить не сносить.



***
с утра угрожай, по ночам хорошей —
девиз моей спальной застройки.
за домом встают миражи гаражей,
что после попойки нестойки,

за ними могучие прут бурьяны,
поют, будто трубы органа,
становится двор вот такой ширины —
полынная фата-моргана.

серебряный сумрак повсюду проник,
во все просочился бреши;
вот светится тощим пришельцем турник,
незнамо откуда забредший,

и длится и длится ночной разговор,
у месяца бок отрос,
а яблоня-дичка идёт через двор
вразвалочку, как матрос



ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ «ДВОЕТОЧИЯ»:

1. На каких языках вы пишете?

На русском, украинском, английском, французском, польском; ещё иногда на идише, но это только какие-то шуточные стишки или переводы песен.

2. Является ли один из них выученным или вы владеете и тем, и другим с детства?

Русский и украинский — родные, остальные — выученные.

3. Когда и при каких обстоятельствах вы начали писать на каждом из них?

На русском лет, наверно, с четырёх-пяти, но это было не «писать», а просто форма общения. У нас дома всегда была — и остаётся — такая словесно-игровая атмосфера: с прибаутками, центонами, буриме и прочим. Когда я была маленькая, папа сочинял мне двуязычные — англо-русские — шуточные стишки (а в пять лет я услышала от него «Большую элегию Джону Донну»), дедушка придумывал смешные куплеты, обе бабушки часто декламировали любимые стихи или отдельные строчки.
В детстве у меня были эпические замашки: в шесть лет собралась написать поэму, дальше двух строк дело не пошло, но они оказались вполне исчерпывающими: «Облетают с головы тлеющие волосы, / Оставляя на щеках огненные полосы».

На английском и украинском ещё в школе какую-то чепуху сочиняла, на французском в юности тоже написала какую-то оду бороде. Но всерьёз начала что-то писать на этих языках намного позже: на украинском — в 2010, потом был перерыв, потом снова начала в 2014 году, когда переехала во Львов и гораздо глубже, чем до того, окунулась в звучащий язык; на английском — тоже в 2014. На французском — в 2019. На идиш стала переводить песенки где-то в 2011 году (а однажды мы с другом затеяли грандиозный проект: перевести на идиш антисемитский фольклор. Три частушки перевели совместно и на этом дело закончилось). На польском — где-то в 2016.

4. Что побудило вас писать на втором (третьем, четвертом…) языке?

С английским, французским и украинским причина была одна и та же: я влюблялась в кого-то, для которого этот язык был родным, и начинала слышать мир на этом языке, петь на нём, говорить и сочинять тексты.
С идишем так случилось потому, что я попала в среду, где активно сочинялись новые песни на идише, было много со-творчества и экспериментов.
С польским это началось, когда я стала часто ездить в Польшу и знакомиться с людьми, польской поэзией, песенной культурой польских кабаре 50х—70х.

5. Как происходит выбор языка в каждом конкретном случае?

Выбора как такового не происходит: просто прилетает в ухо какое-то созвучие, ритмо-мелодический обрывок (уже сразу на каком-то определённом языке). И начинает там свербеть.

6. Отличается ли процесс письма на разных языках? Чувствуете ли вы себя другим человеком\поэтом, при переходе с языка на язык?

Процесс не отличается, и человек тот же самый. Различие, наверно, только в том, что в каждом из языков чувствую себя — или, скорее, притворяюсь — преемницей другой традиции.

7. Случается ли вам испытывать нехватку какого-то слова\понятия, существующего в том языке, на котором вы в данный момент не пишете?

В стихах, наверное, нет, а в разговорах — постоянно. Лезу за словом в карман и достаю оттуда нужное.

8. Меняется ли ваше отношение к какому-то явлению\понятию\предмету в зависимости от языка на котором вы о нем думаете\пишете?

Моё отношение к нему не меняется, но отображение его на одном из языков (и вовсе не обязательно на родном) бывает полнее или точнее, чем на другом.

9. Переводите ли вы сами себя с языка на язык? Если нет, то почему?

Только один раз перевела, но это было по просьбе друга, а так не перевожу — нет потребности, потому что каждый стишок звучит нужным мне образом только на каком-то одном языке, а на другом уже нет.

10. Совмещаете ли вы разные языки в одном тексте?

Изредка.

11. Есть ли авторы, чей опыт двуязычия вдохновляет вас?

Люблю авторские французские переводы/версии песен Вероники Долиной. Мне очень нравится то, как у неё «исходник» и «перевод» могут пояснять, дополнять друг друга, могут довольно далеко расходиться, однако продолжают расти от одного корня, как раздвоенное дерево. И при этом каждое является самостоятельным поэтическим произведением.

12. В какой степени культурное наследие каждого из ваших языков влияет на ваше письмо?

Очень сильно влияет — прежде всего потому, что каждый из них задаёт свою звукопись, свою ритмику. Так что из каждого вырастает отдельный звуковой словарь, другое слышание мира, значит — и другое письмо, поскольку пишу-то я «со слуха».

Anna Golubkova : Анна Голубкова

In ДВОЕТОЧИЕ: 36 on 05.06.2021 at 14:56

Попытка поговорить с собой / Trying to speak with myself

***

are you real?
do you want to be real?
спрашиваю сама себя
глядя в непроснувшееся зеркало утром
хочется ответить
no I don’t
но заложенная программа
заставляет поднимать руку
и открывать кран
no I don’t
это не я
это происходит не со мной
I’m not real
меня давно уже нет

***

your home
only four walls
you can walk around
from left to right
or diagonally
back and forth
your four walls
doors are locked
and anyway
it’s nowhere to go
light spring breeze
blows through the window
today we don’t go far away
but directly to the store
just around the corner
of course it's just over
a hundred meters
but there is no need
in being so scrupulous
you can probably
let yourself
a bit longer walk
yes you can probably
take a few extra steps
a prisoner to herself
a warden to herself
a medical staff to herself
this is your room
it has four walls
inside the walls
is my humble self
but why are there
so many thoughts
my useless thoughts
give me an answer
why

***

you want to sleep
very much
do you know
how terrible is this
unbearable force
you can sleep
in the subway
two minutes
between stations
waking up at words
Stand clear of the closing doors, please
you dream
of lying down
all day long
but of course
you can't do it
you have the right
to get some sleep
but no opportunity
it is not a privilege
available to everyone
to have enough sleep
and you are walking
down the street
to the subway
step by step
wishing only
that a beautiful
dark evening
would come
as soon as possible
and finish
this new day
maybe before it had
started

***

два шага до угла
и сразу домой
захлопнулась
коробочка
твоей жизни
можешь только
постучать
по стеночке
и при большой удаче
услышать
слабые отзвуки
своего же
стука


ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ «ДВОЕТОЧИЯ»:

1. На каких языках вы пишете?

На русском языке, потихоньку начинаю писать на английском.

2. Является ли один из них выученным или вы владеете и тем, и другим с детства?

В достаточно раннем возрасте я выучила немецкий и английский языки.

3. Когда и при каких обстоятельствах вы начали писать на каждом из них?

О переходе на английский язык я задумалась после 2014 года, когда русский язык вдруг сделался воплощением тоталитарной культуры. Впоследствии, правда, выяснилось, что в русской литературе можно обнаружить и другие, не настолько тоталитарные практики. Так что пока время от времени включаю в стихи английские фрагменты и занимаюсь самопереводом.

4. Что побудило вас писать на втором (третьем, четвертом…) языке?

Возможность остранения, которой трудно добиться в работе с родным языком, а также дополнительная сложность, увеличение дистанции между изначальным образом и текстом.

5. Как происходит выбор языка в каждом конкретном случае?

Интуитивно. Есть вещи, которые можно сказать только на «чужом» языке.

6. Отличается ли процесс письма на разных языках? Чувствуете ли вы себя другим человеком\поэтом, при переходе с языка на язык?

Процесс письма, конечно же, отличается. Другим человеком себя не чувствую. Возможно, дело в том, что как поэт я сформировалась в первую очередь на немецкоязычной и англоязычной литературе. Поэтому для меня, наверное, естественнее было бы писать стихи как раз не по-русски.

7. Случается ли вам испытывать нехватку какого-то слова\понятия, существующего в том языке, на котором вы в данный момент не пишете?

Наверное, нет. Потому что я не делаю мысленного перевода, а прямо думаю в этот момент на другом языке.

8. Меняется ли ваше отношение к какому-то явлению\понятию\предмету в зависимости от языка, на котором вы о нем думаете\пишете?

В обыденной жизни я перехожу на английский, когда хочу подчеркнуть важность происходящего, придать ему дополнительную глубину и обозначить философский подтекст. Отношение к самим явлениям при этом не меняется.

9. Переводите ли вы сами себя с языка на язык? Если нет, то почему?

Да, перевожу. Правда, пока не так много, как хотелось бы. У меня довольно простые стихи, тут главная сложность — выстроить другой фонетический облик, а само содержание передается достаточно легко.

10. Совмещаете ли вы разные языки в одном тексте?

Да, и довольно часто. Для немецкого это чаще всего бывают цитаты, для английского, как видно по моей подборке, это бытовые фразы, задающие несколько иной угол зрения.

11. Есть ли авторы, чей опыт двуязычия вдохновляет вас?

В русской литературе существует большой опыт работы с разными языками — начиная с диглоссии XVIII века (существования церковнославянского как литературного и русского как разговорного языков) и заканчивая включением иноязычных фрагментов во всем известную русскую классику. Вообще в истории русского языка было несколько волн иностранного влияния, так что на самом деле работа с иноязычными включениями — это для нас скорее традиция, чем новаторство. И особенно интересные процессы происходят сейчас, когда русскоязычная литература пишется буквально по всему миру.

12. В какой степени культурное наследие каждого из ваших языков влияет на ваше письмо?

В старших классах школы я очень много читала по-немецки и очень любила английскую классику, сначала в переводах, а чуть позже – в оригинале. И английская литература на самом деле повлияла, кажется, на меня больше, чем русская, которая всегда была «обязанность» и «непременно надо написать сочинение». Два года назад Нина Косман перевела на английский мою короткую прозу, и я с огромным удивлением обнаружила в этом переводе знакомые интонации! Так что письмо на английском — это для меня в некотором роде возвращение к истокам.

Alexey Fuchs : Алексей Фукс

In ДВОЕТОЧИЕ: 36 on 05.06.2021 at 00:14

«And a grin of bitterness swept thereby like an ominous bird a-wing.»

As the run of letters comes to a stop
I raise my eyes
To peer through a pane of glass
And a vast wall occluding the air
Beyond and painted light-blue somehow
With a single dent off-centre pierced by a tiny presence
Rotates around it as it would I think
Rotate
Around an axis
Till suddenly sounds change and the wall slaps shut
And scatters wildly against the train with a rain of bricks and rails
And hollows and gaps swing past with a rhythmic wail
While the train routinely passes through and shakes me off.
That’s how I remember you. That’s
The way you should think of me now.

(Would you like to know what happened next?
There were clouds moving fast and no walls at last,
And the weather was turning every way,
So that there would be for instance some rain
And then some wind, and then rain again,
And another day, and all through this
I kept moving moving my legs and lips,
And could even think for an instant that this
And everything else never never stops.)


Kurfürstenstraße

Early in the morning, accosted by prostitutes in Kurfürstenstrasse,
my mouth dirty with sweet poppyseed, I become foregrounded against
Azealia Banks’ ample moonshine and
Kylie’s moist oral apparatus, my ears
stomped with «blasen» and «ficken» and also “lecken”.
A parking lot behind
my back and the fleshy billboard
is strewn with condoms (that save,
according to the dictum stencilled on the pavement) and occupied
by the «Agent 47» film crew.
Whatever I offer by way of an answer
sounds irreparably stupid,
gets stupider every morning. 


Lego™ pieces

As I stumble across the silent room, the soles of my feet, in convolute agony, speak gently
to Lego™ pieces scattered in nether darkness.
//
The doc told me I had to pass the prick test, and I grew
uneasy, I had my doubts.
I tried to voice the anlaut in an ungerman way,
hypercorrecting to «brick test», and
the nurse showed me
her beastly teeth, warning, and
they stayed firm about the prick test, and
I went in and bled and thought furtively did I pass the test, and
refrained from asking the nurse to tickle me and did not laugh. And
now spring is coming and was it all in vain.
//
I went out and bought a sled, a hammer drill, and some rope,
Whereupon: immediate changes in perception of snow, of walls, and of human condition.
Incidentally, I also acquired a power amplifier.
But it seems to be slow on perception change, particularly so without loudspeakers. 


[From a lost original]

All the arguments for the untranslatability of poems I have taken seriously.
None of the arguments against the assumption that poetry cannot be translated were such
that I haven’t found them too ridiculous to even consider.
The questions of exactitude vs. approximation etc. have never been able to enter my thought.
The issue of necessity is as far from my mind as ever.
Whichever way the wind blows I will smell my farts. 


The Shaft

Through the tall tilted window from a nook in my kitchen
I oversee the shaft of the backyard framing
Four pine-trees, a pair of magpies, a hop-bush climbing
An angle iron and still some skies in the panes of glass
The tea clouds darken in the sultry pot
I watch the neighbors go about or stay put

I rubberneck to watch the convertible blond
Hoover her balcony turn around hoover it again
She put on some flesh over winter
And lost her perennial pink apparel so now
She wears slack black-and-whites
(And wouldn’t step out in a slip to pinch the linen)

I look in on the brooding next-door in her study
Wearing the glow of her laptop like a facial mask
Her features recede into a sad dense darkness
Half an hour later small figures are running and hurling something
On the morbid TV in another window in dismal silence
(I saw her howl then go limp in a chaise with a magazine)

A saggy-eyed shorty who never says hello unless he’s high
Standing young and hog-naked blowing sweet weedy smoke
His red bandanna half-mast on his neck and stiff with grime
He’s mischievous, bellicose like a blow-up gargoyle
Bracketing the sill with crimson fists on pink pale beams,
(Persons unknown scurry behind his billowing bulk)

Higher above me a child’s head wafts into a room full of clothes
Higher still a girl framed with garlands holds out her hand
An old woman all flowers and frills wields a watering can
Downstairs a clanking bike is dragged out through a door
A disturbed dustbin belches, the door is shut, the hand is drawn in
The day is failing now, the water has darkened and is tea

Slightly below myself a blackbird perched on the hops
Gives pause
And nothing can be as painful as the blackbird
There is no more pain but what the shaft contains
It lingers and flutters and the twig starts upwards
Slightly off-centre, not quite at the bottom of the shaft 


Say it with flowers

Below the knuckles of my face
Grey daisies crawl.
I drizzle when it smells like leek.

You are a sprinkle of lemon
On my forehead, flaccid
Tassels of forget-me-nots
Laid on the slope below my lips.

You walk like a ladybird
Sulking
On the lichen of my scowl. 


Gender

I never suckled,
For that
My gender disallows.

Instead,
She listens to my stories
Torturing a wart
Below the nipple.

Little fingers
Twisting,
Pinching pensively.
The stories do not
Amount to much.

In winter,
Wart is covered.
Snow falling.
No stories.

Eyelashes beating,
Heaving silence.
Heads floating,
Hollow breathing.

Two dents in darkness:
Attention
Swells willing summer.
The story wart will out.

Poems
I do too:
This poem is spring. 


Эгзеги

Я появился на свет для написания сложнейших психологических романов;
для нанесения на бумагу ранее оговоренных букв и знаков;
для группировки знаков и букв с целью способствовать
возникновенью различных смыслов.
Для воссозданья заведомо ложных версий,
для неубедительных и нерешительных действий,
вредных влияний и перечней самообманов.
Мучительных мыслей и поучительных сожалений,
душевных увечий и непростительной страсти.
Нелепых нежностей и помрачительных озлоблений
и, наконец, физической боли и бесконечных духовных несчастий.
И все это с помощью букв и знаков,
преимущественно одинаковых.
Не каждый на это способен,
но выхода кажется нет.
Вот, я появился на свет.


Это про тебя, это про меня

Все начнётся снова.
Светлый день и тихий вечер,
Плечи, руки, грудь, колени,
Чай и лень.
И мои ладони.
Ты, кажется, к этому не готова.

Все сначала.
Наши вещи, ты так любишь
Эту юбку, этот шарфик.
Общий ящик.
И мои рубашки.
Ты говорила со мной или со мной молчала.

Хотя бы дважды.
Зеркало, застёжка, запах,
Одевайся, мы забыли.
Ключи я взяла.
И твои обиды.
Это уже неважно.

Все начнётся с ними.
Мне так жаль, нельзя иначе,
Я не плачу, уезжаю,
Уезжай.
Кто первый
Меня отнимет, кто тебя обнимет.


Вскрыть

Чужие люди ведут постоянный поиск в моей голове.
Я чувствую руки, их как минимум две.
Я вижу руки, они заслоняют мне свет.
Тёмные пятна мне закрывают свет.

Я очень боюсь, что на моей сетчатке
Они оставят жирные отпечатки.
Хоть бы надели перчатки.

Я боюсь, что они повредят мои перепонки.
Они ведь могут задеть, пускай случайно, пускай легонько,
А перепонки со временем станут местами
Залапаны и жирны, а местами тонки,
Протёрты и очень тонки.

Если бы только поиск, пусть делают что хотят, но
На всех вещах, хочешь того или нет, остаются пятна.
От этих рук в моей голове останутся пятна.
Мне это неприятно.

Моё восприятие больше не будет кристально чистым.
Мир станет тогда до крайности неказистым,
И даже музыка мне покажется просто свистом,
Негромким свистом.


Вопросы к ясеню

В складки ладони капли дождя
как несколько минут ждать
каждая
от меня до неба дольше дня

На скулы и брови на веки руки
в раковинах ветер
накапливает звуки
месяц
другой третий
под пальцами на изнанках
век возникают знаки
как навсегда встретить

песок на щеках на руках
ресницы
ощупывают пальцы
как засыпать и сниться
коснуться и просыпаться
сквозь веки и пальцы как горсть
песка искать
привыкать не искать
вместо лица лица

В светлой ладони солнечный
снег как несколько десятков лет
след по небу по земле


ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ «ДВОЕТОЧИЯ»:

  1. На каких языках вы пишете?

Я пишу на русском и на английском.

2. Является ли один из них выученным или вы владеете и тем, и другим с детства?

Русский — родной, английский — приобретённый.

3. Когда и при каких обстоятельствах вы начали писать на каждом из них?

На русском я начал писать, вероятно, потому, что меня не отдали в детский сад, и бабушка говорила мне «сядь порисуй», когда я жаловался на скуку, а рисовать я не умел, а скучно было довольно часто.
На английском я начал писать на уроках танаха, чтобы повысить пафос сальных любовных записочек, которыми я бросался в одну девочку в израильской школе. К тому же, если бы такая записочка попала в руки училки, она бы смогла её понять, а это дополнительный thrill.

4. Что побудило вас писать на втором (третьем, четвертом…) языке?

Когда объект желания превратился в чёрно-белую фоточку в выпускном альбоме, либидинозный пафос творческого письма на английском языке приобрёл некоторую самостоятельность, выжил и превратился в сладостную необходимость.
Письмо — это несколько усложнённый процесс чтения; английскую/англоязычную литературу, прочитанную (и непрочитанную) в детстве мне было угодно годами освобождать от душного костюма, в который её облачала «советская школа перевода». Чтение на неродном (этот эпитет кажется мне теперь неприличным) языке это непосредственно творческий процесс, когда человеку, уверенному, что он гуляет по парку, нужно поднять обе ноги и поплыть. Когда это случилось — все голые, и можно плодиться и стыдиться.

5. Как происходит выбор языка в каждом конкретном случае?

Не могу сказать, потому что пытаюсь понять, что в этом случае обозначает слово «выбор», и запутываюсь.

6. Отличается ли процесс письма на разных языках? Чувствуете ли вы себя другим человеком\поэтом, при переходе с языка на язык?

Другим человеком ни в коем случае. Не могу сказать, что эти различия более существенны, чем непосредственные ситуации, в которых я работаю над текстом — вот это стихотворение я придумал в электричке и писал потом в грязной квартире, а это начал во время совещания и быстро дописал на кладбище домашних животных в Штеглице. Какое из них на котором языке?

7. Случается ли вам испытывать нехватку какого-то слова\понятия, существующего в том языке, на котором вы в данный момент не пишете?

Случается. Это очень неприятно, потому что обозначает для меня, в общем, подспудную ошибку, как будто я позвонил маме и полтора часа объяснял ей, как бюджетировать оптовые закупки стальных форсунок.

8. Меняется ли ваше отношение к какому-то явлению\понятию\предмету в зависимости от языка на котором вы о нем думаете\пишете?

Перевод творческого текста, как показывает практика, возможен, но текст должен ему противостоять. Отношение к словам в нём первично, языковая форма отнимает у денотатов смыслы, присваивает их, отсылает явления, понятия и предметы на задний план. Иначе говоря, слова здесь не являются ярлыками для вещей и понятий, а скорее, наоборот. Так что да, меняется, но непонятно, что.

9. Переводите ли вы сами себя с языка на язык? Если нет, то почему?

Нет. Не достиг величины, вероятно. К тому же, я же выше там наговорил про переводы всякого, и про ярлыки и смыслы. Но если поступит социальный заказ, то я готов переводить!

10. Совмещаете ли вы разные языки в одном тексте?

Совмещаю, да. Потом неудобно как-то, но что ж с того. Если надо совместить, то нет причины этого не делать.

11. Есть ли авторы, чей опыт двуязычия вдохновляет вас?

Я думаю, Элиот меня вдохновляет. Он сказал, что мог бы писать (и) по-французски, но пришлось выбирать, чтобы достичь великих высот. Я смотрю на себя в зеркало и проверяю: достиг ли я таких высот, чтобы выбор стал необходимым? Не достиг.

12. В какой степени культурное наследие каждого из ваших языков влияет на ваше письмо?

Русское культурное наследие влияет на меня, как пёстрая птица за окном на автора путевых заметок, который сидит в поезде с листком бумаги и тужится. Это веская услуга, почти просветление, сандалия, возложенная на голову и взгляд в окно. Не исключено, что если б не эта птица, он сгрыз бы свой карандаш и отравился или стал бы упаковщицей номер пять из глупой коробки конфет.
Английское культурное наследие для меня первопричинно. Как говорила моя мама, когда ставила перед моим молодым организмом тарелку с едой: “кушать – надо!”
(Хочу заметить, что ответ на этот вопрос мой спеллчекер считает записанным на английском языке и, соответственно, неверным от начала до конца.)

Салим Бабуллаоглу : Səlim Babullaoğlu

In Uncategorized on 04.06.2021 at 23:55

Ev qızından  «Feşn» maqazinə eksklüziv

Bizim paltarlarımız bədənimizi, yəni bizi daha çox gizlətməkçündü,
zərbədən, təcavüzdən, soyuqdan, istidən qorumaq üçün deyil.
Mən onları günaşırı yuyub ipdən asıram, mən onlara bələdəm.
Bəs, görəsən köynəyimizin və sol döşümüzün altında gəzlənən,
hər gün litrlərlə qaniçən ürəyimizdən keçən pis niyyətlər nə olsun?
Onları kim, necə, harada və hansı sabunla yusun?
Mən günaşırı bütün bunları və kiçik qardaşımı düşünərkən,
bu allı-güllü paltar sırasında ağ bayraqlar da asıram,
İstəyirəm ki, küləklər paltarların
təmizlik, saflıq və məğlubluq qoxusunu,
Onların bizi daha çox gizlətdiyini, qorumadığını bütün aləmə çatdırsın.


Интервью домохозяйки для «Фэшн» магазин

Наши одежды тела наши, то есть нас в большей степени скрывают –
от ударов, от агрессии, от холода, и от жары не охраняют.
Я их через день стираю, вешаю, я их хорошо знаю.
А как быть злым намерениям в сердцах наших
которые литрами крови пьет ежедневно,
и скрывается в левой грудинке под рубашкою?
Кто, как, где и каким мылом их будет стирать?
Я через день, когда думаю об этом и о младшем брате,
в их пестрый ряд вешаю белые флаги,
хочу, что ветры всему миру донесли
их запах чистоты, влаги и поражения,
что они нас больше скрывают, а не охраняют.

автоперевод


Maskalı adamların himni

Kim oxuyar alnımızdakı sətir-sətir qırışları,
kim? Hansı dilçi, hansı xəttat?
Axı, bu yazılara baxan kimsə bu xətti tanımaz.
Göz yaşlarımız yalnız yanaqlarımızı suvarmaz, hətta
yanğımızı da yatırar ki, bunu siz
yenə də üzümüzə baxıb sezə bilməzsiniz.
Göz yaşımızla yuduq gözlərimizi, amma
kirpiklərçün fərq etmədi, onlar əvvəlki kimi
nə tozdan, nə qorxudan, nə pis nəzərdən
yenə qoruya bilmədilər bizi, qırpıldılar.
Kim duyar müşkülləri səyriyən gözümüzdən?
Ağrısını ürəyimizin üzümüzdən kim duyar?
Əgər ki, bu sualların cavabı yoxdursa,
nədən üzümüzü görsün adamlar?
Əgər üzümüzə öyrəşənlərin sayı çoxdusa,
bəlkə onu arada gizlətməkdə lüzum var.
Kim bilir bəlkə elə bizim özümüz də
arada güzgüyə baxanda çaşmalıyıq,
bəlkə, biz də özümüzə arabir özgə üzüylə baxmalıyıq…


Гимн людей в масках

Кто прочтет наши морщины во лбу по строкам,
кто? Какой филолог? Какой каллиграф?
Ведь из видевших эти записи никто не знаком с этим почерком.
Слезы ни только оросили щеки наши, и даже утолили жажду,
Но вы, лицезрев нас не почувствовали это никак.
Слезами мы очищали глаза, но ресницам все равно,
они, как и прежде не охраняли нас от пыли, от страха, от сглаза,
закрывались, как и прежде.
Кто почувствует беды из дерганных наших глаз,
кто почувствует боли сердца из лиц наших, кто?
И если нет ответов на эти вопросы,
зачем людям то надо наше лицо?
И если много тех, кто привык лицам нашим,
может вправду есть надобность их иногда скрывать?
Кто знает, может и мы сами
иногда смотрев в зеркало должны опешить,
может быть и мы иногда
на самих себя должны посмотреть лицами чужими…

автоперевод


И т.д.[*]

Лампа освещает потолок.
Часы молчат, да только дождь, да в ней и толк,
под фонарем перед окном промокшая кошка
умирает участью знакомой и т.д.

Прозябать мне без дела надоело.
Безделье есть мое лежащее тело,
вялость которого в апреле смело
говорит об отсутствии глагола и т.д.

Хотите правды? Я устал, и все.
Устал, и все! Хотите правды, ну что ж,
скажу, что я устал оттого, что вы хотите,
а теперь катитесь и т.д.


Və sair və ilaxır…

Tavana işıq salır yenə lampa həvəssiz,
Saat susursa da bax, əsas yağışdı yağır.
Pəncərəmin altında pişik islanır, səssiz
ölür tanış ağrıyla və sair və ilaxır…

İşsiz-gücsüz əsnəmək təngə gətirib məni.
Bu apreldə işsizlik üfiqi bədənimin
bezgin bir halıdır ki, yoxluğunu feilin
ürəklə xatırladır və sair və ilaxır…

Həqiqət istəyirsiz?! Yorğunam, dedim axı.
Yorulmuşam, vəssalam. Həqiqət bu, doğrusu
yorğunam çünki daim siz nəsə umursunuz.
İndi isə rədd olun və sair və ilaxır…

[*]  Стихотворение написано на русском языке, перевод был сделан для французского журнала  La Traductière


Благодарность

отцу и матери

Сытость порождает серость в быту;
быт поражает личность с тыла, и ты,
усталый следопыт слов, а точнее рифм,
понимая, что не важен твой улов, и никакой Серафим,
не говоря, уже о Музе, тебе не поможет,
и мир не изменить- остываешь. Ах, будь ты помоложе,
ты бы стал другим- сытым, серым, может быть волком…

Но что-то было в слове, что ты в первый раз
понял это, лицезрев, ту даму, маму, чей рассказ
«О волке и ягненке» тебя и остановил;
и ты прибежал к отцу, который силы свои оставил
за дверьми, в борьбе с волками,
неважно сколько ног, хотел спросить: «Отец, а мы…»
Отец-то спал, уже грезил, что сын их стал
человеком… А Господь все видел, слышал, знал.


Если…

Если прошлое осталось в прошлом,
то, почему он не может делать шаг?
Выходит, новое – не новое,
и будущее невозможно испробовать натощак,
ибо жизнь досыта вскормлена судьбой.

 


ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ «ДВОЕТОЧИЯ»:

1. На каких языках вы пишете?

Я пишу на азербайджанском языке, то есть на родном, и считаю себя исключительно азербайджанским поэтом. Но были и русские стишки, если выражаться словами Иосифа Александровича.

2. Является ли один из них выученным или вы владеете и тем, и другим с детства?

Думаю, русский язык для меня выученный язык, но с этим языком я знаком с самого детства. Ибо, отчасти, я советский человек. Я из интеллигентной семьи, родители мои инженеры, с широким кругозором, большие почитатели книг, я бы даже сказал, с литературными навыками. Помню, у нас дома, наряду с отечественными литизданиями, была и «Иностранная литература» (кроме других русскоязычных и нелитературных изданий, таких, скажем, как «Огонек» и т.д.). С другой стороны, нам с первого класса преподавали русский язык, как и во всех, наверное, советских школах.  А потом, в выпускных классах, да и в студенческие годы, русский язык стал важным атрибутом моей жизни. Именно тогда я стал делать первые переводы из русской поэзии. Многое из мировой литературы я читал и продолжаю читать на русском языке. Уже почти 25 лет я ежемесячно выписываю «Иностранную литературу». Но среда моя никогда не была русскоязычной.  Я не писал и особо не старался писать на русском языке.

3. Когда и при каких обстоятельствах вы начали писать на каждом из них?

Дедушки мои по материнской линии (дедушка и прадедушка) получили хорошее домашнее религиозное образование. Отлично знали, читали Коран, владели арабским языком, знали персидский, даже помню дедушка писал арабской вязью на азербайджанском языке (до тридцатых годов прошлого века таковой была вся наша письменность), я до сих пор храню некоторые его записи. А восточное образование и мышление, как таковое, испокон были поэзияцентричными. И они почти наизусть знали произведения многих азербайджанских и восточных классиков – Низами, Насими, Физули, Хафиза, Сэид Нигяри и многих других. Будучи совсем маленьким, я участвовал, то есть волей-неволей становился свидетелем их поэтических меджлисов, «симпосиумов». И всё благодаря дедушке, с которым был неразлучен. Даже помню куплеты, строфы, заученные тогда. Конечно, я еще не совсем понимал, что это стихи, а воспринимал как речь старших, знающих, знатоков. С годами понял, что это умозаключение не так уж и ошибочно в хороших примерах из мировой поэзии.

Первое же стихотворение я не написал, а надиктовал в глубокой ночи. Это было в 1978 году. В Пятигорске. Мы отдыхали там всей семьей. Отец повел нас в дом-музей Лермонтова, рассказал о трагической жизни поэта.  Мы взбирались на гору Машук.  И, впечатленный, я проснулся среди ночи, разбудил мать и попросил ее записать мои слова. Я все это смутно помню, передаю это вам на основе рассказа покойной матери.  Тогда еще я не ходил в школу. Спустя год мне предстояло пойти в первый класс, я перебрался в отчий дом и впервые увидел огромное скопление книг. Библиотеку таких размеров мне не доводилось видеть ранее. Отец и мать, как я уже говорил, были заядлыми читателями. К тому же отец писал стихи. Порой очень хорошие. Все это, конечно, формировало меня в дальнейшем.

4. Что побудило вас писать на втором языке?

До ноября 2000 года я по-русски только читал, нередко переписывался с коллегами, и, конечно, переводил поэзию, и русскую, и вообще с русского. Но произошел интересный случай. Я отчетливо помню это, поскольку тогда мой сын только-только научился ходить. Ему было 11 месяцев. Я взял его на прогулку, рядом с домом был парк. Мама одела его потеплее, и у комбинезона с задней стороны, у шеи, была эдакая застежка, чтобы ухватить малыша в случае чего. Дело было вечером. Я держал сына, он делал свои очередные робкие шаги, опадала желтая листва. И вдруг я почувствовал, будто некто ухватил меня за макушку (а может быть, у меня тоже была застежка у шеи) и приподнял. Я оказался в невесомости. И самое удивительное, по сей день помню: как будто в моем мозгу, или же в слуховом аппарате открылись, что называется, два канала: на один нашептывали (!) стихи на азербайджанском, а на другой – то же самое (!) стихотворение, но на русском. Синхронно, параллельно. Я замер, наверное, секунд на 20-30, испуг охватил меня. Мы с сыном тотчас вернулись домой. Конечно, в первую очередь я переложил на бумагу услышанное – и на русском, и на родном. На следующее утро, часов, эдак, к пяти-шести, меня будто разбудили, именно разбудили. Я, как запрограммированный, взял листы, пошел на кухню и принялся писать. Часов, наверное, два, безостановочно. По-русски. Исписал листов 20-25. Это было длинное  стихотворение.  Так продолжалось дней 6-7, в различных обстоятельствах. Я шутливо называю ту пору чудной неделей своей жизни. Что это было? Ответов много. Не хочу вдаваться в подробности. Этот опыт в определенной степени не был зависим от меня. Я к этому руку не прикладывал.  Если не учесть, что вообще поэзия – это нечто спорадичное, или же спорадическое. В дальнейшем, только после этого, я стал писать некоторые статьи на русском языке, переводил свои стихи, и как-то задумался о написании стихов на русском языке. Если первый случай, или, если быть точнее, случаи не зависели от меня, то последующие моменты, в какой-то мере были связаны с чувством одиночества, отреченности, с некоей внутренней эмиграцией. Ведь, что такое эмиграция? Это, в первую очередь, изменение языковой среды, утрата, порой преднамеренная, если хотите. А причин для этого, наверное, у каждого пишущего человека найдется. Но со временем я утратил интерес к написанию стихотворений на русском языке, да, впрочем, и не только на русском. В целом, изменилось отношение к литературе.

5. Как происходит выбор языка в каждом конкретном случае?

Думаю, если стихи случаются, то язык сам выбирает поэта, фиксатора, если хотите. В иных случаях нами в большей степени управляют повседневные привычки. В одном из моих ранних русских текстов был такой момент: «Поэты, вы не создатели, несмотря на состав железа в крови, вы самые не железные антенны, вы всего лишь фиксаторы самые обыкновенные…»

6. Отличается ли процесс письма на разных языках? Чувствуете ли вы себя другим человеком\поэтом, при переходе с языка на язык?

Не думаю. Может быть, пишущему и хочется стать другим, чувствовать себя иначе. Но это невозможно. Даже если кто-то ощущает себя другим и утверждает подобное, на мой взгляд, он себя обманывает. А если поточнее, то, якобы ощущаемое это обновление всего лишь продукт процесса, как такового, независимого от языка. Можно посадить дерево и стать немножко другим.  Знаете, это как оптический обман. Ведь слова-это еще не совсем и не всегда смысл, не цельный смысл. Слово-как одежда, она обретает форму тела, но им никогда не становится. Речь идет, как правило, о поэтическом слове.

7. Случается ли вам испытывать нехватку какого-то слова\понятия, существующего в том языке, на котором вы в данный момент не пишете?

Нет, нехватку слов, как обозначение чего-либо, я не ощущаю. Скорее, наоборот. Расскажу еще об одном ощущении. Порой, выбираясь на улицу после долгого уединения или продолжительного  сна, я вместо людей, деревьев, машин и предметов вижу слова. Вот, скажем, идет навстречу знакомый, сосед, Хикмет, а мне он видится словом. То есть как бы его силуэт, оболочку заполняет слово. Или я не прохожу возле инжирового дерева, а прохожу возле слова «инжировое дерево» Ну и так далее. И эти видения приходят не на каком-то языке, они смыслы, начертанные прозрачным алфавитом. И в этом пейзаже, я вдруг ощущаю или вижу, что-то, кто-то идет/стоит, но и заодно отсутствует, должен быть, но нету.  Представьте себе полной словами бумагу, и вдруг, белые пятна. Ты знаешь, что за слово там «прячется», но этого слова не видно. Эдакий солецизм.

8. Меняется ли ваше отношение к какому-то явлению\понятию\предмету в зависимости от языка, на котором вы о нем думаете\пишете?

Я пишу на родном языке. Мой русский опыт незначителен. Но если рассматривать ваш вопрос в целом, понимаете, как мне кажется, есть первичные слова, со смыслом рожденные, скажем, как «мама», «дорога», «солнце», а есть производные, отпрыски: как «опекун», «асфальт», «лампа» и т.п. Что бы ни писал поэт, язык в стихотворении, да и в речи тоже, текст сам апеллирует на первичность. Поэтому изменение отношения в контексте вашего вопроса возможно, но только не потому, что какой-то язык имеет иные и большие возможности.  Не хочу придумывать форматы и формулы, но поэзия – она в какой-то степени производная утраты первичности, участь.

9. Переводите ли вы сами себя? Если нет, то почему? 

Да, порой приходится. Иногда просят стихи, и как можно быстрее. На английском, или русском языках, коллеги из разных стран. Порой друзья-переводчики из-за нехватки времени не могут успеть к сроку. К тому же я не Граф Монте-Кристо… Потому приходится заниматься автопереводом. Но бывают и доволько курьезные случаи. Недавно один французский литературный журнал попросил оригинал моего текста; они читали его на румынском, полагая,  что оригинал написан по-азербайджански. И я, оказавшись в безвыходной ситуации, принялся переводить себя на родной язык, а по сути, написал все сызнова.

10. Совмещаете ли вы разные языки в одном тексте?

Да, у меня есть такой опыт. Полилингвистический. Или билингвистический. Процесс иногда диктует свое.

11. Есть ли авторы, чей опыт двуязычия вдохновляет вас?

Поэты средневековья владели многими языками и творили на этих языках, но почти в обязательном порядке на греческом. Изучение греческого даже входило в школьную программу до первой половины прошлого века почти что во всех европейских учебных заведениях, насколько я знаю. Подобное бытует, или бытовало и на Востоке. В истории азербайджанской литературы, и в частности, поэзии, таких примеров предостаточно. Хагани, Насими, Физули слагали стихи на арабском и на персидском, кроме азербайджанского, тюркского. Они были великими поэтами не только азербайджанской литературы, но и всего мусульманского Востока, а сейчас становится очевидно, что и всего мира. Эти поэты даже в переложении (я имею в виду их иноязычное наследие) вдохновляют меня. Но не в плане многоязычия, а по своей глубине, близости к смыслу, первозданности.

12. В какой степени культурное наследие каждого из ваших языков влияет на ваше письмо?

Не знаю. Мне сложно судить об этом. Каждый современный человек вбирает в себя прочитанное. Я читал, читаю ежедневно и на других языках.

 

ИЗ АЛЬБОМА КНИЖНОГО МАГАЗИНА «КУРСИВ»

In ДВОЕТОЧИЕ: 35 on 28.02.2021 at 17:53

РИСУНКИ ИСРАЭЛЯ МАЛЕРА